Попутчики

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

10 января 1955 г.

— Трудно решить, что из этого сохранить, а что выбросить, — сказал Тим, разглядывая карикатуру Херблока с изображением Маккарти в виде бабуина, вырезанную из «Пост» восемь месяцев назад. — Себя сохрани, — хмыкнул Томми Макинтайр, подходя к столу Тима, откуда тот убирал свои вещи. — Пусть дядя Сэм кормит тебя хорошенечко три раза в день. Набери немного веса. Отвлекись от всего этого. — Ох, он вернётся, — вздохнула мисс Кук, подшивая заявление Тима об увольнении. — Взгляните на сенатора Баркли! Вице-президент Гарри Трумэна в ноябре был избран на своё прежнее место в Сенате, а на днях — восстановлен в должности председателя комитета. — Возможно даже наш мальчик Джонс однажды вновь объявится среди нас, — предположил Томми. — А где Боб Джонс сейчас? — спросила мисс Кук. Спустя семь месяцев после первичных выборов в штате Мэн, казалось, никто не знал ни его местонахождения, ни чем он занимался. Не услышав ответа на свой вопрос, мисс Кук продолжила размышлять о том, как сложно уследить за всеми переменами на Капитолии, а в частности — как трудно представить себе сенатора от демократов Маккеллана возглавляющим комитет, который почти все наверняка продолжат называть комитетом Маккарти. — Так же невероятно, как и появление ещё одного Рузвельта в Конгрессе, — заметил Томми, напомнив им, что обе ветви семьи — Теодора и Франклина — большую часть этого столетия ограничивались другим концом Пенсильвания-авеню. Однако вчера вечером Джимми Рузвельт, второй сын покойного президента, избранный в Палату представителей, затмил всех на приёме в клубе Конгресса. — Береги себя, — сказала мисс Кук. — И пришли нам открытку. Она поцеловала Тима и оставила его наедине с Макинтайром. — Собираешься дождаться Чарли? Хочешь попрощаться? — спросил Томми. — Вряд ли, — ответил Тим, вспоминая свою ложь родителям в рождественской открытке. Я поеду с начальником в Мичиган. Ему не стоило бы ничего скрывать, но он был твёрдо намерен не рассказывать матери, отцу и Фрэнсис о поступлении на военную службу до тех пор, пока совершенно точно и безвозвратно не окажется в Форте Дикс. И он прибудет туда меньше, чем через двадцать четыре часа, если только сможет продержаться всего один последний день, если возьмёт себя в руки и не бросится через весь город в Госдепартамент или, что ещё хуже, в квартиру на улице Ай. — Но мне и правда нравился сенатор Поттер, — пробормотал наконец Тим. — Он был добр ко мне, — помолчав, он с сожалением добавил: — Я мог бы работать усерднее. — Ты и так старался вовсю, — заверил его Томми. — А когда Чарли поймал тебя у окна, он просто решил, что ты влюблён. — Я был влюблён. — Ты всё ещё влюблён. Но не волнуйся, Тимоти. Чарли решил, что это девушка, уверяю тебя. Ты ведь в курсе, насколько ограничена его фантазия. Тим снова принялся укладывать свои вещи в коробку. Он никогда ни в чём не признавался Томми, но также и не лгал, и уж точно не притворялся, что у него есть девушка. — Ты не сможешь забыть мистера Фуллера, — между тем говорил ему Томми тихим, загадочным тоном предсказательницы судеб. — Винтовка в руках тебе не поможет. Как и мне не помогает стакан виски позабыть о ней. — Вы часто пьёте виски в последнее время? Оба были ошарашены наглостью подобного вопроса. В отличие от вопросов Томми, заданных лишь для понимания, есть ли у собеседника компрометирующий его ответ или нет, вопрос Тима был настоящим — искренней попыткой узнать, может ли он хоть как-то помочь этому жестокому, влюблённому человеку. — Да, часто, Тимоти. Очень часто. — Я