Прошлое избранницы

      Из-за того, что матушка её возвращалась с работы почти всегда поздним вечером, могло показаться, будто Пятая живёт в совершенном одиночестве. Её единственная родительница, Кристина Фрост, работала медсестрой. В больнице в тревожное время работы было больше, чем возможно выполнить тому количеству работников; сотрудников критически не хватало, на всех них свалилась гора дополнительных обязанностей и просьб коллег. Большинство пациентов попадали в больницу не по собственному желанию, а по крайней необходимости. Пятая не могла избавить от страданий всех — невозможно ей существовать во всех уголках города разом. Люди стали дальше друг от друга, и в настоящую помощь врачей мало кому верилось. А вот в выдуманные средства, особые ритуалы — другое дело. Кристина пыталась облегчить чьё-то положение, всегда была под рукой у докторов, обладала чудесной способностью с полуслова всё понимать и запоминать изменчивые детали. Однако эти качества не помогли ей остаться в памяти коллег. Её часто уведомляли о том, что рабочих часов становится больше, помощников не хватает. В этом коллективе не было места выражениям ценности и благодарности. Все изматывались, торопились по домам, пытались успеть всё и везде. Каждый хотел отдать приказ, поруководить, и молча ненавидел, когда командовали им и приходилось выполнять поручения. Работу в команде презирали абсолютно все, проклинали тех, кого приходится видеть каждый день. Всякий считал себя достойным более уважительного отношения, способным на большее, чем просто бегать вместе с остальными и стараться улучшить ситуацию со здоровьем смертных. У некоторых были мечты, так и не осуществлённые, об исследованиях и экспериментах. Кто-то вообще не стремился работать с людьми. Фрост же где-то потеряла свои мысли и отношение ко всему вокруг. Она даже больным сочувствовала с великой усталостью. Ни с кем не препираясь и никого мысленно не проклиная, женщина проводила в больнице одинаковые, загруженные от рассвета до заката суетной работой дни. Она не искала в них значения и не задумывалась о конце тревожных времён. А, приходя домой, она глядела на спящую дочь, протягивала руку, чтоб погладить её по вьющимся волосам, но тут же одёргивала, боясь разбудить. Что-то прибирала или готовила и тоже ложилась спать. До скорого звонка будильника, который Пятая отчётливо слышала, но не поднималась, ожидая тишины.       Однажды ночью Кристине приснился первый сон, который за последние несколько лет она не позабыла наутро. Ей явилась серенькая деревенская улочка с поросшей травою дорогой. Где-то шумели, разговаривали люди, смеялись дети. Солнца не было видно.       Пробудилась Фрост лишь тогда, когда навязчивый дребезжащий звон малость подождал и затрещал опять. Она механическим движением руки заставила противный будильник замолчать и отправилась в уборную. Приведение себя в порядок после сна не занимало много времени. В конце концов, что врачам, что больным всё равно, как работники больницы будут выглядеть. Никто не обращал внимания ни на своё лицо, ни на лица сотрудников. Небытие показалось женщине нестрашным.       На следующую ночь снова привиделась та же улочка. Здесь она смогла передвигаться. Разглядеть вблизи шершавые стены домов, взглянуть на свою бледную руку сквозь густой туман. В прошлый раз его не было. Голоса тоже утихли. Сухая трава под ногами приятно шелестела, как тёплой осенью в городе Четверых. Следующей осени дождаться ей было не суждено, пусть смертная очень этого хотела.       Юная душа, не сожалей о ней. Жизнь Кристины Фрост на Земле утратила всякий смысл и перестала быть необходимой. Некто иной с тех пор должен был занять её место, и она сама понимала это. Мы говорили с нею. Мне нравится Кристина. Она невероятно любила свою дочь, но согласилась не хвататься за неё, как сходящие с ума смертные дамы. Никто не сообщал ей напрямую о значении Пятой.       Третьей ночью сознание женщины не вернулось на Землю. Её тело, уже безжизненное, но ещё не умершее, проделывало все те обыденные утренние действия. Перекрёсток, мигнувший фонарь, тротуар, ступеньки, дверь. Гардероб, коридор, люди, ступеньки, дверь. Поднос с чистыми приборами, дверь, коридор, ребёнок, дверь. Лестница. Ступени, поворот, ступени, поворот, ступени. Крики. Ступени, свет, поворот, ступени, потолок. Наступив на мелкий катящийся предмет, женщина поскользнулась и полетела спиной вниз, выронив поднос. Она не открыла рта, и позднее её в неестественно выгнутом положении нашли на лестничной площадке две другие медсестры. Пустота, Небытие.       Так оно всегда и происходит, юная душа. Старшая Фрост и в мире духов выглядит и ведёт себя так, словно полукровка-дочь в минуту своего рождения забрала всю энергию матери. Некрасиво, но так и случилось. Та была в своём теле не одна, да ещё полуномер.       