Попутчики

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

8 сентября 1954 г.

Защита Джо Маккарти от общественного порицания начала разворачиваться прямо с утра, но, похоже, талантливый молодой адвокат сенатора Эдвард Беннетт Уильямс тратил слишком много сил только на то, чтобы утихомирить своего клиента. Что же касалось обвинения Маккарти в оскорблении генерала Цвикера во время февральских слушаний в Нью-Йорке, Уильямс пока предоставил лишь показания продавца, заглянувшего на короткое открытое заседание в тот день и сообщившего, что слышал, как генерал Цвикер шёпотом назвал младшего сенатора от Висконсина «сукиным сыном». И это, как теперь подразумевалось, оправдывало всё, что последовало далее. В слушании по делу о порицании объявили обеденный перерыв, поэтому Тим уменьшил громкость радио на своём столе и доел сэндвич. Он посмотрел в окно на лужайку Капитолия, всё ещё усеянную ветками деревьев, поваленных на днях ураганом «Кэрол»[1]. Маленькое кухонное окно Мэри Джонсон, у которого Тим привык сидеть во время долгих и трудных бесед о Хоукинсе Фуллере и Поле Хильдебранде, из-за штормового ветра лишилось стекла, но в квартире Хоукинса, где Тим провёл самые жуткие часы урагана, восприятие творящегося снаружи кошмара притупляли громкие гул и грохот нового кондиционера. Прибор, который Хоукинс так расхваливал, никогда не выключался. — Мы делаем это просто чтобы согреться? — со смехом поинтересовался Тим, когда они занимались сексом в одну не по сезону прохладную, но всё равно кондиционированную ночь. — Это всегда главная причина, — ответил Хоукинс, не прояснив, имел ли он в виду собственную низкую эмоциональную температуру или тщетность усилий всего человечества. За последний месяц Тиму пару раз позволили остаться на ночь. В таких случаях Хоукинс подолгу прижимал его к себе, якобы спасая от холода кондиционера. Но даже несмотря на это, вечеринка миссис Месты была последним разом, когда они вместе появлялись на людях, и Тим по-прежнему знал, что ему нельзя приходить без предупреждения, приносить с собой еду или отвечать на телефонные звонки. — Что ж, — объявил Томми Макинтайр, забегая в офис, — руки старины Джо прямо тряслись, когда он приносил присягу. Тим снова включил радио; перерыв закончился, и теперь, раз уж подсудимый настоял на даче показаний, никто не смог бы заставить его молчать. — Как жаль, что в нашей республике есть и другие дела! — воскликнул Томми, чей восторг от мучений Маккарти не иссякал. — Но твой друг, мистер Фуллер, зайдёт сюда чуть позже совсем по иному поводу. — Мой друг? — рефлекторно переспросил Тим, невольно солгав. — Придёт со своим начальником, Мортоном. Этот великий Солон, — Томми ткнул пальцем на кабинет Поттера, — снова у них на повестке дня. Должно быть, все обеспокоены блестящим предложением лидера нашего большинства разорвать отношения с Россией. — Уходя, Томми опять вспомнил о Фуллере: — Просто подумал, что тебе хотелось бы знать. Предвкушение приносит удовольствие. Хоукинс и мистер Мортон прибыли в кульминационный момент показаний Маккарти о генерале Цвикере. Начальник Бюро по связям с Конгрессом отправился к Поттеру один, а Фуллер сел на край стола Тима и стал слушать радио. — Вы сказали «не достоин носить форму»? — спросил Эдвард Беннетт Уильямс. — Нет, — ответил Маккарти, — я сказал, что он не достоин носить форму генерала. Тим хихикнул. — Иезуитам бы это понравилось, Хоук! Фуллер улыбнулся. Глядя на него, Тим пытался представить себе Хоукинса через много лет: как он курит трубку после ужина, когда они вдвоём сидят возле радио. Тим знал, что эта фантазия нелепее любого самого невероятного сюжета в «Мистере Кине», но позволил ей согревать себя, пока в эфире продолжались споры о форме Цвикера. Тим вспоминал старые военно-морские