Попутчики

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

10 ноября 1954 г.

Утром накануне Дня ветеранов в связи с необходимостью контролировать толпы как на восточных, так и на западных подступах к городу полиция округа Колумбия разделилась на две части. На одном берегу Потомака, на Арлингтонском бульваре, Никсон открывал Мемориал Иводзимы, а на Юнион-стейшн из поездов высаживались сотни пассажиров со значками «За Маккарти!» В руках они несли плакаты («Двадцать лет измены!» и «Джо знает!»), внезапно взмывающие вверх на платформе и реющие в воздухе вдоль всего пути на Капитолий. К одиннадцати часам утра коридоры здания Сената больше походили на зал заседаний во время партийного съезда. Дебаты по резолюции о порицании наконец-то начались, и, хотя казалось, что ситуация менялась в пользу сенатора Фландерса, сам он решил продолжать за закрытыми дверями. В здании Капитолия на рабочем столе Тима лежали два ярких предмета: отчёт в изумрудной обложке, подтолкнувший дебаты к голосованию, и огромная поздравительная открытка для сенатора Кеннеди, всё ещё восстанавливавшегося после операции на спине в Нью-Йорке. Испещрённая пожеланиями здоровья от остальных сенаторов, она теперь ждала подписи Поттера. К столу Тима, вздыхая, подошла мисс Кук. — Семья того цветного капрала здесь. В конференц-зале. Тим взглянул на часы. Как они и боялись, Поттер не успел вовремя вернуться с открытия мемориала. — План «Б», — сказал Тим, поспешив в раздевалку Палаты представителей, чтобы добыть оттуда конгрессмена Роудса. Капрал Джеймс Борум, молодой вашингтонец, поступивший на службу в морскую пехоту в 1948 году и погибший три года спустя в северокорейском лагере для военнопленных, не имел никакого отношения к родному штату Роудса, Аризоне, но конгрессмен оказался поблизости единственным должностным лицом, которое могло бы вручить флаг и награду семье парня. Капрал Борум также не имел никакого отношения к Мичигану, но интерес Поттера к зверствам северокорейцев всё же время от времени прорывался сквозь разразившуюся вокруг Маккарти драму, подобно слабому, неровному радиосигналу. Недавно в офисе сенатора решили почтить память капрала Борума, которого лишь в этом году официально объявили погибшим. Пока Родс зачитывал посвящение, бабушка солдата, миссис Драмминг, а также его брат и тётя молча стояли и почтительно слушали, хотя было очевидно, что они бы предпочли получить не медаль, а тело Джеймса Борума, так и не выданное северокорейцами. По выражению лица брата погибшего Тим понял, что члены семьи, узнав о причине задержки сенатора Поттера, одновременно считали себя удостоенными чести и в некотором роде оскорблёнными. Тим мучился вопросом, не стоит ли ему сказать что-нибудь от имени «благодарной нации», но, пожимая руку миссис Драмминг, прошептал лишь: — Мне очень жаль, что вам довелось пережить такую потерю. Эти слова он слышал на каждых ирландских поминках, где ему доводилось присутствовать, и выдохнув их, он, исполненный смущения и облегчения, поспешил на галерею. В зале царил переполох. Раздавался стук по столам и гул спорящих голосов, а взгляды многих то и дело устремлялись к центру набитой людьми галереи, где под статуей Джона Тайлера сидела Джин Маккарти. Её спина казалась неестественно, почти болезненно ровной, но ослепительно яркая улыбка, словно сошедшая с рекламы «Пепсодента», была такой же, как и перед камерами в тот день, когда она вернулась из Нью-Йорка со сломанной ногой, а Роберт Джонс объявил о выдвижении своей кандидатуры в Сенат. По мере того как дебаты приближались к кульминации, Маккарти