Попутчики

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДЕКАБРЬ 1954 — НОЯБРЬ 1956

Америка, я буду стараться из всех своих гомосексуальных сил.

Аллен Гинзберг.[1]

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

25 декабря 1954 г.

Проповедь читали в Вашингтонском кафедральном соборе, но Мэри, внимательно слушавшая трансляцию новоорлеанского филиала Эн Би Си, могла уловить и настоящий перезвон церковных колоколов, доносившийся с лёгким ветерком от площади Джексона в полумиле от дома. — Мэри, дорогая! — окликнул её из кабинета отец. — Твой джентльмен на телефоне! — Уже иду! Она нерешительно направилась в другую комнату, чувствуя себя виноватой из-за того, что отец использовал слово «джентльмен», а не «жених». Она так и не рассказала ему о помолвке с Полом: ни когда та была заключена, ни когда расторгнута. Мистер Джонсон встал из вращающегося кресла и слегка наклонил абажур латунной настольной лампы, словно пытаясь обеспечить дочери более мягкий свет для — судя по выражению лица — предстоящего ей непростого разговора. — Пол, — поприветствовала она, поднимая трубку. — Счастливого Рождества, Мэри. — Я смотрела телевизор. Слушала, как внук Уилсона, декан Сейр, читает проповедь в Вашингтоне. — Верно, — растерянно пробормотал Пол. Исторические детали интересовали его не больше, чем политические. — Ты сейчас с семьёй? — спросила Мэри. — Да. Мы только что вернулись из церкви. Лютеранской церкви Маунт-Оливет, не из собора. — Мы с папой даже не пытались пойти. Стали чересчур свободомыслящими за последние пару лет, — она заставила себя рассмеяться. — Но вообще-то у него проблемы с коленями. Он просто не захотел выходить из дома. — Колени решили за вас. — Наверное. Благослови Господь его чувство юмора. Она ощутила прилив нежности. — Послушай, Мэри, — сказал он, сделав паузу. — Есть девушка по имени Марджори Уилер. Она ведёт для моего брата бухгалтерию, и я хотел бы узнать, можно ли мне пригласить её на вечеринку на следующей неделе, в канун Нового года. — Конечно. — Ладно. Это так странно. Мне захотелось проверить. Он был очень похож на других мужчин: тоже хотел, чтобы она ревновала. И она ревновала немного. Но при всём при том он держался довольно мило, а его просьба прозвучала искренне. Мэри представила его за тысячу километров отсюда, как он стоит у телефона и смотрит вниз на свои ботинки. — Честно, Пол. Сказав это, она ощутила ещё один прилив нежности. Возможно, если бы он не был всегда так внимателен к её чувствам, он бы смог преодолеть сопротивление, бросив к её ногам всю романтику, на которую был способен. Но и она вела себя с ним точно так же, и даже сейчас им обоим пришлось ходить вокруг да около с формальными любезностями, прежде чем со всем уважением повесить трубку. Мэри разорвала помолвку три недели назад по совершенно нелогичной причине: потому что Пол принадлежал к типу мужчин, которые обычно женятся. Её влечение к таким уравновешенным мужчинам в определённой степени было обусловлено уверенностью, что сама она — их полная противоположность. Мэри считала себя девушкой, созданной для необыкновенных приключений и неординарных личностей; она думала, что в этом похожа на кого-то вроде Фуллера или даже Тима Лафлина. Да, наступало время положить конец её девичеству, но она всё ещё не могла расстаться с подобным представлением о себе и с ощущением, что мужчина, способный искренне принять всё это, однажды войдёт в Бюро по