Тихая Элисон

Выручай-комната. День первый. Элисон потеряла счёт времени. Были только волны — жара и холода, желания и отчаяния, моменты просветления и часы, когда она не понимала, где находится и кто она вообще. Драко был рядом всё время. Он не раздевал её. Не трогал так, как она боялась. Он просто сидел рядом, держал за руку, гладил по спине, когда её скручивали спазмы. — Пей, — говорил он, поднося к губам кружку с водой. Она пила, потому что не было сил спорить. — Ешь, — говорил он, поднося хлеб. Она ела, потому что тело требовало. А между этими моментами были приливы жара, когда она сама тянулась к нему, вжималась в его тело, искала губами его шею, его ключицы, его губы. — Драко... — стонала она. — Пожалуйста... — Что "пожалуйста"? Она не могла ответить. Не знала, чего просит. Только чувствовала пустоту внутри, которую надо было заполнить. — Я знаю, — шептал он, прижимая её к себе. — Знаю, чего ты хочешь. Но не сейчас. — Почему? — Потому что потом ты возненавидишь меня. И себя. Она плакала от разочарования, от благодарности, от всего сразу. День второй. Жар стал невыносимым. Элисон металась по подушкам, скинув с себя одежду — она не могла выносить прикосновение ткани к коже. Всё тело горело, соски затвердели до боли, между ног было влажно и пульсировало. — Драко... — выдохнула она. — Я не могу больше... Он смотрел на неё. Глаза потемнели, зрачки расширились, дыхание сбилось. — Ты понимаешь, что говоришь? — Да. Нет. Не знаю. Мне всё равно. Просто... сделай что-нибудь. Он медлил. Боролся с собой — она видела это по тому, как дрожали его руки, как ходили желваки на скулах. — Если я трону тебя сейчас, — сказал он глухо. — Я не смогу остановиться. — Я не хочу, чтобы ты останавливался. Это сломало его. Он накрыл её тело своим — медленно, давая возможность оттолкнуть. Она не оттолкнула. Наоборот — вцепилась в него, притянула ближе. Его губы нашли её губы. Поцелуй был жёстким, голодным, непохожим на поцелуи Седрика. Здесь не было нежности — только страсть, только инстинкт, только голод. — Ты пахнешь... — выдохнул он ей в рот. — Так... правильно... Его руки скользили по её телу — по груди, по животу, между ног. Пальцы коснулись клитора, и она закричала — от неожиданности, от удовольствия, от того, как долго тело ждало этого. — Ты мокрая, — прошептал он. — Такая мокрая. Для меня. Она не могла ответить. Только стонала и выгибалась под его руками. Он вошёл в неё пальцем. Потом вторым. Растягивал, готовил, доводил до исступления. — Драко... пожалуйста... я хочу... — Чего ты хочешь? Скажи. — Тебя. Внутри. Сейчас. Он зарычал — буквально зарычал, отчего у неё дрогнули все внутренности. Вошёл резко. Одним толчком. Глубоко. До упора. Она закричала — от боли, от удовольствия, от того, что пустота наконец заполнилась. Она обхватила его ногами, притягивая ближе. Хотела чувствовать его всего — каждым сантиметром кожи, каждой клеткой. Оргазм накрыл их одновременно — взрывом, от которого потемнело в глазах. В этом хаосе звуков и ощущений было что-то первобытное, правильное, неизбежное. День третий. Она просыпалась в его руках. Засыпала в его руках. Между этими состояниями был только секс — жёсткий, ненасытный, бесконечный. Он брал её снова и снова. Во всех позах, которые мог придумать. На подушках, у стены, на полу у камина. — Ещё, — требовала она. — Ещё. И он давал. В перерывах он кормил её — приносил еду от домовиков, заставлял есть, поил водой. И всё время гладил. Не мог оторваться. — Ты как наркотик, — признался он на третий день, глядя, как она дремлет у него на груди. — Я думал, что смогу контролировать. Не могу. Она открыла глаза. — Ты жалеешь? — Нет. Ни секунды. Она улыбнулась — впервые за эти дни. День четвёртый. Жар начал спадать. Элисон чувствовала, как возвращается ясность мыслей. Как тело перестаёт требовать постоянно. Как появляется способность думать. И вместе с этим пришёл страх. Что она наделала? Она спала с Драко Малфоем. Много раз. Жадно. С удовольствием. Пока Седрик, наверное, сходит с ума от беспокойства. — Ты уходишь в себя, — заметил Драко, глядя на неё. — Я думаю. — О чём? — О Седрике. Его лицо окаменело. — Не надо. Не здесь. Не сейчас. — Я должна ему сказать. — Сказать что? Что ты провела пять дней в течке с Малфоем? Что он тебя не устраивает? — Он меня устраивает. — Тогда зачем ты здесь? Она не ответила. Потому что не знала ответа. День пятый. Утро. Элисон проснулась первой. Тело ломило, внизу всё болело — последствия пяти дней непрерывного секса. Но жара больше не было. Течка закончилась. Она села на подушках и посмотрела на спящего Драко. Во сне он выглядел иначе — моложе, беззащитнее. Тёмные ресницы лежали на бледных щеках, губы чуть приоткрыты. Она вдруг заметила, какой он красивый. По-своему, по-малфоевски — остро, опасно, притягательно. Что ты наделала? Она встала, натянула чью-то рубашку — кажется, его — и подошла к окну. За окном светало. Пятый день. Пять дней она была здесь. Пять дней Седрик, наверное, обыскался её. — Уходишь? Голос Драко раздался сзади. Хриплый, сонный. — Да. — Не прощаясь? Она обернулась. Он смотрел на неё — уже проснувшийся, уже собранный. Только волосы торчали в разные стороны. — Я не знаю, как прощаться после такого, — честно сказала она. — А если я не хочу прощаться? — У нас нет выбора. Он встал, подошёл к ней. Остановился в шаге. — Есть. Ты всегда можешь выбрать. — Выбрать что? — Меня. Она смотрела в его серые глаза и тонула. — Я люблю Седрика. — Я знаю. — Тогда чего ты хочешь? Он протянул руку, коснулся её щеки. — Чтобы ты знала: я здесь. Если он не справится. Если ты передумаешь. Если захочешь ещё. Я здесь. Она закрыла глаза. — Это нечестно. — Жизнь вообще нечестная штука. Он поцеловал её — легко, почти невесомо. — Иди. Он ждёт.

***

Она вышла из Выручай-комнаты на негнущихся ногах. В коридоре было пусто. Раннее утро. Все спали. Она дошла до поворота и увидела Седрика. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Под глазами тени, мантия измята, волосы всклокочены. Он явно не спал всю ночь. Или несколько ночей. — Седрик, — выдохнула она. Он поднял голову. Посмотрел на неё. На рубашку (не её, чужую). На запах (чужой, въевшийся в кожу). На лицо (виноватое, измученное, другое). — Элис, — сказал он тихо, с горькими нотками в голосе. — Где ты была? Ты плохо выглядишь.