всё больше и больше выходил из-под контроля своего адвоката. Его громкие речи будоражили перья репортёров и нервировали сторонников: — Человеку непросто отстаивать свою роль символа сопротивления коммунистической подрывной деятельности, нелегко утверждать, что судьбы страны и его собственная в каком-то смысле связаны. Гораздо проще, уверяю вас, скромничать и преуменьшать свои личные заслуги в борьбе за свободу. Нет, он был намерен испить эту чашу до дна. Он готовился встретить свой конец, утверждая, что он и свобода — это одно и то же. Скромность была присуща другим; например, Уэлчу или Цвикеру. Не нужно скромничать со мной, генерал. — Полагаю, вам стоило бы — скажу это прямо — вам необходимо признать и принять тот факт, что понятие маккартизм стало общеупотребимым для обозначения способа борьбы с изменой и угрозой измены. — Так и есть, — пробормотал один из его противников, стоявший рядом с Тимом. — Таков я, — провозгласил Маккарти. Его гражданские сторонники, чьи плакаты тщательно проверялись у входа на галерею, всё ещё сохраняли надежду, но редеющие ряды его союзников в законодательных органах уже представляли себе всевозможные варианты развития событий. После армейских слушаний, когда Эдди Уильямс начал разрабатывать юридическую стратегию, сенатор Дирксен попытался организовать компанию по восстановлению репутации, но ни один из лучших столичных специалистов по связям с общественностью не почувствовал, что добьётся успеха с этим конкретным клиентом. Тим подумал, что если большинство проголосует против Маккарти, то его сторонники посчитают это государственным переворотом и затеют беспорядки, чтобы заполнить образовавшуюся в их сердцах пустоту. Он взглянул на Джин Маккарти, выражение лица которой оставалось неизменным, и решил выйти подышать на ступенях Капитолия. На улице он сел позади женщины, читавшей о судебном процессе над доктором Шеппардом в газете «Дейли Ньюс», очевидно привезённой сюда и выброшенной кем-то из нью-йоркских демонстрантов. Тим задался вопросом, было ли в истории о распутном докторе, зарезавшем свою жену[1], больше правды, чем в той, что сейчас творилась за его спиной? Разве политические взгляды Томми Макинтайра не были сперва продиктованы, а затем перечёркнуты его романтической одержимостью? Тим подозревал, что Кеннет Вудфорд — самый настоящий коммунист. Но, даже будучи таковым, он, по крайней мере, во что-то искренне верил — в отличие от Хоукинса, который ни во что не верил, или сенатора Поттера, верившего во всё, что ему говорили. И в отличие от самого Тима, веровавшего в противоречия: в то, что Маккарти был дьяволом, вершившим богоугодные дела; в то, что Христос — единый Господь, но Его законы могут быть нарушены. Возможно, думал Тим, истинная вера требует тюремного заключения или как минимум строгой дисциплины. Военнопленные, дававшие показания Поттеру, чувствовали под ужасающими пытками, как их тела наполняются уверенностью и духовностью — Никто из всех тех людей не сломался. Генерал Эйрли, которого, вероятно, никогда не избивали и не вели на расстрел, тем не менее, тоже обладал убеждениями, отполированными до честной, крепкой непоколебимости. Тим задался вопросом: чего же ему самому не хватает так сильно? Любви Божьей или Его власти? Куда он мог пойти — в какую мирскую святыню — чтобы сдаться с повинной? Он посмотрел на ближайший флагшток на крыше Капитолия. В отличие от того дня, когда Тим получил работу, сейчас на нём даже на мгновение не вознёсся флаг; не было ни малейшего намёка на уготованное предназначение. И не было причины прижать руку к сердцу.

