Гравитация желания

Без Риссы космос был просто пустотой. А я — всего лишь полковником, потерянным в ней.

      Три месяца — это девяносто дней тишины.       В глубоком космосе тишина не бывает мирной. Она давит на перепонки металлическим гулом двигателей, звенит сухим рециркулированным воздухом, шипит в вентиляционных шахтах. Ты думаешь, что привыкнешь, но нет.       Сидя в кресле за панелью управления, я видел не точки чужих звёзд за широким окном, а россыпь веснушек на ее лице Слышал не монотонное гудение систем жизнеобеспечения, а её голос. То дразнящий, то мягкий. Чувствовал фантомное тепло её ладони на своей щеке, хотя между нами простирались световые годы холодной пустоты. Это сводило с ума больше, чем риск не вернуться из-за гравитационной аномалии.       В туннеле Deepspace гравитация играет в свои игры. Мой эвол отзывался на каждое искажение пространства, тяжелея в венах, словно свинцовая кровь. Иногда мне казалось, что это не аномалии тянут меня в свои воронки — это она, Рисса, притягивает через бездну. Невидимая нить между нами, натянутая до предела, но не рвущаяся.       Я перебирал в уме наши моменты, как чётки. Вот Рисса дразнит меня, называя "старшим братиком", и я сжимаю кулаки, борясь с желанием схватить её за запястья, прижать к стене и показать, что я давно, очень давно не брат. Что мальчик, который покупал младшей сестрёнке вторую порцию мороженого втайне от ба, исчез бесследно.       Вот мы стоим лицом к лицу в прихожей родного дома, и тишина между нами невыносимо громкая, заряженная, как воздух перед грозой. Я знаю: ещё секунда, и всё изменится навсегда.       Вот на её щеке блестит мокрая дорожка слезы, а я, потерявший контроль над собственным телом, не могу остановиться. Боль в её глазах режет острее любого ножа, но я продолжаю двигаться, презирая собственное тело и растворяюсь в тепле, что так тесно обхватывает меня.       Вот наше первое настоящее свидание. Я держу в своей ладони её маленькую руку и не могу перестать поглаживать большим пальцем нежную кожу на внутренней стороне запястья. Чувствую, как под подушечкой пульсирует её вена. Считаю удары. Семьдесят два в минуту. Она волнуется.       Каждое воспоминание было изысканным мучением и наслаждением одновременно.       Космолёт двигался по намеченной траектории, унося меня всё дальше и дальше от единственного, что имело смысл в моей жизни. Позвонить не получалось — в лабиринте из практически одинаковых небесных тел связь была отвратительной, рвущейся в самый неподходящий момент.       Поэтому я писал. Сотни сообщений висели неотправленными в буфере коммуникатора. Текстовые, где я бодро спрашивал о её делах, подшучивал, требовал «быть хорошей девочкой и слушаться полковника Норта». Голосовые — одному Создателю известно, чего стоило говорить привычным весёлым тоном, когда в груди зияла черная дыра. Видеосообщения — в них я под конец неизменно признавался, что соскучился. Просто «соскучился», хотя это слово не передавало и сотой доли того, что творилось внутри.       Наверное, надо было взять и стереть большую часть, оставив пару штук. Ведь если Рисса получит сразу такое обилие — распереживается, сойдёт с ума от беспокойства.       