Ипподром

      Когда он оказался на улице, уже шел долгий июльский закат. Он очень много времени провел у Азирафаэля – ему думалось, что гораздо меньше – и теперь даже на ипподром было бесполезно ехать, там наверняка все давно закончилось.       Не видя ничего перед собой, Кроули исступленно пролетел пару кварталов и потом лишь замедлил шаг, вдруг осознав, что не знает, куда бежит и зачем. Он тут же бросился к первому попавшемуся извозчику, сунул ему деньги и назвал адрес баронши, но как только он сел в экипаж, он подумал, что зря едет именно к ней, что не нужно к ней ехать. Он уже плохо соображал, последние минуты у ангела совершенно выбили его из колеи, и тогда, при ангеле еще, его охватило и продолжало охватывать, держать его за горло некое чувство, оно случалось с ним очень редко, но случалось, и он ненавидел это чувство больше прочего на свете.       Может быть, и хорошо, что он теперь едет к баронессе. Он посмотрит на ее старое сморщенное лицо, послушает ее скрипучий злой голос, вникнет во все ее козни и тут же думать забудет об Азирафаэле. Ему поскорее хотелось отвлечься и ни единой мысли не думать о нем, но он уже не мог. Теперь он запрещал себе думать, вспоминать, с таким усердием, что приходилось стискивать зубы, лишь бы получилось. И не получалось.       В другое время он бы никогда так позорно не сбежал, но вот эта мысль «Почему мы такие разные?» и, вместе с тем, этот ласковый взгляд... нет, что-то тут неладно, что-то не сходилось, и Кроули хотел бы верить, что не сходится, что есть нечто большее, но нет! Это все его глупые мечты, привычка выдавать желаемое за действительное, это его испорченное, искаженное восприятие... Нужно было смириться, что ничему не бывать, или вообще задать себе вопрос: почему тебе мало того, что есть?       Просто мало и все! Кроули вцепился себе в волосы и бездумно уставился в стенку кареты. Стенка ускользала от него, не запоминалась. Сама возможность того, что это произошло бы сегодня и не произошло... Конечно, это терзало его. Но как же этому произойти?       Вопросы все роились, большая часть из них повторялась, они все кричали, перекрикивая друг друга, и складывались в прослойку тумана, бессвязного и неразборчивого, внутри его головы. Зачем он задает все эти вопросы? Раньше у него из-за этого были проблемы и теперь тоже – чем больше вопросов он задавал, тем легче распутывался клубок, а там, в конце этого размотанного клубка, оказывается, все это время ничего не было – совершенно ничего!       Как этому произойти? Он мог бы сам это сделать, сам подтолкнуть. Он схватил бы Азирафаэля за лацканы пиджака и притянул к себе, впиваясь в его губы. Азирафаэль бы сопротивлялся – или позволил бы, или все равно позволил бы, но еще не понимая в полной мере и позволяя единственно из своего ангельского сострадания – жмурился, не зная, что ему делать и когда его отпустят. А потом наконец настала бы та минута! Ему бы открылось, что значить любить в этом смысле, что его любят именно так и что он тоже хочет так любить, и все, все бы наконец переменилось! И в ту же секунду он бы расслабился в чужих руках и приоткрыл губы, разрешая и побуждая к большему, и когда Кроули думал об этом маленьком движении губ... он зверел, он начинал метаться, не находя себе места. Зачем он теперь об этом думал?       Ведь так нельзя! Так нельзя было поступать, нельзя было давить, заставлять, искушать, ведь как там Азирафаэль сам сегодня сказал... По любви! Ха-ха, это смешная вещь, очень смешно такое выдать про свадьбу. Но теперь, однако же, это была правда. Кроули хотел все сделать по любви. Ему было неважно, если ангел узнает о похоти от кого-то другого, ну какая разница, даже если и так, а может быть, и не узнает ни от кого, может быть, все еще сложится, как сегодня должно было сложиться...       Он бежал из книжного в тревоге, почти не слушая ничего, но, пока он ехал, ему вдруг начало припоминаться все, что Азирафаэль ему сказал. Как порывался его задержать, даже за рукав чуть не дернул... Надо было ему позволить… Кроули закрыл лицо руками. Какой же я идиот, подумал он с неожиданной для его состояния ясностью. Зачем же я ушел? Ведь тогда еще можно было успокоиться и повернуть все назад. И остаться с ним дальше. Зачем ушел?       