понял это во время телефонного звонка после митинга. Когда вы рассказали мне те ужасные вещи. — Ужасные? — возмутился Томми, вновь настроившись на агрессивный лад. — Ты мог бы подумать обо всём хорошем, к чему привели те «ужасные вещи». — А к чему хорошему они привели именно вас? Маккарти пал, но Поттер пока что стоял на своих искусственных ногах, а Томми, чей голод всё ещё не был утолён, казалось, сползал обратно в канаву Чебойгана, откуда его некогда извлекли. С какой бы искренностью Тим ни задавал свой последний вопрос, он тоже был взбудоражен агрессией собственных слов — ощущением, похожим на испытанное им однажды ночью несколько месяцев назад: тогда, к его изумлению, Хоукинс, безмолвно и настойчиво дал понять, что хочет быть принимающей стороной. Сам акт в итоге обернулся ещё одной формой подчинения, когда Тима собирали по кусочкам, обнимали и защищали несколько иным образом, чем обычно. Однако на мгновение, в самом начале, он успел насладиться чувством полного контроля. Но и теперь, как тогда, он быстро вернулся к своей покорной, услужливой сути. — В церкви Святого Петра на углу Второй улицы и улицы Си служит отец Хэккет, — сказал Тим робко. — По понедельникам вечером он встречается с людьми, которые… — С пьяницами, что ли? — спросил Томми. — Да. — Почему ты так хочешь, чтобы я протрезвел? После всех тех ужасных вещей, которые я совершил и которыми потом упорно осквернял твой слух, Тимоти, ты должен быть рад увидеть, как меня задушит зелёный змий[1]. Тим написал адрес церкви и имя отца Хэккета на одной из визиток Поттера и передал её Томми, чьи налитые кровью глаза теперь смог рассмотреть как следует. Он также почувствовал аромат мяты, призванный заглушить запах виски изо рта Томми. — Вы сами говорили, что мы похожи, — сказал Тим. — Вот только у меня нет того, на что вы можете опереться. — Любви к выпивке, чтобы взбодриться? — Нет, — ответил Тим. — Я — это вы без злости. И у меня такое чувство, что я вас пугаю.

—

… я растил своего мальчика не для того, чтобы он стал солдатом… В квартире Тиму было ещё сложнее решить, что следует упаковать, а что — выбросить. Он мог положить письмо Хоукинса в шёлковый тканевый клапан внутри крышки чемодана, но как же быть с пустой бутылкой из-под молока? Взять её с собой в Форт Дикс? Или же лучше отправить сегодня к Фрэнсис и Тому в Статен-Айленд вместе с другими вещами, чтобы они прибыли в Нью-Йорк лишь после того, как сам Тим доберётся до Джерси? Он решил взять с собой один-единственный чемодан, предполагая, что его содержимое займёт примерно половину сундука, который ему должны были выдать в казарме. Засунув молитвенник между нижним бельём и носками, он снова подумал о том, чтобы исповедаться до Пасхи. Откровенничать с армейским капелланом было бы слишком рискованно, но он мог бы съездить в город на автобусе или даже дождаться побывки в Нью-Йорке. В требнике лежала сложенная вырезка из «Стар» с молитвой — недавно утверждённым английским вариантом слов соборования, призванных отвести умирающего от края пропасти или безопасно перевести через неё. О Искупитель, молим Тебя: благодатью Святого Духа забери недуг этого болезного и исцели его раны; прости его грехи; и отгони от него все душевные и телесные хвори. Милостью Твоей даруй ему здоровье, внутреннее и внешнее… Тим запомнил эти фразы и теперь тихо их повторял. Дверь открылась без стука. Хоукинс в своём модном пальто подошёл к нему, остановился рядом, заглянул в глаза, а затем окинул взглядом комнату. Взяв со стола бутылку из-под молока, он вытащил из кошелька два цента — возврат за пустую тару. Отдав Тиму