Но я не мог. Мне хотелось писать ей снова и снова. Рассказывать о виде из иллюминатора, о планете в системе Кеплер-442, очень похожей на нашу Землю. Фантазировать, есть ли там наши двойники. Предлагать отправиться туда вместе и разыскать самих себя — может, там я не полковник Дальнекосмического Флота с кучей секретов, а она не охотник на странников. Может, там мы просто… Калеб и Рисса. Без груза прошлого и тайн настоящего.       Доверяя ночью управление космолётом AI-пилоту, я забирался в каюту, где забывался глубоким сном в специальном поде. Во время учебы потребовалось уйма времени, чтобы научиться спать вне дома, в этом металлическом гробу, где нет запаха свежескошенной травы из окна, нет бабушкиных пирогов, нет… её.       Перед сном я совершал маленький ритуал. Вызывал в голо-экране пода фотографии. Рисса на качели, но не раскачивается, а просто сидит. Вот она же с букетом "Endless Summer", прижимает их к лицу, и лепестки трепещут от её дыхания. Сонное лицо с отпечатками волос на щеке, ещё не понимающее, что я сфотографировал…       Видео, где она шепчет «скучаю», и голос дрожит на последнем слоге. Видео с воздушным поцелуем, она подмигивает, и у меня перехватывает дыхание даже через экран. Ролик, в котором она медленно проводит рукой по обнажённому телу, от ключиц вниз, между грудей, останавливаясь на твёрдых сосках. Сжимает. Закусывает губу. Смотрит в камеру так, будто видит меня. Губы что-то говорят, слов не слышно. Я распознал слова при первом же просмотре: «Это для тебя, Калеб. Только для тебя.»       Я сжимал кулаки в перчатках, чтобы не коснуться себя сразу. Член ныл, натягивая ткань штанов до боли. Калейдоскоп изображений кружился перед глазами, и я невольно подавался бёдрами вверх, ища хоть какого-то трения, хоть какого-то облегчения. Но кроме собственной ладони предложить было нечего.       Раньше я мог растягивать удовольствие, не кончая довольно долго. Играл сам с собой, балансируя на шаткой грани между «ещё чуть-чуть» и «сейчас взорвусь». Однако чем дольше длилась командировка, тем меньше мне хотелось тратить время на изощрённое самоудовлетворение. Самоудовлетворение… Говорил бы прямо: на замысловатую дрочку.       А не хотелось потому, что я живо представлял, как возвращаюсь. Как первым делом целую её, не давая сказать ни слова. Срываю одежду с себя, с неё, подхватываю на руки и опускаю на член, насаживая одним толчком. Она вскрикивает, обхватывает меня ногами, стонет, когда я активирую металлическую руку. Два пальца начинают мягко вибрировать, нагреваясь выше температуры человеческого тела. Я нахожу способ поместить их на её клитор, который уже пульсирует, налитый кровью. Она цепляется за мои плечи, выгибается, кричит моё имя…       Короче говоря, представляя это, меня надолго не хватало. Из отсека выуживал салфетки, вытирал липковатую жидкость, усеивающую каплями чёрную водолазку. Потом приходилось освобождаться от одежды полностью, тащиться в душ, запускать стиральную машину. Не ходить же в испачканных вещах.       Мне ничего не мешало заниматься мастурбацией сразу в душе, но там не было фотографий. Не было видео. Не было её, даже в виде пикселей на экране. А они — единственное, что держало меня в здравом уме. Без Риссы космос был просто пустотой. А я — всего лишь полковником, потерянным в ней.

