Прошлое избранницы

      Не могли не взять Тиффани реставрировать предметы искусства — её дедушка поддерживал сообщество реставраторов, небезызвестная тётя рекомендовала её как талантливую, способную быстро обучиться девушку, мама и папа умершие до сих пор помнились всеми. Уайт всё равно была недовольна. Сперва тем, что не может вернуться в старый дом — об этом она возмущалась долго, и коллеге, отличавшейся образцовым спокойствием и терпением, приходилось работать под возмущённые бормотания, изредка становящиеся звуком. Затем тем, что должна работать вместе с кем-то, помогать кому-то, что худшее. Прежде, чем Тифф получила отдельный кабинет и официальное рабочее место, ей приходилось числиться помощницей Аннабет Дьюльсис. Картины, которыми женщина занималась, виделись новенькой замечательными, однако в процессе она понимала: живопись — не её область, она предпочла бы работать с малость другими вещами. Одновременно с тем в течение полутора лет Избранница проходила курсы, обучалась основам возрождения старинных диковинок.       Никто уже не ограничивал её в передвижении, не заставлял прогуливаться только в защищённых местах и ходить на учёбу в сопровождении, как было это в приюте. Ничто не помешало Тиффани отыскать свою подругу и возобновить общение с нею. Сьюзан, как звали ту, втайне не верила в пребывание давней знакомой в приюте, считала это слухами и ложными сведениями и почему-то была уверена, что Тифф на деле мертва. Юная душа, не ей одной хотелось в это верить. И даже не троим созданиям.       К концу лета того года на город Четверых опустился внезапный холод. Кто-то, впрочем, этого только и ждал. К примеру, воплощение Жизни. Ей полюбилось то, что всеми ненавистно — горький шоколад, мелкий моросящий дождь, имбирные леденцы, чёрный кофе, провода всякие. Редко разговаривала она с Алисой. Марианну вовсе не встречала. Твилайн говорила, что их знакомая исчезла вместе с Фрост, но Фрост вновь стала появляться в поле зрения благодаря предстоящей продолжающейся учёбе, а беловолосая не давала о себе знать. Подруги сошлись на том, что Мари объявится позднее, такая точно не умрёт по приказу похитителей — словно устойчивее всех бессмертных, по своему сценарию движется, а там учтены недели, где места нет ей. Ещё Алиса подмечала переменившийся внешний вид Фрост. И частенько звала её сходить куда-нибудь вдвоём, пару раз предлагала зайти к ней в гости; подруга не отказывалась только тогда, когда её просили помочь с уборкой или готовкой. Шутили, в скором времени понадобится ещё и с учёбой помощь. Твилайн решила уделять образованию должное время, думала всерьёз взяться за изучение особо важного ей. Обмолвилась, что хотела бы покинуть город Четверых. Позабыть наконец обо всех страхах вокруг, рассказах-ужастиках, сделать глоток воды, не помутнённой тревогами, и увидеть яркую весеннюю листву заместо поблёклых полуживых листочков. Девушка грустила каждый день тех трёх месяцев. Утром, выглядывая в окно, не переставала надеяться на живую зелень. Что же, юная душа, пускай собирается и уезжает. Два никогда не позволила бы ей это. Я не Два. А деревья скоро Тиффани заставит зеленеть.       Пятую весьма огорчила сия новость. Воскрешающая не могла подумать, будто подруга её вправду говорит серьёзно. Звучало, словно это очередная шутка, за которой последует характерный опознавательный смех рассказчицы, однако наступила тишина. Фрост произнесла ожидаемые от неё слова одобрения, сказала, что верит в Алису, что она всё сможет, обязательно исполнит свою мечту и позабудет нескончаемую муть города Четверых. Тогда собеседница улыбнулась и продолжила разговор, вспомнив о чём-то совершенно ином. Пятая обдумывала её слова позднее.       — Эх, зима, — протянул толстоватый мужичок, поравнявшись с давно одинокой Пятой. В полутьме не разглядеть было, во что тот одет. — Скажи, вот резко так свернули они свою деятельность, а! Со своею лавочкой этой самой... — Девушка чуть ускорила шаг, надеясь, что слова обращены не к ней и отвечать ей не надо, а надо просто скрыться. — Да погоди же ты, — пропыхтел дядька, стараясь догнать ту и поравняться с ней опять. — Я-то, — он кашлянул, — своих за три квартала! Узнаю... Ты ж вон с того, да, дома? — Мужичок никуда не показал. Следовало по голосу догадаться, какой имелся в виду дом; Пятая нигде поблизости не жила. — Так что? Скажи, позорники? Промышляли тут, всего наворотили, а потом и расползлись куда-то... Ищи теперь их, вот где они, а? — Он начал заметно отставать, а потому повысил голос, дабы его всё-таки было слышно. — Работать не хотят! Ничего тут больше не работает!       — Мужчина, отстаньте, — проговорила Пятая.       — Да чего ты? Я ж на самом деле-то человек хороший!.. — Видя, что слушать его не хотят, мужичок обречённо махнул рукой в сторону почти убегающей полукровки и развернулся, зашаркал ботинками в обратную сторону. — Всё равно туда же скатишься, я-то вижу. Думаешь, раз молодая, так ничего и не будет тебе?.. — Теперь тебе могло бы стать ясно, что у несчастного рваные ботинки, рваная шляпа и продырявленный сзади хорошенько заношенный пиджак — он вышел под свет фонаря. Как и Воскрешающая. Ближайший справа фонарь, на удивление, не мигал. Её одежда испорчена не была, мать светло-серые плащ и брюки свои носила очень аккуратно. Только рукава запачкались. Чернилами, давно ещё.