Попутчики

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

20 июля 1954 г.

Милый Тим! Крещение состоится 1 августа, сразу после одиннадцатичасовой мессы в церкви Святого Розария на пересечении Первой улицы и Джером-авеню. Затем будет небольшая вечеринка, но до всего этого мы ждём тебя, маму и папу на завтрак. С тех пор как ты видел малышку в последний раз, она стала вдвое больше, и мама (которая, надо сказать, очень помогла) наконец-то решила, что может вернуться в Стай-Таун. Ночной плач ужасно раздражает Тома, что, в свою очередь, бесит меня (ведь его нет дома целый день, чтобы слушать её вопли), но, полагаю, мы справимся. (Говорят, что даже у Мэрилин М. и Ди Маджо бывают проблемы)[1]. Какое странное выдалось 4 июля! Когда вы приехали, я всё ещё не отошла от наркоза… Да уж, не совсем тот праздничный пикник, которого вы ожидали по прибытии из Вашингтона. Я и не думала, что всё случится на неделю раньше, но очень рада, что вы увидели Марию новорождённой! Нам не хватало тебя на Пасху и на День матери, и на День отца тоже. (Я скучаю по тебе всегда, братик. Или, правильнее сказать, «‎крёстный»!) И даже 4-го… Сквозь тот морок, в котором я пребывала, всё же чувствовалось, что тебе не терпится попасть на паром, а потом — на Пенсильванский вокзал… Казалось, ты ждёшь возможности поскорее оказаться где-то далеко-далеко. Неделю назад мама сказала папе, что в последнее время тебя от всего мира как будто отделяет некая завеса, и это напомнило мне о той тонкой старой занавеске (ширме?) на сцене в аудитории церкви Святого Креста. Мама говорит, что ты наверняка утаиваешь от нас больше, чем рассказываешь в своих письмах. Бабушка Гаффни услышала этот разговор и перебила родителей криком: «‎Если Тимми захочет вам что-то рассказать, он расскажет!» Так расскажи же нам. Я не хочу давить и докучать, но ты мой маленький братик, а теперь ещё и крёстный Марии, и я за тебя переживаю. Подумай о том, чтобы открыться мне хоть немножко… Даже если ты стал важным государственным лицом. С любовью от Фрэнсис, Тома и Марии Лоретты. ХХХ P.S. Бабушка Г. говорит, что имя малышки «‎как у итальяшки». Странички письма Фрэнси, обмякшие от обеденной влажности, лежали на рабочем столе Тима. Понимая, что всё ещё не готов написать ответ, Тим сложил письмо и сунул его в левый карман брюк; правый был уже занят открыткой из Мэна: Хоукинс сообщил, что задержится там до 1 августа. Будучи крёстным отцом, Тим вряд ли мог пропустить поездку на Статен-Айленд в день крестин, но, по правде говоря, он отдал бы почти всё на свете, чтобы остаться в Вашингтоне, если бы ему только позволили приехать на улицу Ай для первого ночного воссоединения после разлуки. Приближающийся стук тростей Поттера и визгливый голос Томми Макинтайра заставили Тима поскорее убрать остатки сэндвича в вощёную бумагу. Вернувшись с закрытого обеденного заседания подкомитета, сенатор и Томми привели за собой в офис небольшую свиту репортёров, среди которых затесался и Кеннет Вудфорд. — Пулитцеровскую премию! — воскликнул Томми. — Пускай дадут Пулитцеровскую премию первому фотографу, заснявшему, как Кон отдаёт честь Цвикеру! На плановом заседании подкомитета по расследованию докладов о подрывной деятельности на оборонном предприятии в Бостоне демократы перехватили повестку дня, и Поттер, поддержав их голосом, создал большинство 4-3, добившееся отставки Роя Кона. Теперь ожидалось, что тот приступит к давно отложенной военной службе в Национальной гвардии в лагере Килмер — под командованием того самого генерала, которого Маккарти ещё в феврале объявил «‎не достойным ношения военной формы». На секунду мысли Тима с ностальгией вернулись к генералу Эйрли и прочим высокопоставленным военным, которых