Попутчики

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

29 ноября 1954 г.

— Для меня огромная честь присутствовать здесь сегодня! С дальней трибуны Джин Маккарти в своём простом чёрном платье с красивым белым воротничком выглядела пышнотелой, но при этой благочестивой. — Вот только жаль, что мой супруг не смог быть с нами. Я хочу, чтобы вы знали, как глубоко Джо тронут той грандиозной борьбой, которую вы ведёте. — Господи Иисусе, — выдохнул Хоукинс, передавая Тиму театральный бинокль своей матери. — Кажется, твой покорный слуга — не единственный госслужащий, которому не положено находиться здесь сегодня вечером. Проследив за пальцем Хоукинса, Тим смог разглядеть в десятке рядов ниже и правее фигуру мисс Лайтфут, чья шляпка напоминала настороженную курицу. Вместе с тринадцатитысячной толпой она скандировала «КТО ПОВЫСИЛ ПЕРЕССА?» и аплодировала Джин Маккарти. — Не могу разгадать значение её шляпки, — сказал Тим, чрезвычайно восхищённый рвением, заставившим эту женщину нарушить правила, запрещающие федеральным служащим заниматься политической деятельностью, и проделать весь этот путь из Вашингтона ради митинга на Мэдисон-Сквер-Гарден. — Думаю, это может быть орёл, — предположил он, всё ещё рассматривая головной убор. — Нет, это кукушка из сломанных часов, — усмехнулся Хоукинс, так и не рассказавший Тиму о допросе, через который ему пришлось пройти в комнате М305 по вине мисс Лайтфут. Каждая знакомая Тиму влюблённая пара хотя бы раз в жизни посещала баскетбольный матч или боксёрский поединок на Мэдисон-Сквер-Гарден. Более того, Том Ханрахан сделал предложение Фрэнсис именно здесь, во время боя в полусреднем весе. Тим надеялся, что сегодняшний вечер и для него самого станет чем-то близким к подобному опыту; он даже мысленно пошутил, что это место навсегда будет «нашим» для них с Хоукинсом, учитывая, что оба уже побывали здесь вместе, пусть даже не зная друг друга, на митинге в поддержку Айка в 1952 году. Он совершенно не ожидал, что вообще попадёт сюда. Томми Макинтайр позвонил по телефону в их квартиру в Стайверсант-Таун в субботу, когда посвящённые Дню благодарения выходные подходили к концу. Тим только что вернулся с матерью и Фрэнсис с дневного спектакля «Чайная церемония»[1], хотя ему гораздо больше хотелось посмотреть «Чай и симпатию»[2]. Томми попросил Тима задержаться в Нью-Йорке ещё немного, чтобы стать его глазами и ушами на митинге против порицания, запланированном на понедельник в Мэдисон-Сквер-Гарден. Тим счёл эту просьбу странной — ну что такого он мог увидеть, сидя на самых дальних местах, о чём не напишут в газетах и не расскажут по радио? Однако он согласился и, прежде чем успел подумать хорошенько, снял трубку и позвонил в дом Чарльза Фуллера на углу Семьдесят четвёртой и Парковой улиц, зная, что на праздничные выходные Хоукинс всегда остаётся дома подольше. На звонок ответила миссис Фуллер, говоря почти шёпотом, совсем не похожим на хриплый голос вдовствующей герцогини, который ожидал услышать Тим. Ему захотелось представиться ей как «Скиппи», тёзка ангела из программы епископа Шина, но она быстро передала трубку Хоукинсу, который сообщил, что собирается на «небольшую вечеринку троюродной племянницы Солтонстолла или как её там». Едва услышав приглашение Тима, он начал смеяться. — Неужели ты хочешь, чтобы меня уволили? — спросил он, а затем процитировал положения закона Хэтча. Тим об этом, честно говоря, даже не подумал, но как только Хоукинс упомянул запрет, сразу же стало ясно: тот согласится. — Я в деле, — заявил Хоукинс. — Что может быть забавнее, чем увидеть дикарей, пьянеющих от огненной воды под названием политика? «ГОСПОДЬ БЛАГОСЛОВИТ МАККАРТИ» — гласил значок на груди мужчины справа от Тима. «НЕТ ПОРИЦАНИЮ, ДА ОРДЕНУ» — было написано на его плакате. Клятва верности, отныне содержавшая одобренные Конгрессом слова «под Богом», этим вечером зачитывалась уже дважды, а блуждающий прожектор, как по команде, осветил фигуру Роя Кона. Когда бывший юрист комитета взошёл на трибуну, чтобы произнести последнюю речь этого вечера, его появление сопровождалось оглушительным рёвом. На сцену он поднялся в сопровождении школьного оркестра из Хорнонлвилла, Висконсин, участники которого, проживавшие неподалёку от родного города Маккарти, Эпплтона, прилетели в Нью-Йорк ранее тем же днём. — Если Сенат проголосует за порицание, — закричал Кон, сохраняя свойственную его личным разговорам громкость, пусть в данный момент и не сдобренную сквернословием, — он совершит самый недостойный поступок за всю нашу историю! — К чёрту закон Хэтча, — прокричал Хоукинс Тиму на ухо, перекрывая одобрительные вопли толпы. — Мне следовало бы включить этот вечер в отчёт о командировочных расходах. Смотри, сколько полезной информации я смогу передать Мортону. Упоминания Ачесона и «Нью-Йорк Таймс» были освистаны, а именам Ноулэнда, Макартура и Маккаррана аплодировали вовсю. — Ага! — крикнул в ответ Тим. — Чтобы догадаться, кто попадёт в каждый список, нужно быть настоящим Уолтером Липпманом[3]! — Скиппи-стервятник! — сказал Хоукинс, и они оба рассмеялись под гул толпы, но, помня о необходимости притворяться своими, всё же не упустили случая поаплодировать. Тим думал о том, насколько лёгкими выдались последние три недели. Правила теперь казались ясными и незыблемыми, как тогда, когда Богом был Бог, а не Хоукинс, и как, вероятно, было в странах за Железным занавесом. Он убедил себя, что результатом всех стремлений станет утешительное осознание, что он получил всё, что ему когда-либо будет позволено. Он мог сделать это принятие своей религией, которую искал, и признать теми единственными законами и властью, в которых нуждался. Все, кричавшие «Ура!» Маккарти, понимали: его конец уже близок. По завершении дебатов Сенат проголосовал за прекращение заседания и в любой момент мог проголосовать за вынесение порицания. Легко было представить тот миг, когда Джин Маккарти, охваченная свежей, дерзкой скорбью, откажется от белого воротничка, оставшись в полностью чёрном, траурном наряде. Преподобный Катберт О’Хара, некогда пленник китайских коммунистов и более дряхлая, более измученная версия отца Бина, встал, чтобы произнести благословение. Тим перекрестился — не дополнительного притворства ради, а от искреннего стыда за свои сомнения и отступничество. Он до сих пор не мог отрицать, что в глубине души всё ещё верит: поражение Маккарти, несмотря ни на что, станет победой коммунистов. Подняв голову после молитвы, он похлопал Хоукинса по руке. — Мне нужно найти телефон-автомат и сделать звонок. Ты ведь не сбежишь? Он не понимал, почему от него требовали немедленно связаться по телефону, причём за счёт вызываемого абонента, вместо того, чтобы просто рассказать Томми о митинге завтра днём, по возвращении в офис. Но как только в Вашингтоне подняли трубку и Тим услышал его голос, стало ясно: Томми жаждет испытать совершенно особое волнение от пересказа Тимом событий этого бессмысленного митинга под его же затихающий гул. Также было ясно, что замешательство и противоречивые чувства докладчика будоражили его и в каком-то ином, более жестоком смысле. Начав разговор, Тим вдруг осознал, что Томми сорвался. На заднем плане он различил звяканье бутылки и стакана, но не услышал никаких больше голосов, кроме самого Томми, который радостно перебил его пересказ речи Джин