—

— Легкая мчалась в атаку бригада. Право, нужна ли такая бравада? В челюсти смерти, прямо в пасть ада скакали десять тысяч шестьсот[2]. Подняв бокал, Фуллер завершил свою краткую речь своеобразной адаптацией Теннисона, посвятив её десяти тысячам шестистам сотрудникам Госдепартамента по всему миру, которые, согласно заявлению Скотта Маклеода для вечернего выпуска «Стар», к настоящему времени уже прошли новые процедуры безопасности. — Да, — сказала Мэри, разрезая последний кусок стейка. — Но только самые элитные бойцы пробились через баррикады Особого Отдела М. — Мы редкие счастливчики, банда братьев-перевёртышей. Она поморщилась. — Ты первая начала, — заметил Фуллер. — Знаю, знаю, — вздохнула она, улыбнувшись в ответ, но недоумевая про себя, почему её вообще должно волновать его прямое признание в гомосексуальности. Также она не могла понять, почему ужинает с ним в «Харви». Но больше всего её тревожило, почему она всё время затягивает помолвку с Полом, как будто они — викторианские кузены, ждущие наследства. Нет, она не была «вопреки всему», как сказали бы люди, влюблена в Фуллера, поскольку, честно говоря, тщательно исследовала свои чувства в этой области. Но в чём же тогда дело? — Как поживает самая милая пара столицы? — спросил Фуллер. Он имел в виду Джерри Баумайстера и Беверли, которые теперь везде ходили вместе. — Неразлучны, — ответила Мэри. — Им же лучше. — Ты серьёзно. — Естественно. Безопасность, дружелюбность, отстранённость. Просто идеальный вариант. — Они подумывают о свадьбе, — возразила она. — Что может быть ещё более отстранённым? Мэри отодвинула тарелку. — Ты говоришь о своих родителях. — Ладно, сменим тему: пивовару понравилась вечеринка? Накануне в Вашингтон прибыла Королева-мать, и британское посольство устроило по этому поводу грандиозный приём, куда хватило приглашений даже для Мэри Джонсон с сопровождающим. Ей пришлось заставить Пола пойти с ней после того, как Фуллер упомянул, что уже пригласил Люси Бордман, энергичную маленькую родственницу Солтонстолла, задержавшуюся в округе после летних курсов в Национальной галерее. — Ему очевидно понравилось не так сильно, как твоей спутнице, — сказала Мэри. — В любом случае, это приглашение не было бы настолько ценным, если бы таким, как я, позволили прийти туда просто так. Толпа вокруг выглядела как из фильмов Сесила Б. Демилля[3]. Оба подняли головы, услышав, как кто-то рядом произнёс: — Наверное, даже я мог бы туда попасть. Два дня назад Мэри рассказала Тиму о своём предстоящем ужине с Фуллером, но никак не ожидала увидеть его здесь. Фуллер тоже был ошеломлён, пусть и не изменился в лице. Он отодвинул от стола третий стул и, пока Тим устраивался, думал о блеске в его глазах. Переполненная эмоциями записка Тима, оставленная в сентябре в почтовом ящике на улице Ай, могла быть результатом опьянения и смятения, вызванного откровениями Макинтайра. Фуллер так и не поговорил с Тимом об этом, лишь настоятельно посоветовал узнать продолжение истории. Но что происходило сейчас? — Он забыл о моём дне рождения, — обиженно сказал Тим, глядя на Мэри и указывая на Хоукинса. — Восемь дней назад. — Затем он повернулся к Хоукинсу и кивнул на Мэри. — Она вспомнила. — Наконец он снова повернулся к Мэри и опять ткнул пальцем в Хоукинса. — Как я уже сказал, она забыла ему напомнить. — Возможно, мне следует оставить вас, джентльмены, одних, — вздохнула Мэри. — Я и так почти всегда один, — пожаловался Тим. — Фуллер, тебе стоит отвезти его домой. — Домой? — воскликнул Тим. — И куда же это? Не по адресу 2124 по улице Ай. Это не дом. — Нет, — спокойно произнёс Фуллер, вставая. — Но именно туда мы отправимся. Они посадили Мэри в такси и вместе пошли на запад. Тим не знал, какая судьба его ждёт; теперь он хотел лишь извиниться и сказать, что ему не следовало совершать столь опрометчивых поступков. И всё же, после нескольких часов, проведённых сегодня днём на Капитолии в полном замешательстве и путаных мыслях о троице в составе Хоукинса, Бога и Маккарти, он ничего не смог с собой поделать. Каким простым, почти весёлым показался ему вдруг Шарлоттсвилль! Но сейчас Тиму хотелось не получить пощёчину, а очутиться под колёсами проезжавшего мимо автомобиля. Невыносимое молчание продолжалось, пока они с Хоукинсом не свернули на улицу Ай. — Я пойду домой, — наконец пробормотал Тим. Хоукинс ничего не ответил. — Я больше никогда так не поступлю, — пообещал Тим. — Нет, не поступишь. Тима охватила паника; он ожидал, что следующая фраза станет его гильотиной: потому что ты никогда меня больше не увидишь. Но Хоукинс втолкнул его в переулок и прижал к стене. — Ты прав, — сказал он, его лицо было всего в нескольких сантиметрах от лица Тима. — Ты принадлежишь мне, и, как говорят в рекламе, я — человек, у которого есть всё. И так будет всегда. Тиму показалось, что он видит внутреннюю борьбу Хоукинса: как тот пытается совладать со словами и прилагает усилия, чтобы произнести нечто настолько жестокое. Этот факт немного утешил его, как слабый аромат цветов утешает человека, падающего в пропасть. — Прими это или уходи, Скиппи. У тебя пять секунд. — Я принимаю.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Сэм Шеппард — американский остеопат, Он был признан виновным в убийстве своей беременной жены Мэрилин Риз Шеппард в 1954 г и приговорён к пожизненному заключению. В то время у Шеппарда был роман с лаборанткой, и обвинение пыталось представить это в качестве мотива. Шеппард был оправдан на повторном слушании в 1966 г. Общественность продолжала сомневаться в его невиновности, пока ДНК-тест 1997 г не оправдал Шеппарда. Дело об убийстве Мэрилин Риз не раскрыто до сих пор. [2] Частично переделанные строки из стихотворения Альфреда Теннисона, посвящённого атаке легкой кавалерийской бригады под Балаклавой во время Крымской войны. Перевод Константина Николаева. В оригинале Фуллер говорит: Stormed at with shot and shell! Mildly they rode and-well? So much for the ten thousand six hundred. [3] Сесил Блаунт Демилль — американский кинорежиссёр и продюсер, сценарист, лауреат премии «Оскар» 1952 г за кинокартину «Величайшее шоу мира». Долгие годы кинопредприниматели США считали его эталоном кинематографического успеха. Для послевоенного творчества режиссёра была характерна помпезность. Действие фильмов развертывалось в богатых гостиных, на великосветских приёмах. Многие критики утвердили за ним прозвище «поэт ванных комнат», так как в каждом его фильме из современной жизни показывались сцены в роскошных ванных апартаментах.