Ипподром

      Прежде, чем переходить к катарсису, к заключительному событию, ввергшее героев в окончательное смятение, скажем вот о чем...       Не желая больше слушать Азирафаэля (или, по крайней мере, слушать на постороннюю тему, опасно касающейся их взаимных чувств друг к другу), Кроули отправился в конюшню. Азирафаэль взволнованно поспешил следом. Ему очень хотелось добавить что-нибудь сверх сказанного – растолковать, что он вспомнил свой небесный статус вовсе не оттого, что ему вздумалось противопоставить себя Кроули и подчеркнуть призрачное различие между ними, а оттого, что... это и было объяснением. Он считал, Кроули и так догадывается, но ему не хватает самой малости, чтобы осознать. Говоря «ангел», Азирафаэль имел в виду не «враг твой», он имел в виду «существо, способное ощутить любовь, восторг и обожание – словом, все, что ты испытываешь, глядя на меня или даже мельком думая обо мне». Ведь сам Кроули ощущал зарождение дурных, грешных мыслей в людях и в самом Азирафаэле, вот и Азирафаэль тоже мог... Нет, Кроули совершенно не понял его.       Казалось, Кроули и не умеет его понять, и не желает этого. Позавчера Азирафаэлю очень хотелось, чтобы демон остался, хотя бы и на десять минут, чтобы они распрощались на тихой, дружелюбной ноте, однако же нет... Азирафаэль сказал то, на что бы никогда не решился, не будь он в таком бешеном отчаянии, сказал то, что, как ему думалось, Кроули хотел услышать, и – однако же – Кроули все равно ушел! Сбежал в такой торопливостью, словно от прокаженного. После этого ангел долго, на протяжении часа или двух, не мог даже пошевелиться, находясь в безмолвной надежде, что Кроули передумает и вернется, а как только пошевелился, сразу же на него навалилась усталость и он понял, что Кроули больше уж не придет.       Получив от него записку, Азирафаэль обрадовался, усмотрев в этом шаг к перемирию, и вот, снова между ними все разладилось! Демон как будто искал повода для раздора.       Да, возможно, Азирафаэль и сам был тому виной. Прошлая их встреча закончилась ссорой – или вернее даже сказать недопониманием – и Азирафаэль все бы отдал, чтобы переиграть тот разговор по-другому, чтобы уж не вспылить и объяснить, почему он не хочет давать святую воду… Удивительно, как много времени он проводил за чтением и в литературных кружках, сколько слов у него накопилось для Кроули, целые письма, целые книги, а он все равно умудрялся говорить не то и не так.       Он хотел было извиниться за тот случай, но так и не представилось возможности это сделать. Секретные телеграммы, которые он слал, либо возвращались, либо оставались без ответа. Он метался, не зная, где Кроули и что с ним, и предполагал худшее, предполагал, что его снова забрали в Ад, возможно, каким-то образом пронюхали про его просьбу или пронюхали про его дружбу с ангелом, или…       Потом до него дошли слухи, что в одном из центральных районов Лондона появился дом с приведениями – дескать, люди, проходящие в некоторой близости от него, исчезают или погибают нелепой смертью. Прибыв туда ради интереса, Азирафаэль сразу понял, в чем дело, и сразу же испытал облегчение. Кроули все это время после их ссоры просто спал; магический заслон, которым он огородил свой дом, действовал на людей устрашающе, однако для Азирафаэля в этом заслоне не было никакой опасности. Все выяснив, ангел, впрочем, не торопился уходить. Он долго смотрел на дом Кроули, как завороженный, и все порывался отвернуться, но что-то ему мешало. В конечном счете он, быстро оглядевшись по сторонам, воровато зашел внутрь.       Комнаты уже пахли затхлостью, за много месяцев крыша начала подтекать, а починить ее было некому, на стенах были разводы и разрасталась плесень – Азирафаэлю была хорошо понятна эта плесень, она изредка заводилась на его полках и в его книгах, и он избавлялся от нее чудесами. Вот и теперь ему пришлось прибегнуть к чуду, чтобы помочь спящему демону. Иначе тот, много надышавшись этой плесени, проснется совсем уж в дурном расположении духа.       