А сейчас было уже поздно возвращаться. Напряжение в нем росло, и он уже не смог бы увидеть Азирафаэля, не смог бы двух слов рядом с ним связать, только бы засыпал его своими бесконечными вопросами. Он начал задыхаться, распутывать галстук на себе, воздуха не хватало, он весь был как в болезни или как в горячечном бреду. Потом ему вдруг припомнилось что-то важное, поразившее его, как молния, но он не мог понять, к чему это было. Что-то Азирафаэль ему сказал такое... Ангел весь вечер что-то «такое» говорил! О какой-то, будь она проклята, женщине, которая якобы будет без ума... Ну что, неужели ангел взаправду все осознает? Хм… Ведь это же к чему-то было? Что он хочет для Кроули кого-то любящего, но любящего именно в том смысле, в котором он сам не может! Да, должно быть, так! Эх! Эх, дурак он, выходит! Сам ведь будет ревновать… Но это так, это ангельская жертвенность в нем, уж все что угодно сделает – даже для демона, для жалкой твари!..       Среди роя бессмысленных вопросов Кроули вдруг обнаружил мысль, снова поразившую его и тут же куда-то исчезнувшую, но при этом оставившую в нем глубокий осадок; он как будто бы понял то, чего не понимал долгое время, что проблема Азирафаэля заключалась вовсе даже и не в отсутствии «знания», и не в христианском всепрощении. Проблема в нем гораздо глубже пряталась – это страх, страх всего на свете, но в первую очередь – что их отношения раскроют; самый настоящий ужас, и надо бороться для начала с ним... Но как бороться? Это же монстр, живущий в Азирафаэле, паразитически питающийся его силами, как же его убить и не зацепить самого Азирафаэля?.. Мысль исчезла, не дав ответа ни на одно из этих вопрошений.       О, он наконец вспомнил. «Представь себе – совсем несложно». Несложно что? Кроули мучительно сконцентрировался, пытаясь заново, как бы со стороны, посмотреть на весь их разговор. Что-то такое там было сказано, что Азирафаэлю захотелось на это ответить, с такой злостью, с таким напором! Но что же это было? Кроули чувствовал, что из-за болезни не может сосредоточиться.       Дверь экипажа вдруг распахнулась. Кроули подпрыгнул на месте. Оказывается, экипаж давно стоял, потому что прибыл по адресу, и извозчик терпеливо дожидался, прежде чем подойти и припомнить ему, что пора бы уже выходить. Кроули выскочил, снова всучил извозчику денег, потому что забыл, что сделал это до поездки, и внезапно увидел, что не там находится, где нужно – не у баронессы, а у своей старенькой квартиры, где проспал двадцать пять лет. Когда же он успел дать извозчику другой адрес? Ведь это надо столько действий совершить – постучать по задвижке, дождаться, пока откроют, сказать улицу и какой дом. Когда это все успело произойти? А, к черту…       Он решил ничего не менять и шаткой походкой отправился в свою квартиру. Если уж и быть негодяем, то до конца, непременно до конца. Вот он придумал сегодня историю, только бы отпугнуть Азирафаэля, Азирафаэль не поверил, что можно быть таким подлым, а теперь! Ха-ха! Увидь Азирафаэль его теперь, поверил бы или нет?       По лестнице Кроули все равно шел медленно и вяло, словно на эшафот, отвлекаясь на пронзительный скрип половиц, то вздрагивая от него, то позволяя этому скрипу проникнуть в его воспаленный разум. Потом, в спальне, он осторожно сел на свою кровать и начал оглядываться по сторонам – остались еще клопы? Ему стало вдруг интересно. Нет, никого не было... Сразу же забыв о клопах, он вцепился в покрывало, сжал его в пальцах, как будто бы боролся с собой, но это было только для виду. Ехать сюда было тяжело, а тут, в одиночестве, ему станет еще тяжелее. Все-таки следовало отправиться к баронше! Или вообще куда угодно, лишь бы рядом кто-то был.       А вот был бы Азирафаэль здесь... Кроули вспомнил, что пожал ему ладонь сегодня на ипподроме, и его ладони были обычные, а между тем... Он представил, как если бы Азирафаэль подошел к нему теперь, в этой пыльной комнате, и встал бы так близко, что ему бы пришлось развести колени в стороны, и ангел обхватил бы руками его щеки, глядя своим ласковым взглядом сверху. И тут была бы лампа... черт его знает, откуда здесь лампе взяться, тут ведь давно никто не жил... или пламя, как от костра – словом, Кроули сильно бы хотелось видеть его лицо, в мельчайших подробностях. И потом, он бы все равно закрыл глаза, чтобы прочувствовать поцелуй – робкое прикосновение губ, которое он не захочет обрывать ни за что на свете. И это ангел сам, без искушений…       Ну, зачем же такое представлять? Ведь это решительно невозможно, это даже смешно, глупо. Кроули зло усмехнулся самому себе и опустился спиной на покрывало. И сразу, словно ожидая этого сигнала, на него нахлынул горячий поток мыслей. И все ему тут же припомнилось – и прохладные руки, и движение губ, которое он сам себе навоображал, и вот это непонятное «совсем несложно», имеющее большое значение, а, может быть, и не имеющее никакого значения вовсе. Нет, у него такого никогда не будет, ничего из этого, он даже ласкового взгляда не заслуживал, однако же получил! Получил, но лишь оттого, что был обманщиком. В той истории про больную девушку он только в одном не соврал – что он самый большой лжец. Ха-ха, какая ирония! Но и таким большим лжецам случается нечаянно раскрыться, явить свою настоящую натуру – как теперь он это делал, лежа в пыльной комнате совсем один.       