Известно ли, куда повернуло позднее стремление смертных возвратить прежние года кваттуоризма?       Жертвоприношения. Всегда втайне любимые Второй из номеров, но практически никогда не поощряемые ею — ради сохранения порядка. Люди, впрочем, чувствуют как-то, к чему расположена душа правительницы. Их собственные связаны с душою Два — как могут они не догадываться, что понравилось бы ей? И теперь, когда Вторая из номеров исчезла, а запрет на множественные жертвы вроде как был недействителен, они посчитали сие ценой за возвращение ушедшей.       Без всяких оглашений образовались группы людей, тайные их собрания и следующие за ними деяния. Не все те, кто переместился в Небытие с востока, добровольно отправился в обитель. Половину пропавших подкарауливали, выбивали из сознания, утаскивали краткой дорогой из города прочь. Обыкновенно участвовали те, кому терять было нечего. Люди, чьи родные уже отправились к духам, чья репутация безнадёжно испортилась, а мозг, казалось, прямо в черепной коробке раздваивался и не помещался в голове более из-за отвратительных воспоминаний, страхов, предчувствий, неуверенностей. Они верили: возвращение Два в один момент исправит всё, что успело пойти не так. Она должна была появлением своим уравновесить все невзгоды, восстановить кваттуоризм, свести к нулям всё плохое, возникшее в тревожное время. Она, несомненно, сделала бы всё это, если бы те жертвоприношения впрямь помогали ей воскреснуть. Люди произносили тексты обращений, просьб вспомнить о них. Выдумывали новые, заучивали, заставляли детей проговаривать странно звучащие для младших слова ежедневно. Перематывали им указательный и средний пальцы, прижимая их друг к другу — дети не могли ещё самостоятельно сжимать их постоянно. И взрослые для верности обматывали пальцы верёвочкой или ленточкой. Были убеждены: это непременно поможет Два увериться в их преданности, и они скорее с нею встретятся, ведь докажут, что достойны увидеть её опять и жить беззаботно, как ранее.       Один и Три? Нет.       Я? Зачем?       Пятая не была исключением. Осознание своего значения не возвысило её в собственных глазах, наоборот. Она считалась также кваттуористкой, отчаянно желавшей возвращения старого порядка. Хоть и не застала она прежнего кваттуоризма, родилась позже, чем номера поошибались. Однако младшая Фрост не участвовала в деяниях сумасшедших, никого не убивала для Два и никогда не размышляла даже, чтобы помогать в таком. Ей хотелось думать, что номер не желала бы людям подобной смерти. "Похитители" зачастую проводили ритуалы долго и мучительно для жертв, сами не испытывали при том ни мук, ни наслаждения. Для них процесс был тоже механическим, очередное действие с предсказуемым исходом, должное привести к желаемому, но... Пятая слышала многое о происходящем. Скорбя по матери, утешала себя мыслью, что отныне о ней никто лишний раз не будет беспокоиться; шатаясь по улицам допоздна, ей довелось наблюдать, как чья-то жизнь мужчинами в сером нагло отобрана была у обладателя, и забывшегося на пару часов человека утащили в глухую даль, решив за него его судьбу и определив последние слова, которые несчастный обязан будет произнести. «Duo, anima mea tibi iam dedita; ex me hauri robur, et urbem Quattuor per saecula immortalia impera!» Пятая решила, сие нечестно, и люди должны сами выбирать, остаться им на Земле или покинуть её. «Быть может, у человека ещё есть причины оставаться, или он хотел бы найти их». Она знала, часть случаев жертвоприношения не были доведены до конца, ибо считалось, что Два может сама пожелать дать завершение процессу. Ей была оставлена такая возможность.       Тогда Воскрешающая стала изредка добираться до обители номеров на востоке. Порой она встречалась там с полумёртвыми, закашливающимися смертными, еле хрипящими что-то при виде здоровой, живой девушки. Она подходила к ним и протягивала руку, и те смеялись из последних сил. Думали, не смогут встать, и помогать им бесполезно. Но за пальцы сероглазой брались всё равно, хоть из вежливости, благодарности за то, что заметила. И тут поднимались взаправду, дрожа от удивления и непонимания, вертели головой, пытались заставить взгляд зацепиться за что-нибудь, прогнать черноту. Оглядывались, оглядывались, старались отыскать фигуру девушки. Не замечая её нигде, решали, та привиделась им, или то было благословение от меня, милость; пошатываясь, уходили из города Четверых, заново открывали способность идти, умение глубоко дышать. С верой в Четыре покидали они обитель, благодаря неустанно. И, если были те, кто грустил по ним, то обретали и те надежду.