мундиры Хоукинса, висящие в шкафу на улице Ай; пару раз он испытывал желание их надеть, но не для того, чтобы разделить божественный облик их настоящего владельца, а чтобы примерить на себя простую роль нормального мужчины, героя кино и журнальных обложек — образ из его собственных воспоминаний о Второй мировой войне, пока ещё лишённый всякого сексуального подтекста. Лет десять назад здесь было веселее. Каждый вечер приходили солдаты всех мастей и видов. Раздался резкий свист Томми Макинтайра. Не обращая внимания на беседу Поттера с Мортоном, он вернулся в приёмную и прибавил громкость. — Так что, вы ужинаете сегодня вместе? — Нет, — поспешно ответил Тим. — Хорошо, — сказал Томми, поворачиваясь к Хоукинсу. — Мне нужно, чтобы мистер Лафлин поужинал со мной. — На здоровье, — процедил Фуллер. Этот ответ, каким бы небрежным он ни был, всё же подразумевал данное Хоукинсом разрешение и будоражил Тима весь долгий день после того, как посетители ушли. Он всё ещё чувствовал нервную гордость от этого разговора, когда они с Томми приехали в «О’Доннелл» на улице И. Они заказали филе камбалы, хотя до пятницы оставалось ещё два дня[2], и Томми начал разговор с новости о том, что Говард Рашмор, бывший коммунист, недолго занимавший пост аналитического руководителя подкомитета, только что стал редактором журнала «Конфидэншиал». — Он всё время продвигал историю о миссис Рузвельт и её чёрном шофёре. Хм, может быть, эта легенда о любви наконец-то увидит свет! Тим пялился на зубцы вилки, осознавая, что скоро Томми доберётся до истинной причины их прихода сюда. После долгой паузы тот спросил: — Знаешь, как он потеет, когда ходит? Тим понял, что Томми говорит о Поттере. — Да. — Он потел даже тогда. За годы до того, как потерял ноги. Я видел, как он потел в тридцать восьмом. О, я знаю мистера Макинтайра уже очень много лет. — В те годы он пытался ухаживать за Лоррейн, — продолжал Томми. — Её старик торговал рыбой и считался большой шишкой в городе, поэтому Чарли ничего не добился. Его отец был фермером, выращивал картошку, а сам он работал на консервном заводе, чтобы оплатить обучение в Государственном педагогическом колледже в Ипсиланти. Хотел поступить на юридический, но денег не хватило, поэтому в итоге стал соцработником в Чебойгане. — Томми допил свой «СевенАп». — Мне кажется, он потел и от адского напряжения, и от унылых, но настойчивых попыток выложиться на полную. Помню, увидел его как-то днём из-за большого пустого контейнера на улице Гурон. Лицо у него было мокрое. — Что вы там делали? — Спал. Жил. Тогда я впервые оказался, как говорят в народе, на самом дне, хотя именно в Чебойгане не утонул ни разу. Прилип к рыбным кишкам на тротуаре. Взглядом он дал понять, что Тиму не следует задавать вопросы. История должна была прийти сама. — Я работал репортёром в трёх газетах Детройта, по крайней мере, когда не пил. Но к тому моменту я находился в бесконечном запое с тридцать шестого, после того, как немного поработал на губернаторскую предвыборную кампанию, уже не помню чью. Вообще ничего не могу вспомнить о тех временах, кроме того, что меня довольно сильно избили какие-то парни с другой стороны. Он велел официанту принести Тиму второй коктейль «Олд Фэшн»[3]. — И ещё один «СевенАп» для меня. Тим смутно понимал, что сегодня вечером ему придётся напиваться вместо Томми, который уставился на принесённый коктейль так, словно мог сорваться в любую секунду. — Да, — выдохнул он, грызя хлебную палочку своими жёлтыми зубами, — мы оба были достойными жителями Чебойгана, штат Мичиган. Он застрял в бюро социальной помощи и к моменту ухода на войну уже стал начальником. Но это случилось позже. — Томми хрустнул хлебной палочкой. — В тридцать восьмом он стал моим соцработником, хотя тогда это называлось иначе. — Он