Он злил себя этими мыслями, торопился побольнее себя унизить, а затем и думать об этом забыл. Он начал обращаться к Азирафаэлю, словно тот находился с ним рядом – что, как и прежде, было решительно невозможно – и задыхался от каждого своего слова. Нет, ангел, говорил он, ты даже не представляешь, что тебя ждет. И затем он умолял, он точно отдавал себе отчет, если наступит минута, он будет умолять, будет хвататься за Азирафаэля, как утопающий, и в какой-то момент тот все-таки не выдержит, откинет свой страх и наконец!.. Ему становилось жарко, но жар этот не имел ничего общего с июльской погодой, и он метался по кровати, извивался на ней, не зная, когда пульсация жара пропадет и придет покой, но желая этот покой больше всего.       Была у него эта негодяйская уверенность, что минута наступит и что она как будто бы уже наступила, но как же она наступила, если он был совсем один? И одновременно с тем Азирафаэль уже трепетал под его руками, и он склонялся, чтобы поцеловать ангела, и менял свой язык на змеиный, чтобы ангел точно понимал, с кем имеет дело. И потом он сможет вытворять такие невообразимые вещи, чтобы у ангела подгибались колени от слабости и от того, как это все невыносимо и дразняще, и он уж теперь абсолютно не сомневался, что нужно сделать именно так! Непременно нужно сделать все так, все это настолько правильно, как будто бы уже случилось, и еще непременно нужно, чтобы Азирафаэль забылся, совершенно потерял над собой контроль, отпустил свои мысли, и тогда весь его страх испарится и развеется, и вот тогда-то!.. Нельзя было ничего делать, пока страх не уйдет. Но вот страх испарился, Кроули победил его собственноручно, и Азирафаэль, освободившись от этого монстра, стал совсем другим, еще лучше, улыбается своей светлой благодарной улыбкой, и вот теперь...       Фантазии полыхнули у него в мозгу и вдруг ослабли, он уже ничего не мог сказать, даже произнести «ангел», но он старательно выговаривал имя, пересохшими уже губами, выговаривал по слогам и не сбивался, потому что ему казалось, что это поможет, только чему тут помогать? А вот был бы Азирафаэль здесь сейчас, чтобы не пришлось его звать… Нет-нет, нельзя ему быть здесь, никак нельзя… Зажмурившись, Кроули откинул голову, вжался затылком в кровать. Его внезапно озарило, что Азирафаэль его любит и сказал ему об этом сегодня. Азирафаэль!.. Его!.. (он чувствовал себя последней жалкой тварью) И даже сказал, через силу, через свой бесконечный страх! Это невероятно.       А он… он ушел после этих слов, ха-ха, какой же он идиот!..       Заключительная насмешка эта пришлась уже на более ясный ум, так, чтобы Кроули смог насладиться ею в полной мере. И правда ведь ушел. Надо было остаться!       Силы, чтобы ругать себя, уже его покинули, и он лишь лениво подумал: ушел и ладно! Значит, большего и не заслужил. А что, если бы остался, случилась бы та минута? Конечно же, нет, продолжили бы сидеть в том же высокодуховном роде, что и всегда, хе-хе!       Дыхание у него постепенно выровнялось, и он теперь лежал и с тоской смотрел в темный потолок. Все ему теперь было ненавистно, вся его жизнь за последние две тысячи лет, все его положение – с Азирафаэлем, который был ему самым близким во Вселенной существом, был как бы другом, но дружить уже не получалось и не получалось отмотать все до тех, доримских, времен, и не получалось… словом, ничего. И никак. Когда-то казалось, что получится.       Он быстро забылся, даже и не заметив этого, а на рассвете очнулся, вновь с беспокойными мыслями об Азирафаэле. Наваждение все не отпускало его, но принять это наваждение стало уже значительно легче. После этого он снова хотел уснуть на двадцать пять лет, а то и на целый век, как планировал еще давно, но его чутье, задавленное было вином и неожиданной горячкой, вдруг повелело ему этого не делать. В конце концов, у него имелись еще кое-какие обязательства.