***

      Июль в тот год оказался ветреным. У Пятой было переменчивое отношение к такой погоде. Тень не имела никакого. Фактом оставалось: на востоке ветер почти утихал, там всегда царила тишь. И солнечные лучи отовсюду доставали почти открытую местность. Вот длинный день — то, что Воскрешающая поистине ненавидела. Ей не с кем было проводить бесконечные светлые часы, куда более нравились ей сумерки, прохладные мгновения позднего вечера и раннего утра. Но и последние испортились благодаря непрошенному рассвету. Подруги как-то утратили связь с девушкой. Она, конечно, сама отдалилась от них под глупым предлогом, но те привыкли к чему-то за последнее время и не стали добиваться объяснений. Посчитали, той просто нужно отдохнуть от общения, в одиночестве прожить печаль утраты и, восстановившись, вернуться к обыкновенной жизни, как Пятая пренепременно и поступит. Воскрешающая запомнила уже, в какие постройки на востоке можно зайти и где они расположены. Там она иногда отдыхала от яркости летнего мира. Ранее девушка любила лето и говорила, это время года описывает её. Теперь она не могла дождаться осени, и с конца весны тихо проклинала летние дни. Хорошие воспоминания о лете смешались с событиями недавними, и сознание души решило, что хороших воспоминаний о лете никогда не существовало, просто они таковыми казались, а на деле были не лучше недавних дней. Прошло три месяца. Ей странно было считать их; три месяца не выглядели, как три месяца. Скорее как три десятилетия. «Не может столь короткий срок быть столь изматывающим, это невозможно, это случилось очень давно», — мысленно повторяла полукровка. Прислоняясь спиной к холодной белой стене пустого здания, поставленного тут около двух тысяч лет назад, видно, специально для таких случаев, она проводила ладонью по стене, стараясь взять из поверхности как можно больше холода; но он вечно принадлежал камню. В городе Четверых не бывало жары. В такие моменты появлялась Тень, садилась, запрокидывая голову и смотря куда-то в потолок. Словно из некого желания поддержать "сестру", не двигалась до тех пор, пока её не переставали замечать. Затем исчезала, будто и не была там.       Когда с головы притащенного юноши сняли мешкоподобную тряпку, стало ясно, что у него рыжие волосы. Выцветшие немного.       Группа мужчин начала торжественно читать на латыни. Пятая мгновенно развернулась, выдернула глаза и мозг из портала в пустоту и прислонилась лбом к мелкому окошку прямо позади неё. При случае она могла бы сдвинуться чуть в сторону, лечь на пол. Страх быть пойманной отсутствовал уже тогда. Никогда у Воскрешающей не наблюдалось боязни смерти. Что-то необъяснимое подсказывало ей: настоящего конца не случится. До определённого мига, если думать об этом измерении; совсем не случится, если думать обо всех возможных. Мужчины сильно сгибались, ни один так и не выпрямил полностью спину. Если кто-то из собравшихся случайно вставал чуть прямее, он обязательно наклонялся ещё ниже. Пятая могла разобрать их слова и даже понять, ведь уже изучила латынь. Впервые слышала она фразы из пугающих народ ритуалов в том виде, как в действительности они звучат.       Окно неприятно теплело. Один из людей поднял руку жертвы. На запястье рыжего сверкнул амулет. «Quattuor testificetur, quomodo Duo reditum expectamus!» Говорящий отпустил руку несчастного. Без грубости и презрения, как описывалось обычно для устрашения юных душ. Нет, не амулет с подписью моею смягчил его. «Sanguis hostiae fiat potus mirabilis, corpusque hostiae fiat spiritus fidelis servus» — и фигура юноши шатнулась, он схватился за левый бок правой рукою. Кто-то толкнул его остроносой обувью под колено; пришлось повторить действие дважды, чтобы несчастный наконец оставил попытки держаться на ногах. «Suscipe, Duo, hanc oblationem, cognosce desiderium nostrum» — кто-то иной зажёг факел, поднял его над головой как можно выше. Человек был невысокого роста, потому факел у него сразу забрал рядом стоящий. «Te rogamus, Duo, ne nos deseras, sed veni et libera nos ab aerumnis. Tibi soli, ut dominae, hoc possibile est» — некто с завязанными глазами, бормоча под нос что-то своё в добавление к торжественному обращению, опустился рядом с жертвой. Дёрганые движения юноши и его отчаянные попытки отдалиться от морщинистой руки. Пятая ощутила резкий металлический запах. Всё внутри неё противилось зрелищу механически. «Dic ultima verba tua, antequam ex hoc mundo caduco transeas et nobis reginam reddere adiuves».       — Ничего я не скажу, — процедил сквозь зубы Ньют.       Взмах небольшого орудия принёс точный удар. «Dic ultima verba tua, antequam ex hoc mundo caduco transeas et nobis reginam reddere adiuves».       Молчание.       Повторение. «Dic ultima verba tua, antequam ex hoc mundo caduco transeas et nobis reginam reddere adiuves».       — Ничего не буду говорить! — завопил рыжий, задрав голову как можно выше. Вижу тебя, несчастный. Не будешь — и не надо.       — Interfice, — бросил говорящий тому, кто держал в руке кинжал. Похожий на тот, которым пользовалась Два. Человек кивнул.       Люди быстро и собранно покинули город на востоке.       Пятая вышла из своего укрытия, подбежала к рыжеволосому. Тело его не испачкалось в грязи, даже волосы не присыпались песком. Однако и крови вокруг него не было. На Земле тела умерших не сохранялись. Исчезали оттуда, перемещались в Небытие, с переходом в другой мир теряли осязаемую оболочку в мире живых. Берт всегда проклинал неудобство, ругал последними словами устройства обоих миров, если, забывая, вновь падал или пропускал руку сквозь предмет, будучи неспособным взять. Ньюта в мире духов встретила Герта. Она знала об его отказе послушаться жертвоприносителей и сочла сей поступок достойным уважения. Это нужно было прочитать в серьёзном пристальном взгляде девочки. А Воскрешающая побрела домой знакомой дорогой, словно плывя в рассеивающемся вокруг неё пространстве. Бесполезно было пытаться вылечить мертвеца. Дома она очень долго умоляла простить её. Пятая, твоя вина не увеличилась в тот день; прошения о прощении уже теряют смысл.

***

      Тиффани покинула приют в одиночку. По Ньюту она не горевала. Была уверена, сможет встретить его ещё раз — если я отметила её значимость небольшим подарком, то, стало быть, и к духам заглянуть позволю. Небытие для Тифф никогда не было преградой или "иным миром", как выражались иногда люди. Воспитатели, конечно, полагали: девушка потому пропала, что пошла разыскивать приятеля, живого или нет. Когда тот не явился к ужину, старшие начали тревожиться; впрочем, Уайт уже всё было ясно. Искать никого она не планировала, ибо знала, что нет в этом смысла и необходимости. Как в действиях особо преданных кваттуористов. Тиффани не попыталась бы никого останавливать, просто её слегка забавляло, с каким усердием пытаются люди повлиять на то, на что повлиять никак не смогут. Они будто ничего не хотели слышать об ошибке выбора Два и о том, что есть такое для номера ошибочный выбор.       Девушка покинула детский дом, не скрывая свой уход. Спокойно собрала самые нужные вещи в коричневатую сумку через плечо. Обязательно перед выходом из комнаты требовалось взглянуть на себя в зеркало. Удостовериться, что внешний вид так же совершенен, как и в любой другой день. Иного случиться не могло. Ни уборка, ни какие-то меры безопасности не волновали Избранницу. Всё было оставлено так, словно она вот-вот вернётся. Отошла ненадолго. На кровати валялось скомканное бельё, там же было брошено миниатюрное беленькое полотенце для лица. Окно осталось приоткрытым. С закрытыми окнами Уайт никогда не ложилась спать. Свеча, карандаш, небольшой блокнот с пустыми листами, тапочки, сломанная заколка, уже дочитанная библиотечная книга — всё в привычной манере безразличного беспорядка Тифф разбросалось по комнате, ожидая возвращения хозяйки.       