связям с Конгрессом или угостит её коктейлем в «Харви». Порой, чаще всего в тяжёлые рабочие дни, ей казалось, что она влюблена в Пола, но выйти за него замуж означало бы вступить в брак по той же самой причине, по которой, видимо, решили пожениться Беверли и Джерри Баумайстер: чтобы найти тихую гавань и спрятаться в ней от своих личных бурь. На Рождество они с отцом обычно сами готовили ужин, но сегодня вместо этого решили сходить в ресторан во Французском квартале и сесть за столик примерно в то же время, когда Беверли и Джерри будут поздравлять друг друга над выложенным сердечком салатом с русским соусом[2] — первым блюдом праздничного ужина в гостинице «Харрингтон», куда Беверли пообещала сходить с сыновьями после любования ёлкой на лужайке перед Белым домом. Ведущий Эн Би Си, движимый межконфессиональным духом, зачитывал рождественское послание Папы Пия XII, очевидно, составленное до резкого ухудшения его здоровья 2 декабря, в день вынесения порицания Маккарти, — факт, который, как подозревала Мэри, мисс Лайтфут сочла бы несомненно важным, будь она католичкой. — «Если бы только, — говорил поражённый болезнью понтифик, — люди сумели провести всю жизнь в атмосфере радости, с теми чувствами доброты и мира, которые дарует Рождество, насколько иной была бы Земля, насколько счастливее она бы стала!» Также Мэри гадала, что подумала бы мисс Лайтфут о гомосексуале, вступившем в армию этого человека. Вернувшись в Вашингтон после нью-йоркского митинга, Тим поначалу ничего не говорил ни о своём решении, ни о чём-либо ещё. Он избегал встреч, пока Мэри сама не позвонила ему в офис, но и тогда лишь пошутил о том, как Линдон Джонсон, готовясь к захвату Сената Демократической партией, умудряется перегружать работой даже республиканцев. В Конгрессе, безусловно, было не настолько напряжённо — внешнюю политику Айка оказалось проще навязывать победившим на первичных выборах демократам, чем некоторым представителям бывшего республиканского большинства, — и поэтому Мэри наконец настояла на том, чтобы Тим соизволил пообедать с ней в будний день в кафетерии «Ривз», где за коктейлем с мороженным он неохотно сообщил, что 11 января должен отбыть на базовую подготовку в Форт Дикс. Мэри попыталась выяснить причины его поступка, но Тим отделывался неубедительными заявлениями о борьбе с коммунизмом и о том, что он вносит свою лепту и подкрепляет слова делами, отказываясь при этом признать, что добровольная служба была для него последним и отчаянным способом порвать с Фуллером. В основном он сосредоточился на поедании мороженого, надеясь, вероятно, что оно поможет ему набрать вес выше минимума, необходимого при вступительном медосмотре. Даже сейчас Мэри не понимала, зачем он так поступил, хотя и полагала, что ему хватит самодисциплины всё выдержать. В конце концов в «Ривз» он смог удержаться от вопросов о Фуллере, являвшихся излюбленной темой каждой из их предыдущих бесед. Мэри догадалась, что Тим даже не виделся с ним с той самой ночи, когда зашёл в призывной пункт на Таймс Сквер. Он не говорил, что его зачисление в армию — секрет, но она хранила тайну до тех пор, пока три дня назад, уезжая из Вашингтона, не отправила авиапочтой рождественскую открытку Фуллеру на адрес его родителей в Нью-Йорке: «Ты можешь что-то с этим сделать? Или вернуть всё как было?» И на самом деле, чуть раньше, когда Мэри позвали к телефону, она надеялась, что звонит Фуллер, а не Пол.