***

      Скайхевен встретил холодным светом доков и рукопожатием генерала, благодарившего за отличную разведку. Я кивал, говорил правильные слова, улыбался, пряча под маской уставшее лицо. Кости ныли от смены гравитации — возвращение в земное притяжение всегда давалось тяжело. В голове пульсировало только одно слово: домой.       Пользуясь привилегиями звания, я взял служебный автомобиль, чтобы быстрее добраться до своей квартиры в жилом секторе между штабом и парком. Мог бы остановиться на базе, в офицерских покоях — всяко ближе. Принять душ, выспаться, и утром отправиться на личном самолёте прямиком в Линкон. Свежим, выбритым, идеально собранным полковником Нортом, а не измотанным мужчиной, который три месяца жил на кофеине и воспоминаниях.       Но я отчаянно хотел домой, где меня ждёт полотенце со смешной вышивкой, постельное бельё с принтом бумажных самолетиков, хрустальная конфетница… Все это Рисса привозила с каждым новым визитом. Мало-помалу моя квартира становилась очень уютной, в нее хотелось возвращаться, в ней приятно было проводить время.       Ключ-карта скользнула в отверстие замка с тихим щелчком. Встроенный сканер считал информацию, диод сигнализации мигнул дважды зелёным. Дверь почти неслышно зашипела, открываясь.       И в нос ударил знакомый запах дома. По телу пробежала дрожь. Хотелось прислониться спиной к стене, сползти на пол и просто дышать этим воздухом, впитывать его в лёгкие, в кровь, в каждую клетку.       Не глядя, опустил фуражку на тумбочку. Пальцы потянулись к пуговицам кителя — расстегнул верхнюю, вторую, третью. Снять не успел. Взгляд зацепился за замшевые, светло-коричневые ботинки неаккуратно стоявшие у порога. Их тут быть не должно.       Я крутил головой, как сова, выхватывая новые детали. Ключи с брелоком в виде зелёного яблока на крючке рядом с моими. Рюкзачок, усеянный разношёрстными значками: два самолётика; сердечко, куча наших мордашек в стиле chibi, толстенький леопард с пончиком в руке и грациозная рысь рядом… Резинка для волос на спинке стула. Недопитая бутылка яблочного сока на журнальном столике.       Сердце, приученное биться в спокойном ритме, пропустило удар. А потом пустилось в галоп. Она здесь.       Я сбросил ставшие второй кожей перчатки прямо на пол. Китель постигла та же участь — черная ткань со звёздами полковника на погонах скомкалась у стены. Опёрся о бок шкафа, собираясь стащить сапог. Чёртовы уставные сапоги без застёжки. Приходится скручиваться в три погибели, тянуть…       Мои усердные попытки перебил звук из глубины квартиры. Быстрые, дробные шаги босых ног по паркету.       — Калеб? — неуверенный, сонный голос сорвался на полушёпоте. Затем снова, уже громче, с нотой недоверия: — Калеб, это ты?!       Рисса выбежала в прихожую и замерла в паре метров от меня.       Волосы растрёпаны — неудивительно, на часах почти четыре утра. Розовая, от долгого лежания, щека. На мелкой моя старая футболка с эмблемой академии на рукаве, выцветшая от бесчисленных стирок. Слишком большая, спадающая с одного плеча, обнажающая ключицу. Подол доходит до середины бёдер. И ноги… Голые, бесконечные, с крошечной родинкой на левом колене. Святые созвездия…       — Я дома, — только и смог вытолкнуть я, и голос прозвучал хрипло, по-чужому.       — Калеб!!!       В следующую секунду я принял на себя весь вес её тела, когда она запрыгнула на меня. Обхватила ногами за талию, руками за шею, и я едва устоял на ногах, впечатываясь спиной в дверь. Тяжёлый выдох вырвался из груди — не от удара, а от того, как невыносимо хорошо было чувствовать её вес, её тепло, её реальность после месяцев миражей.       — Наконец-то… — прошептала она, утыкаясь лицом мне в изгиб шеи. Горячее дыхание обожгло кожу. — Господи, я так скучала… Твои сообщения, их почти не было, я не могла больше в Линконе, взяла пару дней отпуска и…       Я бессчётное количество раз мечтал о первом поцелуе после возвращения. Видел, как медленно наклоняюсь к её приоткрытым в ожидании губам. Как пауза перед касанием растягивается, заряженная предвкушением. Как я едва касаюсь, очень осторожно, давая нам обоим время привыкнуть, разгореться…       Нынешний поцелуй не имел ничего общего с этими фантазиями. Голодный, яростный, накопленный за девяносто суток воздержания и страха затеряться безвестно в тоннеле. Я буквально пил её дыхание, сминал губы, впивался зубами в нижнюю, требуя доступа. Она открылась с тихим стоном, и я вторгся языком, исследуя, претендуя, владея.       Рисса отвечала с той же неистовой силой. Пальцы впились в мои волосы, оттягивая их назад, и этот лёгкий укол боли только подлил масла в огонь. Я застонал ей в рот, и она поймала этот звук, засмеялась — или всхлипнула, не разобрать. — Я ждала тебя каждую ночь, Калеб, — выговорила, отрываясь на миг, чтобы вдохнуть. Губы припухшие, покрасневшие. Глаза подозрительно блестят. — Спала в твоей пижаме, трогала твои вещи… Привезла со Скайхевена твою подушку, твои рубашки. Они пахли тобой, но этого было мало…       — Рисса…       — Я представляла, как ты вернёшься, и… — Рисса запнулась, отвела взгляд. Румянец разлился по щекам, спустился на шею. — Боже, я так скучала…       — Чёрт, малыш… — выдохнул я и снова впился в её рот, заставляя губы покраснеть ещё сильнее.       Страсть — это не когда красиво. Страсть — это когда тебе не хватает воздуха. Когда ты готов содрать с себя одежду, потому что она кажется колючей проволокой, мешающей чувствовать тепло другого человека. Когда в венах не кровь, а расплавленная лава, и ты сгоришь, если не прикоснёшься к ней прямо сейчас.       Я развернулся, всё ещё удерживая мелкую на весу, и прижал спиной к стене. Она ахнула, но тут же обхватила меня ногами крепче, теснее. Футболка задралась ещё выше, и я почувствовал, как её бёдра сжимаются на моей талии.       Мозг на секунду завис. Потом рука сама, без команды, скользнула вверх по ноге. От колена к бедру, под край футболки, выше, выше… Ткани не было. Там совсем ничего не было. Гладкая горячая кожа и…       — Чтоб меня через все кольца Сатурна, — вырвалось у меня хрипло. — Рисса, ты… ты без…       Она зарылась лицом мне в плечо. Даже сквозь ткань было ощутимо, как пылают ее щеки.       — Было жарко, — пробормотала в мою кожу. — И я… я не думала, что ты вернёшься сегодня ночью. А если бы знала, то и футболку сняла… — добавила, справившись со смущением.       План сходить в душ, побриться, выспаться во всех позах — сел на космолёт и улетел в самую дальнюю галактику. Заодно забрал с собой контроль, дисциплину, а так же остатки здравого смысла.       — Я не дойду до кровати, — предупредил я, голос срывался на рычание. — Чёрт... я не выдержу       — Тогда не жди, — она с вызовом откинула голову назад, обнажая горло, и я впился губами в пульсирующую вену, оставляя метку. — Калеб, ты не один три месяца хотел…       Моя рубашка полетела на пол — не помню, сам стянул или она. Теперь между нами не было ничего, кроме её футболки, и я чувствовал каждый изгиб её тела, прижатого к моему. Грудь с твёрдыми сосками упиралась мне в мышцы.       Пальцы нащупали застёжку моих штанов. Я возился с ней одной рукой — вторая держала Риссу, впиваясь в ягодицу. Мысленно проклиная форменную фурнитуру, уже подумывал разорвать к чертям собачьим. Наконец молния поддалась, и я освободил налитый до нереальной твердости член.       — Смотри на меня, — приказал хрипло.       Рисса послушно подняла глаза с черными, расширенными зрачками. Приоткрытые губы толчками выдыхали воздух, потянулись к моему рту.       Я приподнял её чуть выше, устроил удобнее. Головка уперлась в горячий, влажный, вход. От предвкушения попасть внутрь, стон вырвался сам.       — Я люблю тебя, — выдохнул в губы. — Так сильно люблю, моя девочка… И толкнулся.       