был к вам несправедлив? — спросил Тим, опасаясь разбудить гору, в недрах которой, как он теперь сообразил, всегда дремал вулкан эпической, древней вражды. — Он был справедлив, как судья Харди[4]! — воскликнул Томми, смеясь. — Нет, позволь прояснить. Он был справедлив ко мне. — Его покрытое пятнами лицо исказилось от гнева. — Но не к ней. Тим уже понял, что речь идёт не о будущей миссис Поттер. — Энни Ларчвуд, — сказал Томми. — Она всё ещё жива, хотя едва ли осознаёт сей факт. Она тоже пьяница. Начала пить, когда её мужа, Майка — коммунистического активиста — вынудили уволиться. Стоит ли говорить, мистер Тимоти, что он тоже пил? Он бросил её по дороге в ад. Спился и умер. Я познакомился с Энни на его похоронах. Уточнение: я влюбился в неё на его похоронах. Голова Томми была подобна гранате. Тим изо всех сил пытался показать, что он внимательно слушает, как будто это могло помешать собеседнику выдернуть чеку. — Она жила на пособие, и вскоре деньги закончились. Чтобы получать их и дальше, она что-то там подделала, и прямолинейный Чарли, который также вёл и её дело, положил выплатам конец. Но потом, в момент слабости, всё ещё страдая по дочери рыботорговца, он снова вернул ей пособие. После того как она согласилась с ним переспать. Презрение в голосе Томми было всеобъемлющим — оно касалось как нравственности Поттера, так и его конкретного проступка. — Она пошла на это и забеременела. Родила сына, которого Майк так и не смог ей дать. Этому сопляку в прошлом году исполнилось четырнадцать. Формулировка показалась Тиму странной. В прошлом году? — Когда я привёз его в Нью-Йорк, — добавил Томми. — Он мерзкий тип, но иногда приносит пользу. Допивай уже. На мгновение он словно не мог продолжать. В тишине Тим сделал пару маленьких глотков «Олд Фэшн», а затем спросил: — Но что заставляет вас так сильно ненавидеть Маккарти? Такой вопрос казался логичным; теперь, когда причины ненависти к Поттеру стали ясны, Томми мог перейти к другой глубокой обиде в своём сердце. Последовавшее объяснение было терпеливым, почти наставническим. — Все беды Энни Ларчвуд начались с травли её мужа-коммуниста, человека, гораздо более достойного, чем Маккарти или Цвикер. И все эти беды продолжались благодаря Чарли, этому мелкому слепому доброжелателю. Нет, — сказал он, заметив на лице Тима недоумение, — я вовсе не какой-то старый обиженный коммуняка с благочестивыми взглядами. На самом деле из меня вышел бы неплохой анархист; я так и сказал Вудфорду на днях. — Он подцепил вилкой второй и последний кусок рыбы. — Но прежде всего я пьяница, независимо от того, пью в данный момент или нет. Так же, как ты — католик, независимо от того, причащаешься или нет. Чего, подозреваю, в последнее время ты не делаешь. — Я ненавижу коммунистов, — пробормотал Тим, пытаясь сменить тему. — Ну разумеется, — с мягкой усмешкой ответил Томми. — А сенатор Поттер знает, что у него есть сын? — Сенатор Поттер знает то, что я ему говорю, — рявкнул Томми, прежде чем вернуться в режим душевного наставничества. — Да, я имел удовольствие сообщить ему эту новость, когда начал работать в его офисе. Скажем так, обладание этим знанием помогло мне сделать нашего Солона хоть немного полезным в отношении младшего сенатора от Висконсина. Томми залпом допил свой «СевенАп» и, постучав указательным пальцем по стакану, велел Тиму не забывать про «Олд Фэшн». — О, нельзя сказать, что ни у кого на меня ничего нет. Джо и наш мальчик Рой знают, что меня навязали Чарли господа-автолюбители, дабы направлять его голос на путь истинный. Да, я уже отработал на этих господ десять лет, как трезвый и порядочный человек, и в газетах, и на избирательных кампаниях. Все деньги откуда-то берутся, сенатор. Все люди откуда-то приходят. Тим вспомнил эту завуалированную