Маккарти. — И подумать только, всё это — из-за мальчонки нашего Чарли! — хихикнул Томми. На миг Тиму показалось, что Томми имеет в виду его самого, но потом до него дошло. — Ты говоришь о сыне сенатора Поттера? — Ага, мелкого ублюдка Чарли. У этого пацана коэффициент интеллекта на десять пунктов ниже, чем у его отца, что о чём-то да говорит, но он достаточно смазливый парень, чтобы играть на слабостях людей. А ты ведь знаешь, какие у Джо слабости, правда? — Мальчики? — уточнил Тим как можно более ровным голосом. Томми громко рассмеялся. — Мальчики, девочки, твоя тётушка-старая дева. Когда он под градусом, он трогает всё что угодно, осыпая это нежными, страстными поцелуями. Вот что случилось в Нью-Йорке. Вот о чём Олсоп рассказал Хоукинсу. Пока крики толпы «ЧЕЛОВЕК! ТЕРМИН! МАККАРТИ!» затихали на выходе из Мэдисон-Сквер-Гарден, Томми объяснил, что согласно плану работавший в гостинице детектив должен был спасти мальчика «в тот момент, когда Джо уже скомпрометирован и сфотографирован, но с маленьким ангелочком ещё ничего ужасного не случилось». Однако произошла небольшая «обратная реакция. После того как я заплатил из собственного кармана, этот гнусный ворюга решил показать фотографию отпрыску своего начальника, нашему доброму другу Дэйву Шайну. Господи Иисусе! Я и понятия не имел, что устраиваю это маленькое свидание в одной из гостиниц семейства Шайнов!» Тим услышал, как Томми наливает себе ещё. — Мать мальчика знает, что случилось? — спросил Тим. — Она слишком бедна и слишком пьяна, чтобы о чём-либо переживать, — ответил Томми, всё ещё не завершивший своего рассказа. — Да, это был мой промах. Тот тип решил, что снимок принесёт ему больше денег от будущего рядового Шайна, чем от моего человека. Дэйв мог оставить фотографию у себя, чтобы защитить Джо или покончить с ним. В любом случае, что бы он ни решил, она чего-то да сто́ила. Тим услышал последний многоголосый вопрос о том, кто повысил Пересса, и краем глаза заметил, что Хоукинс мило болтает с одним из приставов в красно-бело-синих повязках; парень был симпатичным. Он крепче сжал телефонную трубку и едва не закричал в неё: — Что я должен сказать? Что сожалею о вашей неудаче? — Какая ещё неудача? — крикнул в ответ Томми. — Это успех! Возможно, я избавился от Джо чуть медленнее, чуть менее эффектно, но он уничтожен именно из-за этих слушаний. Всё это, мистер Тимоти, случилось благодаря тому, чего нам с сыном Чарли удалось, пусть и не по плану, добиться в том гостиничном номере. Всё давление ради особого отношения к Шайну в армии исходило от этой фотографии — а не той дурацкой ерунды, которую они все несли в зале заседаний! Дэйв дал Джо понять, что у него есть улика, и с этого момента, если наш мальчик Рой настаивал, чтобы Дэйв на завтрак получал мороженое, Джо был готов под этим подписаться. — МЫ ЗА МАККАРТИ! Публика почти полностью рассеялась, и этот вопль, словно отголосок чего-то давно прошедшего, издалека достиг телефонной будки. Тим, притворившись, что связь прервалась, повесил трубку. Он ушёл с Хоукинсом, шагая на восток по Пятидесятой улице. — Меня тошнит, — вот и всё, что он смог сказать, когда они достигли Бродвея. — Не может быть. Ты съел ровно половину хот-дога. Тим покачал головой. — Или у тебя дефицит молока? Не пил после полудня? Если бы он был пьян, как в тот вечер в «О’Доннелл», его бы точно стошнило. А так ему удавалось лишь не отставать, повернув вместе с Хоукинсом на юг под Театром Винтер Гартен, над которым реяла афиша с Мэри Мартин в роли Питера Пэна. Он не мог перестать думать о том, что рассказал ему Томми: было ли это фантазией пьяницы, одержимого местью, или потенциальной сенсацией для Кеннета