—

Маленькая дочка Фрэнсис потянулась к стеблям сельдерея в хрустальной вазе и пронзительно завизжала, когда ей помешали до них добраться. Дядя Алан, чьи нервы после войны так и не пришли в норму, болезненно поморщился. Фрэнсис виновато улыбнулась и попыталась успокоить малышку маленькой ложкой пюре из репы. Если не считать издаваемых Марией Лореттой звуков, за рождественским столом царила гробовая тишина. Бабушка Гаффни ясно дала понять, что в отсутствии здесь своего внука Тимоти винит дочь и зятя. Попытка Фрэнсис объясниться лишь усугубила ситуацию. — Как ты говоришь, называется это место? — спросила бабушка Гаффни. — Фидес. — Как собачья кличка. — Это католический общественный центр в Вашингтоне, — снова пояснила Фрэнсис. — На Восьмой улице, — добавила она, хотя адрес, конечно же, никому из присутствующих ничего не говорил. — Тим написал в открытке, что проведёт Сочельник, раздавая продуктовые корзины беднякам, а потом пойдёт на полуночную мессу. Бабушка Гаффни снова нахмурилась. Она вот уже сорок лет не посещала церковь, а набожные католики раздражали её ещё больше, чем евреи. — Держу пари, Тим просто экономит деньги, — предположил Пол Лафлин, зная, что такое объяснение тёща сочтёт более терпимым, чем любое связанное с благотворительностью. — Могли бы послать ему билет на автобус, — заявила бабушка Гаффни. — Он не выглядел счастливым здесь на День благодарения, — заметила мать Тима, комкая в руке бумажную салфетку. Нервы сдавали не только у дяди Алана. — Держу пари, он там чертовски занят, — высказался дядя Фрэнк. — У парня там серьёзная работа, хоть я бы и предпочёл, чтобы он работал на Маккарти, а не на этого Поттера. Вот увидите, — добавил он, подбирая кусочком хлеба клюквенный соус. — Джо скоро оправится. Том Ханрахан, хотя и не являлся противником Маккарти, высмеял подобную возможность. — Я читал, что Джо заказал опрос о баллотировании на пост президента в 1956 году. Кажется, он набрал только три процента. — С Тимом всё в порядке, — сказал Пол Лафлин, возвращаясь к главной теме разговора. — В открытке он написал нам, что должен совершить пару поездок в Мичиган со своим начальником, но даже в этом случае он приедет в Нью-Йорк ещё до Пасхи. Он пообещал. Мама права, подумала Фрэнсис, Тим действительно не был счастлив здесь на День благодарения. Она вспомнила, как по возвращении домой с дневного спектакля застала его в спальне родителей разговаривающим по телефону с тем ирландцем с работы, которого он часто упоминал. Рукава Тима были закатаны, и, когда разговор закончился, Фрэнсис спросила его о запонках, снятых им и положенных на вышитую салфетку. — ХФ? — Хоукинс Фуллер, — пояснил он. В его голосе не было ни довольства, ни вызова, никакого иного, по сути, чувства, разве что смиренная усталость. — Это имя одного мужчины. Он их мне подарил. Фрэнсис посмотрела на брата и вышла из комнаты, молясь за него, как делала это и сейчас, позволяя малышке слизнуть каплю подливки с кончика своего пальца.