монетку, Хоукинс сунул бутылку в один из огромных карманов пальто. — Хочешь, чтобы я вернул запонки? — спросил Тим. Хоукинс крепко обнял его, прижал к своей влажной от мороси одежде. — Тебе не обязательно это делать, — сказал он. — Нет, я должен, — возразил Тим. — А кроме того, — добавил он, стараясь говорить бодро, — рано или поздно меня бы всё равно призвали. — Я не собираюсь тебя ждать, знаешь ли. Такая вероятность даже не рассматривалась. Оба расхохотались. — Давай, — сказал Хоукинс, кивнув в сторону входной двери. — Поторопись. Он хотел пойти куда-то вместе? Тим сомневался, что выдержит нечто подобное, хотя было бы ещё хуже, если бы Хоукинс начал толкать его к кровати, уже оставшейся без постельного белья. — Мне нужно успеть на автобус в пять тридцать, — сообщил Тим, — утра. Хоукинс сложил в чемодан остаток вещей, прежде чем поднять его и вынести за дверь. Ночь выдалась тёплой, дождь едва перестал моросить, а Капитолий, сверкающий подобно ртути, казался огромным космическим кораблём, готовым извергнуть Майкла Ренни из фильма «День, когда остановилась Земля»[2]. Тим вспомнил, как смотрел этот фильм с Бобби Гараханом в один из субботних вечеров в Фордхэме. Хоукинс сказал, что они не поедут на трамвае, а прогуляются по Пенсильвания-авеню, убогость которой, по его словам, являлась не позором, а скорее жестом смирения со стороны сильнейшей республики на планете. — Ты так думаешь? — спросил Тим, стараясь хоть как-то поддерживать беседу и страшась тех мгновений безмолвия, когда единственным звуком был шорох ротангового чемодана о пальто Хоукинса. — Ещё два квартала, — подбодрил его Хоукинс, указывая на старое почтовое отделение, к которому они направлялись, — гигантское здание в романском стиле между Одиннадцатой и Двенадцатой улицами. Добравшись до места назначения, Хоукинс подвёл Тима к незапертой двери. — Наводка от друга из ФБР, — объяснил он. Бюро Гувера нынче разместило часть своей учебной академии в этом здании, давным-давно уступленном Генеральным почтмейстером разношёрстной компании мелких федеральных агентств и правительственных архивов. По тускло освещённым после закрытия коридорам Фуллер провёл Тима к лифтам. — Не туда, — предупредил он, ожидая другую кабинку. — Первый номер предназначен исключительно для Эдгара и Клайда[3]. По крайней мере, я такое слышал. Они поднялись на девятый этаж — самую высокую точку, куда доезжал лифт. Прикрепив чемодан к батарее, Хоукинс повёл Тима через дверь в часовую башню, возвышавшуюся ещё на несколько этажей. Туда можно было вскарабкаться лишь по железным лестницам, прикреплённым к каменным стенам. Они поднимались мимо узких окон, предназначенных для средневековых лучников, сдерживавших осаду. Шедший впереди Хоукинс походил на Эррола Флинна[4] в твидовом костюме: он быстро и ловко направлялся к лишённой колокола башне. Его внезапное появление на верхнем ярусе, где не было ни окон, ни сеток, вспугнуло с ночного насеста стайку голубей; курлыча, они полетели в сторону Белого дома. Хоукинс буквально затянул Тима по последним ступенькам, и теперь они стояли над северным циферблатом башни, глядя вниз — на Пенсильвания-авеню и здание газеты «Стар» напротив. Вид на него и трамвайную остановку рядом был настолько мучительным, что Тим отошёл к другой арке, обращённой на восток. Сквозь неё он видел Военно-морскую верфь и трубы больницы Святой Елизаветы, сумасшедшего дома, где всё ещё содержался Эзра Паунд[5]. — Как думаешь, я окажусь там в итоге? — спросил он. — Сомневаюсь, — ответил Хоукинс. — У меня более высокий страховой риск. Знаешь, сумасшествие первооткрывателя. — Мне