мистер Уэлч обычно собирал в зале заседаний, но очередной взрыв ликования Томми вывел его из задумчивости. — Теперь Дэйв и наш мальчик Рой будут ходить в одинаковых хаки! — провозгласил тот. Вопреки его веселью, сенатор Поттер постарался сохранить достоинство и завершил своё интервью Вудфорду, подчеркнув «‎важность возвращения к серьёзным расследованиям, в которых будут уважать права людей и одновременно раскрывать правду. Знаете ли, мистер Вудфорд, коммунисты существуют на самом деле». — Раз уж вы признаёте их существование, означает ли это, что вы также готовы признать коммунистический Китай? — поинтересовался Вудфорд. Поттер выглядел озадаченным. — Вот умник, — заметил Томми. — Нельзя винить меня за попытку, — в тон ему ответил Вудфорд, закрыв блокнот и пропустив двух других репортёров в кабинет Поттера, куда сам заходить не собирался. — Их становится всё больше, — сказал Тим, осознав, что остался с Вудфрдом наедине. — Я имею в виду коммунистов. — Благодаря таким журналам, как «‎Зэ Нэйшн»? — Ну, да, вообще-то. Похоже, теперь нам придётся признать ещё двенадцать миллионов в Индокитае. Мирная конференция в Женеве, последовавшая за победой коммунистов в Дьенбьенфу[2], едва не расколола Вьетнам надвое. — Ты говоришь о тех двенадцати миллионах человек, которые несомненно были бы гораздо счастливее и свободнее под властью французов? — Ага, о них, — ответил Тим, пытаясь безмятежно улыбнуться. — О тех самых, для которых Молотов создаёт новую страну. — Две новых страны, — напомнил ему Вудфорд. — Верно. Корея, Германия, Китай, теперь Вьетнам. Такие большие куски, а коммунисты всё равно не наедаются. — Коммунисты эвакуируют Южный Вьетнам в течение десяти месяцев, — сказал Вудфорд, цитируя данное в Женеве обещание. — Но вы же в это не верите, правда? — спросил Тим. — Или в то, что они тем временем перестанут убивать французских священников? — Не тех, кто это заслужил. Тим покачал головой и включил радио — не демонстрируя обиду и злость, а лишь давая понять, что не может больше продолжать этот разговор. В эфире звучал голос Роя Кона, рассказывавшего о том, как тяжело пришлось его родителям в Бронксе за последний год. Сенатор Поттер, чью речь записали десятью минутами ранее, желал ему всего наилучшего. Заявление из офиса Маккарти, только что опубликованное и теперь зачитываемое диктором, звучало не так снисходительно: «‎Отставка Роя Кона должна принести огромное удовлетворение коммунистам и попутчикам. Клевета и давление, которым он подвергается, ясно показывают, что деятельный антикоммунист не сможет долго продержаться на вашингтонской сцене». Вудфорд улыбался, слушая эту формулировку, которая вскоре могла бы стать эпитафией Маккарти самому себе. В дверь заглянул его коллега из «‎ЮЭс Вик». — Спускайся. Фландерс начинает речь. Вудфорд жестом пригласил Тима пойти с ним на галерею. — Но кое-что мы все поддерживаем, правда? Всё ещё сомневаясь в целесообразности порицания, Тим, тем не менее, был рад перемирию и согласился сопровождать репортёров. Он зашагал в ногу с Вудфордом и, пока они шли по коридору, размышлял, почему его так странно тянуло к этому провокатору из левого крыла. На галерею набилось ещё больше народу, чем в зал, но на ковре перед прессой и зрителями собралась совсем немногочисленная группа демократов, опасавшихся, возможно, показаться слишком уж рьяными. Однако вскоре риторика превозмогла. Фландерс предложил коллегам рассматривать «‎сенатора как фюрера», даже если данная роль досталась Маккарти «‎без сознательного намерения с его стороны». Он также настаивал, что происходящее даёт Джо шанс изменить свои взгляды «‎в духе христианского милосердия». — Видишь, — прошептал Тиму Вудфорд, — даже священники это одобряют.