Вудфорда или даже Джо Олсопа? Если всё было правдой, то почему же мысль о том, чтобы рассказать Хоукинсу подробности, вызывала у Тима тошноту настолько сильную, какой не вызвали бы и шесть порций «Олд Фэшн»? Скрывая чужой грязный секрет, он чувствовал грязным себя — в своей собственной тайне, в своей любви, словно она тоже была не более чем голодом, навязчиво удовлетворяемым. Но рассказать обо всём казалось ещё хуже. Хоукинс заявил бы, что его веселит беспомощность Маккарти, как раньше позабавил пыл толпы сторонников сенатора, а сейчас, в эту минуту, — ночные бродяги, проходившие мимо и уносившие с собой свои тайны. Они вышли на Таймс Сквер, где весь неоновый свет мира не мог скрасить ночную тьму. — Ты же не собираешься провожать меня домой? — как можно игривее поинтересовался Тим. — Всю дорогу по Бродвею и до Стай-Тауна? — Неа, — ответил Хоук и легонько сжал ладонью затылок Тима, когда они проходили мимо статуи отца Даффи. — И, наверное, ещё слишком рано, чтобы Хоукинс Фуллер мог вернуться домой один? — Тим улыбнулся, демонстрируя, каким молодцом может быть — и был уже несколько недель. — Ага, — подтвердил Хоукинс. — Непростительно рано. Вскоре они дошли до Сорок третьей улицы. Хоукинс взглянул на запад, собираясь перейти дорогу, и Тим понял: это будет кларнетист. Стоит ли ему продолжить болтать ни о чём и проводить Хоукинса? Стоит ли попытаться быть тем хорошим парнем, каким они его себе воображали на неслучившейся встрече три года назад во время митинга в поддержку Айка? Нет, не стоит, потому что Тим вдруг увидел нечто всего в нескольких шагах, среди окружающих ярких огней: крошечный домик, чей слабый, обычный электрический свет казался чистым, истинным и ясным — то самое место, которого, как он теперь знал, ему нужно достичь. Место, где его примут. Это была та самая мирская святыня, которую он столь мучительно искал. — Ладно, Хоук, спокойной ночи всем неспящим. Уже переходя улицу, Фуллер обернулся на секунду и игриво взмахнул рукой. Тим ответил тем же и зашагал в противоположном направлении, к небольшому зданию, столь странно расположенному на Таймс Сквер, подобному одинокой хлопковой нити среди шёлка и блёсток. Он открыл дверь и вошёл в первый из трёх кабинетов. Там Тим заполнил несколько бланков, солгал в одном из них, а затем, в без пятнадцати одиннадцать вечера, поднял правую руку и записался добровольцем в армию Соединённых Штатов.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] «Чайная церемония» (The Teahouse of the August Moon) — пьеса Джона Патрика, сатирическая комедия, осмеивающая будни американской оккупации Японии после Второй мировой войны. [2] «Чай и симпатия» (Tea and Sympathy) — пьеса Роберта Андерсона, история парня, который в 17 лет перешёл в новую школу и оказался там «белой вороной», не разделяя увлечения сверстников спортом и грубыми развлечениями. Он предпочитал слушать музыку или проводить время с книгой в руках, и за это отличие получил обидную кличку «сестрёнка». [3] Уолтер Липпман — американский писатель, репортёр и политический комментатор. За свою 60-летнюю карьеру он прославился тем, что одним из первых предложил концепцию холодной войны, ввёл термин «стереотип» в современном психологическом значении, а также критиковал СМИ и демократию в своей газетной колонке и нескольких книгах. [4] Мэри Мартин — американская актриса и певица, четырежды становившаяся обладательницей театральной премии «Тони». Одной из самых успешных и знаменитых бродвейских ролей Мэри Мартин стал Питер Пэн в одноимённом мюзикле. Роль мальчика, который не хочет взрослеть, Мартин исполняла с 1954 по 1960 г, а в 1955 получила за него свою третью премию «Тони».