нужно забыть тебя, — мягко произнёс Тим. — Да, нужно. — Так давай же предпримем отчаянные меры! — радостно воскликнул Тим, обернувшись к Фуллеру с улыбкой. — Хоук, — позвал он, указав на его карман, — отдай её мне. Тот протянул ему пустую бутылку из-под молока, и Тим отнёс её к арке, выходящей на Пенсильвания-авеню. — Подержи меня, а я залезу на выступ. Каменный выступ башни был довольно широким, загораживая вид на тротуар внизу. — Хоук, просто держи меня за лодыжки, чтобы я мог лечь на живот и осмотреться. Хоукинс одарил его скептическим взглядом, но обхватил за щиколотки прямо над ботинками. — Пожалуй, это единственная часть тебя, к которой я никогда не прикасался. — Не смеши меня, — попросил Тим, ползя вперёд на животе, пока наконец не увидел тротуар. Пешеходов там не было. Зажатая в правой руке бутылка отражала лунный свет. Лишённая золота и благовоний, она всё ещё оставалась самым драгоценным сосудом, который он мог предложить Богу, сокровищем, от которого он мог отказаться так же, как и от человека, что её подарил. Тим разжал ладонь и позволил бутылке упасть на землю с высоты в девяносто метров. Раздавшийся звук оказался вовсе не звоном, а чем-то вроде тихого хлопка, похожего на выстрел из пистолета с глушителем. Хоукинс подтянул его к себе и поставил на ноги. — Два цента оставь себе, — сказал он. В углу верхнего яруса лежала небольшая стопка одеял, не слишком чистых, оставшихся после чужих свиданий. Фуллер перенёс их в другой угол и сел. Он объяснил, что так их разбудят лучи солнца, когда оно взойдёт на востоке. — Не волнуйся, — успокаивал он Тима, уговаривая подойти. — Я доставлю тебя к твоему автобусу. Ветер нырял в арки, а Хоукинс обнимал его и нежно гладил по лицу, стараясь выразить всем этим нечто, что, как в новом приступе отчаяния понял Тим, было облегчением от его отъезда. Он стиснул зубы, собираясь с духом, чтобы произнести: — Обещай, что не будешь писать. — Обещаю, — сказал Хоукинс.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Зелёный змий — образное выражение русского языка, означающее водку и иные спиртные напитки. Также употребляется для обозначения пьянства в целом. Выражение «до зелёного змия допиться (напиваться)» указывает на сильнейшую степень опьянения. В английском языке соответствующим понятием является розовый слон (pink elephant). [2] «День, когда остановилась Земля» (The Day the Earth Stood Still) — американский чёрно-белый научно-фантастический триллер, ставший вехой в истории кинофантастики. Снят Робертом Уайзом по мотивам рассказа Гарри Бейтса «Прощание с повелителем». Майкл Ренни в этом фильме сыграл инопланетянина. [3] Имеются в виду Эдгар Гувер и Клайд Толсон — директор ФБР и его заместитель. Гувер и Толсон много лет работали вместе, оба были не женаты, они вместе обедали, посещали ночные клубы и ездили в отпуск. Незадолго до смерти Гувер завещал Толсону всё своё состояние. На похоронах Гувера Толсон принял американский флаг, которым был покрыт гроб Гувера. Могила Толсона находится на Кладбище Конгресса рядом с могилой Гувера. [4] Эррол Флинн — голливудский актёр австралийского происхождения, кинозвезда и секс-символ 1930-х и 1940-х гг. Скандально известен связями с несовершеннолетними девушками. [5] Эзра Паунд — американский поэт, переводчик, литературный критик. Один из основоположников англоязычной модернистской литературы. Во время Второй мировой войны жил в Италии и поддерживал фашистов, за что был позже осуждён, но в связи с психическим заболеванием помещён на лечение в психиатрическую больницу. Последние годы жизни провёл в Италии в добровольном молчании.