—

— Пол говорит, что в Сент-Луисе выше тридцати восьми градусов. — Полагаю, нам негоже жаловаться, — сказал Тим. Мэри Джонсон, которой пришлось уговаривать его снять пиджак из жатого хлопка, взбила куриный фарш на сковородке и не согласилась. — Ой, конечно же мы можем пожаловаться. — Разве в Новом Орлеане не бывает ещё жарче? — спросил Тим. — Там умеют создавать прохладу и тень. Раньше мы по полдня проводили в полумраке за закрытыми ставнями. Мэри смотрела, как он расставляет тарелки и раскладывает салфетки, и с сожалением думала о том, что и он проведёт половину жизни так же — прячась в тени. Тим немного напомнил ей Лона Маккалистера[3] — невысокого и милого актёра, целовавшего Кэтрин Корнелл в «‎Солдатском клубе» — который только что, в тридцать лет, завершил свою карьеру. В этот момент Мэри чувствовала себя той самой великой мисс Корнелл или, по крайней мере, «‎Нашей мисс Брукс»[4], хотя была всего на несколько лет старше Тима. — Ты получал от него вести? — спросила она, поддавшись внезапному порыву. Тим оживился, словно они решили сразу перейти к десерту. — Открытку из Бар-Харбор, — ответил он и полез в карман.— «‎Дорогой Скиппи», такое прозвище он мне дал, «‎здесь ничего не происходит, кроме выхода газеты «‎Бакпост», но даже в ней всё ещё восхваляют Гражданина Костыля». Так он называет моего начальника. «‎Я вернусь не раньше первого числа, а к этому времени на каждом окне дома 2124 по улице Ай будет установлен кондиционер. Заходи в гости, когда понадобится отлепить этот твой скапулярий от вспотевшей кожи. Кстати, телешоу Шина не транслируют в наших местах, поэтому матери придётся ещё какое-то время страдать в тисках Реформации. ХФ!» Когда Тим закончил читать, на его лице Мэри заметила смущение: не потому, что в открытке оказалось слишком много личного, а потому, что там было ничтожно мало. Где же слова «‎любовь» и «‎жаль, что тебя нет рядом», или хотя бы двусмысленная шутка о маяке, изображённом на лицевой стороне? Скапулярий мог бы намекать на близость, но умеренную, контролируемую и нормированную — не столько страхом перед любопытством почтальона, сколько опасением за жаждущее нежности сердце мальчика. Чтобы дать Тиму возможность выразить чувства, ей пришлось заставить себя сказать хоть что-то, провоцирующее на откровенность: — Ты, наверное, скучаешь по нему. Лицо Тима моментально озарилось благодарностью, пусть он и не произнёс в ответ ни слова. — Нам в офисе его тоже не хватает, — услужливо добавила Мэри. — Хотя он, разумеется, невыносим. — Да, он такой, — подтвердил Тим, чей смех прозвучал скорее нервно, чем расслабленно. Словно вспомнив о манерах и о том, что удовольствие следует разделить с собеседником, он спросил: — А Пол тоже невыносим? На секунду Мэри задумалась. — Пол… Я бы сказала, очень… выносим. Тим улыбнулся. — Это такой комплимент? — Может быть. Она произнесла это с заметным южным акцентом, чтобы повеселить его, но одновременно понимая, что на сам вопрос ей отвечать бы не хотелось. — Ладно, — сменила тему она, — рагу наконец-то горяче́е, чем воздух в этой комнате. Мэри налила себе ледяной воды, а Тиму — стакан молока. Он быстро протянул руку, как будто к звонящему телефону. — Это он рассказал тебе? В смысле, о молоке. — Да, — кивнула Мэри, радуясь, что осчастливила его такой мелочью, хотя, если уж быть честной, Фуллер, возможно, не слишком скрывал существование этого мальчика в своей жизни, однако о нём самом никогда особо не распространялся. За единственный проведённый с Тимом вечер Мэри уже зашла настолько далеко, насколько была способна. У неё не осталось больше сил продолжать разговор о Фуллере и уж тем более — о Поле. Но о чём ещё она могла бы расспросить Тима? Он обладал меньшими амбициями, чем любой другой молодой человек, встреченный ею в Вашингтоне, но при этом у него уже было дело всей жизни — призвание, как она полагала, — и заключалось оно в Хоукинсе Фуллере. — Что ж, — вздохнула она, решив вернуться к злободневной теме, и задала вопрос, который прозвучал не так удачно, как мог бы: — Как думаешь, армия сделает из Роя Кона настоящего мужчину?