А та отправилась во второй раз к дому своей тёти, надеясь, что теперь ей откроют. Коли нет, она смогла бы пойти в наспех созданную по нужде народа организацию, занимающуюся определением наследников имущества умерших по доброй или не по доброй воле. Никаких братьев или сестёр у Тифф не имелось, никаких ближних родственников её возраста — тоже. Она не сомневалась, что, если затребует реставрацию дома родителей, ей повинуются — катану девушка благополучно носила с собою, оружие удобно помещалось в невидимое пространство в воздухе, как в камеру хранения, и таким образом всегда находилось под рукой. Никто не смог бы поспорить с ней, заявить о её самозванчестве или лжи. Доказательство было при себе и в любую минуту могло быть предъявлено. Так что ни у кого из смертных не оставалось шанса на отказ ей. С появлением вернувшихся из города на востоке, исцелившихся жителей, у людей стало потихоньку меняться мышление, и казавшееся ранее невероятным становилось возможным. Не благодаря желанию Два, а благодаря желанию моему. Юная душа, как смешно, что и Два есть благодаря желанию моему.       Дверь отворилась. Ровная фигура в красновато-коричневом брючном костюме повстречала племянницу с улыбкой. Адель пригласила ту в дом, приговаривая, что сама только недавно вернулась и очень рада первым делом повстречать Тифф. Она упомянула, что слухи о её связи со мною звучат весьма громко на улицах города Четверых; сказала, младшая Уайт почти не поменялась внешне, словно уже была бессмертной. Предложила пройти на кухню и приготовить что-нибудь вместе, поскольку обеим не помешало бы перекусить. Хоть голода девушка и не ощущала, но согласилась.       Тиффани принялась рассказывать о событиях последних месяцев. Что случилось с отцом и матерью, как не смогла найти тётю и попала в приют для сирот. На этом моменте выражение лица Аделины резко сменилось на внезапную скорбь и сожаление. Она давненько не могла найти дня, чтобы как следует с сестрой пообщаться, и вот теперь этот день настанет только после её собственного перемещения в мир духов. Избранница рассказала, как устроен внутри приют, как ведут себя дети там, кого представляют из себя смотрители. Она не жаловалась ни на кого, кроме той женщины. Правда, описала Моргана как настоящего болвана без мозгов и своего мнения, ведомого и изнеженного чужим незаслуженным благоговением. Здесь Адель выдавила из себя усмешку, повторяя эмоции рассказывающей. Мысли её всё ещё были обращены к сестре, умершей столь неожиданно и глупо. Но перебивать не стала. Тиффани говорила далее про приют, тёплыми словами вспоминала Ньюта, закончила повествование известием о его смерти. Похоже, сие окончательно расстроило Аделину. Той ночью она плакала во сне — слезам не позволено было забрать её сон, но существовать параллельно с подобием отдыха разрешили.       На вопрос о том, где всё это время пребывала сама Адель, женщина отвечать не пожелала. Сменила тему разговора и постаралась отвлечь племянницу приготовленным только-только кофе. Напоследок предложила юной леди пожить у неё. Как оказалось, на месте сгоревшей обители семьи Уайтов уже строился новенький дом, рассчитанный на какое-то количество квартир. Тиффани повозмущалась с полчаса для равновесия вселенной, но согласилась остаться у тёти. Всё же она была единственной живой родственницей, да и разногласий меж ними никогда не происходило.       Ветер завывал так, что слышно было его через толстые стёкла, даже через стены кирпичные. Звездой лежала на полу своего скромного жилища Пятая. Прямо над нею висело зеркало; отражающая поверхность его медленно трескалась. Можно было следить, как новые трещины появляются на поблескивающей плоскости, как если бы её кто-то постукивал острым колом. Падают вырезанные осколки. Исчезают где-то в пространстве, не долетая до полукровки. Или, быть может, задевают её кожу, но она не чувствовала того и не видела движения падающего фрагмента стекла. Тень, откинувшись на спинку кресла чересчур сильно, опрокинула его; послышались непристойные ругательные выражения, проклятия. Зеркало исчезло, испуганное высказываниями тёмной сущности.