—

— Мой пульмонолог в столице, — с некоторым трудом сказал дядя Фуллера, Нед. — Когда я приеду к нему, мы с тобой пообедаем в клубе «Гарвард». Нам нужно кое-что обсудить. Слабое здоровье дядюшки Неда стало главной причиной, по которой бо́льшая часть семьи Фуллеров собралась на рождественский ужин в Нью-Йорке, а не в Мэне. Глядя на истощавшее тело Неда, Фуллер не мог понять, как его дядя вообще выдерживает поездки в Вашингтон, не говоря уже о том, почему он продолжает посещать специалиста именно там. Сегодня отец Фуллера держался ещё тише своего шурина, и когда в комнату на старой тележке со звоном привезли первые коктейли, миссис Фуллер так обрадовалась поводу отвлечься, что даже не посмотрела на часы, чтобы подтвердить наступление приемлемого для выпивки времени, как это делала обычно. Её сестра Валери, незамужняя тётка Фуллера, наконец придумала тему общей беседы, выразив согласие с решением французского парламента отклонить договор НАТО, который позволил бы Германии перевооружиться. После того как тридцать лет назад в Париже Валери испытала свою единственную сильную любовь, она всю жизнь была склонна поддерживать всё французское. Миссис Фуллер, сторонница интернационализма, до сих пор считавшая Уэнделла Уилки[3] самым привлекательным кандидатом и мужчиной, сдержанно возразила: — Аденауэр говорит, что готов проявить терпение. — В каком-то смысле Гитлер тоже был довольно терпелив, — заметила Валери. — В прошлый раз. С противоположной стороны комнаты Фуллер наблюдал за небольшим спектаклем, устроенным матерью и тёткой. Ни одна из них не поддерживала праздничное настроение в полную силу. На контрасте ему вспомнилась фотография из вчерашних газет: миссис Перл Места в окружении резвящихся сирот на рождественском утреннике, устроенном ею в своей вашингтонской квартире. Единственные дети в этом доме, на углу Парковой и Семьдесят четвёртой улиц, находились в детской дальше по коридору — в компании своей матери, сестры Фуллера, которую тот недолюбливал чуть меньше, чем вторую, отдыхавшую нынче в домике дядюшки Неда в Нью-Мексико. В том самом, за который они все, похоже, очень скоро начнут драться. Свояк Фуллера, Роберт, хирург-ортопед, чьё несчастье заключалось в осознание того, что ему не суждено стать заведующим отделением, коим некогда был его отец, начал долгое, почти гротескное обличение больницы, допустившей подобную несправедливость. Разочарование Роберта всё больше сгущало воздух в гостиной, пока служанка наконец не пригласила всех к столу, где, возможно, еда оказалась бы интереснее разговоров. Мистер Фуллер нарезал ветчину. — Отличная работа, — прокомментировал Хоукинс. — Даже отец Роберта не справился бы лучше. Когда никто не засмеялся, он добавил, что нарезка была выполнена аккуратнее, чем выйди она из-под ножа самого доктора Шеппарда. — Хоукинс, будь серьёзнее! — вздохнула его мать. — Ты права, — ответил он, беря назад свои слова о хирурге из Огайо, которого в итоге осудили за убийство жены. — Он был всего лишь остеопатом, с ним вряд ли стоит сравнивать. Но дело в том, что Фуллер знал: даже когда мать умоляла его сменить тему, она благодарила Бога за присущие ему живость и озорство, за жизненную силу, которая оставалась и где-то в глубине её собственной души, — пусть даже она никак не могла её проявить, за исключением, пожалуй, присутствия епископа Шина на экране телевизора[4]. Миссис Фуллер ответственно вернулась к теме перевооружения Германии, указав сестре, что эту идею поддерживает даже Черчилль. — Это спровоцирует русских, — заявила Валери. — И в этот раз они победят и немцев, и французов, — наконец высказался мистер Фуллер, словно обретя дар речи. — И, вероятно, наши ребята тоже там окажутся. Хоукинс вдруг представил себе линию фронта подобной войны, может быть, через год или около того. «Им придётся положить булыжники в его карманы, — подумал он, — чтобы не вылетел из джипа на повороте». Когда все дипломатические темы были исчерпаны и семья перешла к мясному пирогу, Роберт добился внимания и вновь принялся жаловаться на недооценённость ортопедов в больнице. Хоукинс попытался вспомнить: разве у отца Мэри не было проблем с коленом? Кажется, она написала ему об этом в рождественской открытке. Он извинился и ушёл в свою старую комнату напротив детской, где до сих пор сидели взаперти дети его сестры. На столе, под вымпелом собора Святого Павла и фотографией Билли Тилдена[5] — ну как можно было не догадаться? — всё ещё лежал подписанный Мэри конверт. Рядом с ним валялась пара причудливых варежек, связанных неутомимой племянницей Солтонстолла. Фуллер полагал, что ей хотелось производить впечатление девушки воодушевлённой, кого-то вроде Марии-Антуанетты, изображающей на сцене доярку. Из среднего ящика стола он вытащил лист бумаги и написал:       Дорогой Скиппи, я растил своего мальчика не для того, чтобы он стал солдатом…

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Строчка из поэмы Аллена Гинзберга «Америка», официальные переводы которой на русский язык не передают нужной сути из-за двусмысленности слова «queer»: America I'm putting my queer shoulder to the wheel. [2] Русский соус (Russian dressing) — пикантная американская заправка для салатов. Основу соуса составляют майонез и кетчуп. Первые упоминания русского соуса датируются 1900 годом и принадлежат американским источникам. Русский соус обычно пикантный за счёт мелкого острого перца пименто. Кроме майонеза и кетчупа часто добавляется хрен, шнитт-лук, специи. [3] Уэнделл Уилки — американский политик, кандидат от Республиканской партии на президентских выборах в США в 1940 г. Во время кампании критиковал администрацию Франклина Рузвельта, обвиняя в неэффективности и направленности политики «Нового курса» против бизнеса. Впоследствии Уилки присоединился к команде Рузвельта, выступил в поддержку президента во время Второй мировой войны. Был посланником президента во многих странах мира. [4] Семья Хоукинса Фуллера принадлежала к протестантской вере, а его мать тяготела к католицизму, тем самым выражая единственный протест, который был для неё возможен. [5] Уильям Тейтем Тилден — американский теннисист, писатель, журналист и теннисный тренер, первая ракетка мира среди любителей в 1920—1925 гг. Будучи гомосексуалом, в 1946 и 1949 гг дважды арестовывался и дважды приговаривался к годичному заключению за совращение несовершеннолетних, после чего практически лишился работы как тренер. Умер в бедности в возрасте шестидесяти лет.