—

Пианист в баре «‎Сэнд» начал играть «Одним волшебным вечером». Тим заказал бутылку пива «‎Сенаторс». Он не помнил, какое именно пиво производила семья жениха Мэри, но это казалось вполне сносным. Хоукинс пару раз упоминал это заведение в присутствии Тима, и тот решил прогуляться сюда поздним вечером, выйдя после ужина от Мэри. Как бы ни было волнительно беседовать с ней о Хоукинсе — и какую бы благодарность он ни испытывал за позволение говорить о нём — по завершении трапезы Тим чувствовал себя неким лабораторным образцом, объектом изучения и жалости. Похоже, Мэри и сама это осознавала и искренне пыталась держаться как можно естественнее, что, в свою очередь, лишь усугубляло ситуацию. Прощаясь с Тимом, она извинилась за неловкость и выразила надежду, что этот ужин можно считать их «‎первым опытом», тем самым вновь нагнетая атмосферу научного исследования. И сколь бы приятным человеком она ни была, Тим почувствовал облегчение, оказавшись на улицах Джорджтауна, а затем, полчаса спустя, — придя сюда, в бар на Томас-Сёркл. Это место приближало его к Хоукинсу, как приблизил бы запах одной из его рубашек, если бы Тиму позволили войти в квартиру на улице Ай в отсутствие хозяина. Сидевший через два стула худощавый мужчина с крашенными волосами и выщипанными бровями кивнул ему. Тим кивнул в ответ и, не имея опыта походов в бары в одиночестве — а уж тем более в такие бары — тут же забеспокоился, что подал знак, который можно было бы истолковать неверно. Как только ему вручили бутылку пива, он встал, чтобы отойти и выпить её у стены в другом конце зала. Но мужчина с выщипанными бровями покачал головой и указал на табличку за барной стойкой: ТАНЦЫ И ВЫНОС НАПИТКОВ В ЗАЛ ЗАПРЕЩЕНЫ. Тим беззвучно поблагодарил, и как раз в этот момент друг мужчины вернулся из уборной. — Ты всё же рехнулся, — упрекнул тот, возобновляя спор, который они, видимо, вели до этого. — Повторяю ещё раз, — сказал его более крупный друг, — я не претендую на повышение. — Ты работаешь в Министерстве внутренних дел, Дональд, а не в Комиссии по атомной энергетике. Чтобы удержать их от взаимных нападок, бармен начал напевать «Не заслоняй мне путь»[5]. — Расследования всё ещё ведутся, — сказал Здоровяк, как его наверняка окрестил бы Хоукинс. Похожий на фею парень закатил глаза и промолчал. — Есть генеральный список, — продолжал Здоровяк, — таких, как мы. — Ничего подобного, — заявил Фея. — Веди себя прилично, — предупредил его бармен. — Он тут папочка. Оставив свои напитки на стойке, пара направилась к музыкальному автомату. Пианист только что ушёл на перерыв, поэтому они заплатили пятицентовик за «‎Как высока луна»[6]. Мускулистый бармен с обветренной кожей ткнул пальцем в Здоровяка и, обращаясь к Тиму, заметил: — Похоже, раз уж он уже выбрался из Рич-Сквер, Северная Каролина, то можно думать, что и повышение ему ни к чему. А ты откуда? — Из Нью-Йорка, — ответил Тим. — Эх, — вздохнул бармен, — тяжёлый случай. Тим догадался, что это значит: нет города ещё больше, куда он мог сбежать, нет такого безымянного убежища, где он мог быть самим собой и наконец расслабиться, в чём так очевидно нуждался. В