угрозу, которую в тот мартовский день Маккарти подал Поттеру, словно протухшее мясо в сэндвиче дружелюбия. Томми наверняка услышал эту реплику из приёмной, где остался подождать. — Но Джо и Рой не знают, что я навязался Чарли также из личных побуждений. И они не подозревают, что у меня есть на них нечто гораздо более серьёзное, чему у них — на вас всех. Дальнейших объяснений в этот вечер не предвиделось. Тим потянулся за мятной конфетой, не отрывая взгляда от скатерти. — Почему вы рассказали мне всё это? — в конце концов спросил он. — Потому что увидел, как ты смотришь на мистера Фуллера. И знаю, что твоя жизнь будет отдана ему так же всецело, как моя была отдана Энни Ларчвуд. Я рассказал тебе это, потому что ты поймёшь. Томми отодвинул только что принесённый кофе и облокотился на стол. Его глаза светились безжалостным состраданием, давая Тиму понять, что с этого момента и в обозримом будущем, он будет находиться не только во власти Хоукинса, но также и Томми Макинтайра. — Мне уже пора, — слабым голосом проговорил Тим. — Заплатишь за такси, — сказал Томми, отказываясь от долларовых купюр Тима. — Я знаю, куда ты отправишься. Добравшись до улицы Ай с затуманенной коктейлями головой, Тим поднял взгляд и увидел, что в квартире темно. Он почти решился сесть на ступеньки и дожидаться возвращения Хоукинса в компании какого-нибудь будничного трофея, но, простояв несколько минут на тротуаре, вдруг почувствовал неожиданный мощный прилив гнева. В его воображении Хоук покачивался на поверхности чистого синего океана в своей идеально выглаженной военно-морской форме, в то время как самого Тима затягивало в поросшие водорослями глубины. Вопреки опьянению, он чувствовал в воздухе лёгкое дыхание осени. В свете уличного фонаря можно было различить слова на плакате: «Острожно! Дети переходят дорогу!» ТАНЦЫ И ВЫНОС НАПИТКОВ В ЗАЛ ЗАПРЕЩЕНЫ. Тим поднялся по ступеням и, войдя в вестибюль, снял с доски объявление, гласившее, что жильцы должны устанавливать кондиционеры под углом пять градусов к улице, поскольку в ином случае капли воды испортят ковры и просочатся в половицы. На обороте листа Тим написал записку, которую затем засунул в почтовый ящик Хоукинса: Ты говорил, что знание — страховка. Но от чего? От вероятности, что кто-нибудь окажется именно тем, кем показался сразу? От риска, что кто-то завладеет тобой? Ты никогда не будешь моим, сколько бы раз я ни пел «Ты принадлежишь мне»[5] в ванной. Но я — твой, и неважно, нравится тебе это или нет. После поездки на такси у него не осталось денег даже на трамвай. И поэтому он шёл домой пешком всю дорогу, километр за километром, мечтая петь в своих цепях, как море[6].

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Ураган «Кэрол» — сильный ураган 3й категории, длившийся с 25 августа по 1 сентября 1954г. в Род-Айленде, Коннектикуте и Массачусетсе, причинивший огромные повреждения и унёсший жизни 72 человек. [2] Рыбная пятница — католическая традиция воздерживаться от мяса млекопитающих. [3] «Олд Фэшн» (Old fashioned) — коктейль-апперетив на основе бурбона или ржаного виски, готовится в особом стакане «олд фэшн», названном в честь напитка. На дно стакана кладётся кусок сахара, добавляется капля биттера и немного содовой. Всё давится мадлером. Затем добавляется лёд и заливается алкоголь. Бокал украшают долькой апельсина и вишней. [4] Судья Харди — персонаж серии фильмов об Энди Харди, был человеком абсолютной морали и честности, суровым, но с добрым сердцем и остроумным чувством юмора. [5] «Ты принадлежишь мне» (You Belong to Me) — популярная романтическая баллада 1950-х гг, песня о разлученных влюбленных, впервые записанная певицей Джони Джеймс в 1952 г. [6] Отсылка к стихотворению Дилана Томаса из 8 главы, которое цитировал Томми Макинтайр.