Она была тесной, влажной, обжигающей — как гравитационный захват, из которого не вырваться. Тело приняло меня с тихим всхлипом, и я вошёл до упора одним движением, не в силах сдержаться, растянуть, сделать правильно. Рисса вскрикнула — от удовольствия или боли, не разобрать, — и я замер, тяжело дыша.       — Больно? Рисса, скажи, если…       — Нет, — она покачала головой, обхватила меня ногами так крепко, что я не смог бы выйти, даже если захотел. — Нет, всё хорошо, просто… двигайся, Калеб, пожалуйста, двигайся…       Рисеныш, лучше бы ты не говорила вторую фразу. Знать как ты сильно хочешь, чтобы я входил в тебя, что не меньше моего желаешь этого — чересчур для бедного полковника, три месяца дрочившего на твой светлый образ.       Я старался не спешить, сперва давая ей привыкнуть, несмотря на то, что инстинкт кричал быстрее, сильнее, глубже. Выходил почти полностью, чувствуя, как её стенки сжимаются, пытаясь удержать, и входил снова, целуя стоны с её губ.       Но самоконтроль таял. Три месяца одиночества, три месяца фантазий, и вот настоящая Рисса. Моя Рисса, что безумно жаждет меня, стонет от моих движений, кусает губы и просит «еще». Бёдра начали двигаться быстрее, жёстче. Стена глухо стучала от толчков. Рисса цеплялась за мои плечи, оставляя полумесяцы ногтей, и я обожалэту боль, этот знак, что я не сплю, что это не очередная мастурбационная фантазия в спальном поде.       — Рисса, я так хотел тебя, — выдавил я между толчками, — я скучал… Каждую ночь, Рисса, каждую бесконечную ночь…       — Покажи мне, — потребовала она, покусывая мою нижнюю губу. — Покажи, как скучал…       Я ускорился ещё. Угол изменился, и она резко выгнулась, застонала громче.       — Там… О боже, Калеб, прямо там…       Я попал. Снова и снова толкался в эту точку, чувствуя, как она напрягается, как дыхание сбивается в короткие всхлипы. Хотел продержаться дольше, хотел довести её до оргазма, но три месяца воздержания от тела брали своё. Наслаждение скручивалось в основании позвоночника тугой пружиной, готовой взорваться.       — Прости, — прохрипел в её шею, не переставая двигаться. — Не могу… не могу сдержаться…       — Н-не надо, — она гладила мои волосы дрожащими пальцами. — Кончай, Калеб, хочу почувствовать…       Оргазм накрыл как взрыв сверхновой — ослепляющий, всепоглощающий, выворачивающий наизнанку. Я толкнулся в последний раз до упора и замер, изливаясь внутрь, в её жар, в её идеальное, принимающее тело. Волны удовольствия прокатывались одна за другой, и я стонал ей в шею, не в силах сдержать звуки.       Когда накрыло, я обнял её так крепко, что она задохнулась бы, сожми я чуть сильнее. Сердце колотилось так, будто только что пробежал марафон в полной боевой выкладке. Я тяжело дышал, стыдясь и одновременно наслаждаясь этой слабостью.       Мы стояли так, прижатые друг к другу, тяжело дыша. Я всё ещё был внутри, всё ещё держал её на весу у стены. Рисса обнимала меня за шею, гладила волосы на затылке мягкими, успокаивающими движениями.       — Привет, — прошептала она с тихим смешком.       — Привет, яблочко, — я улыбнулся ей в кожу.       Она немного отстранилась, заглянула в глаза. Провела большим пальцем по моей скуле, по линии челюсти.       — Пойдём в душ? — предложила спустя время, когда дыхание немного выровнялось. — Ты же наверное хотел помыться после командировки…       — Потом, — я осторожно вышел из неё, игнорируя её тихий всхлип, и крепче подхватил под бёдра. — Сейчас я отнесу тебя в кровать и сделаю всё правильно, медленно.       — Калеб Норт, — она закатила глаза, но щёки порозовели, — тебе не кажется, что у нас всё немного задом наперёд?       — Может быть, — я ухмыльнулся, прижимаясь губами к ее виску. — Но мне плевать. Я дома. Ты здесь. И у нас впереди целая ночь, то есть утро.       — И целый день, — добавила она безапелляционно.       — И день, — согласился я, зная о месячном отдыхе, полагающемся после командировки в тоннель глубокого космоса. — И ещё много, много времени.