противоположном углу зала худой темнокожий парень что-то пытался доказать своему белому другу: — Ты же знаешь! Из чёрной тафты со складками! Качнув головой, бармен подал знак вышибале выдворить перевозбуждённого посетителя. Тим не сумел скрыть некоторого облегчения и, возможно, даже мыслей о том, что избавление от присутствия кого-то излишне женственного было справедливым. Он знал, что бармен видит его тоску по нормальной жизни и возможности поверить, что он всё ещё вписывается в окружающий мир. — Лет десять назад здесь было веселее, — заметил бармен. — Каждый вечер приходили солдаты всех мастей и видов. Тим до сих пор не отыскал в себе смелости заговорить, и бармен предпринял очередную попытку развязать ему язык: — Дай-ка угадаю. Он женат. Или то здесь, то там? Тим тихонько засмеялся. — Бинго! — обрадовался бармен, отходя, чтобы приготовить чей-то коктейль. — Расслабься немного, сладенький, — сказал он напоследок. — Но будь осторожен с теми, с кем разговариваешь. Тим задумался над этим советом. Мог ли кто-то действительно навредить ему? Неужели и правда существует так называемый генеральный список? Возможно ли, что, например, темнокожий парень или фея с выщипанными бровями и в самом деле были информаторами? Он задержался в баре ещё немного. По пути домой, проезжая в вагоне трамвая мимо здания «‎Стар» на Пенсильвания-авеню, Тим высунулся из окна, чтобы ополоснуть руки каплями дождя, оставшимися на стекле. Затем он вытер ладони носовым платком, боясь размазать чернила на открытке Хоукинса, которую снова вытащил из кармана.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Тут речь идёт о Мэрилин Монро и её супруге, бейсболисте Джо Ди Маджо, брак с которым был заключён в январе 1954 г и продержался всего лишь 9 месяцев. [2] Битва при Дьенбьенфу (фр. Bataille de Diên Biên Phu) — сражение между французскими войсками и армией Объединённого национального фронта Льен-Вьет, произошедшее в марте-мае 1954 г. Считается решающим сражением Первой Индокитайской войны, определившим поражение французских колониальных войск в регионе. [3] Лон Маккалистер — американский актёр кино и телевидения середины ХХ в, амплуа — «кроткие, тихие, благородные, добрые, нежные сельские юноши». Лон был простодушно привлекателен, и это сделало его любимцем семейной аудитории. Но в конечном счёте его неизменная мальчишеская внешность и низкий рост стали помехой для более зрелых ролей. Лон также был геем, и одной из причин, по которой он завершил карьеру, стало желание быть самим собой без прицела фотокамер. [4] Эти персонажи представляют собой не особо юных и уже умудрённых опытом женщин, например, мисс Брукс была школьной учительницей. [5] «‎Не заслоняй мне путь» (Don't Fence Me In) — известная американская песня, написанная в 1934 г для мюзикла «Прощай, Аргентина», который так и не был снят. Музыка принадлежит Коулу Портеру, а слова были написаны Робертом Флетчером и самим Портером. [6] «Как высока луна» (How High the Moon) — джазовый стандарт на слова Нэнси Гамильтон и музыку Моргана Льюиса. Впервые прозвучал в бродвейском ревю 1940 г «Двое на шоу», где его исполнили Альфред Дрейк и Фрэнсис Комсток.