Медленно взойдя на лестницу, Азирафаэль остановился у спальни; он бы и сам себе не смог ответить, зачем он это делает. Он сопротивлялся и двигался неспеша, но все равно – двигался, пусть и боялся, что его обнаружат, и каждую секунду представлял, как будто бы это уже случилось, и лихорадочно думал, что бы такого сказать в свое оправдание – и ничего не придумывалось. Сердце его колотилось, и он сам нервно жевал губами и боялся лишний раз глубоко вдохнуть.       Вид Кроули испугал его в первую секунду; ему почудилось, что Кроули и не спит вовсе, а лежит и с самодовольством ждет его, чтобы уличить в этом бесчестном шпионаже. Нет, все-таки спит… Раскинулся среди подушек и одеял, его лицо серело в темной комнате, и глаза были закрыты, хотя порой они начинали двигаться под веками – должно быть, ему что-то снилось. Он спал на спине, отвернув голову набок, как раз в сторону Азирафаэля, и чуть приоткрыв рот; положение конечностей его, однако же, представляло собой вовсе что-то невразумительное и неописуемое.       Как-то глупо и безотчетно Азирафаэль снял с себя шляпу и стоял теперь с нею в руках, неуклюже перетаптываясь. Ну что, будить, чтобы извиниться? Нет! Нет, решительно нельзя, пусть отдыхает.       Сам не понимая как, Азирафаэль оказался у самой постели, а потом и сел на нее. И тут же у него нашлось неожиданное оправдание всем своим действиям; на подушке, возле головы Кроули он увидел какую-то букашку, ползшую как раз к рыжим волосам, и Азирафаэль бесшумно смахнул ее, с воодушевлением решив, что было бы совершенно ужасно, доползи эта букашка до Кроули и очутись она, к примеру, у него в ухе. Тогда бы Кроули вмиг очнулся и очнулся, надо думать, в пренеприятном настроении. Азирафаэлю хотелось бы, чтобы у него было хорошее настроение.       Через какое-то время букашка вернулась, и Азирафаэль, не смея ее убивать, посадил ее себе на ладонь и сидел так, неплотно сжав кулак. Кроули все спал, и даже ни разу не пошевелился, лишь его грудь мерно вздымалась, и можно было заметить пульсацию артерии на его шее. Это была спокойная, тихая минута, даже с улицы не доносилось ни звука. В воздухе витала пыль. Кроули выглядел таким умиротворенным и… ангельским во сне. От этой мысли Азирафаэль вздрогнул и отвернулся, уставившись на свою руку, где скреблась букашка. Все была у него какая-то несбыточная мечта, что Кроули вновь станет ангелом; это, впрочем, тяжело заслужить, только если страданием, одних благих намерений и поступков для демона будет недостаточно; однако всякий раз, когда Кроули невольно вставал на этот путь, Азирафаэлю невозможно было на это смотреть, это и выносить было невозможно. Ну что же это такое? Ведь он желал своему другу добра и света, а как так выходит, что свет достигается только через боль?       Опасно было сидеть тут и дальше, словно упорно дожидаясь, когда Кроули сам проснется и застанет его на месте преступления. Ангел поднялся с кровати и ушел – это далось ему с неожиданной легкостью. Он все чего-то хотел, пока стоял на улице и гипнотизировал окна кроулевского дома, и тут, в пыльной комнатке, он это получил. Он и сам не знал, что это было, но это его внезапно и в высшей степени удовлетворило, и теперь он смог зажить своей жизнью, не беспокоясь более ни о чем.       В конюшне Стокбриджского ипподрома царила обычная предсоревновательная суматоха – все стойла были заняты и возле каждого из него крутилось по три-четыре человека: парочка конюхов, наездник и гордый хозяин лошадки, при наличии такового. Все как-то было шумно, весело, азартно – словом, день финала! Кроули приходилось решительно прорезать эту толпу, а Азирафаэль, как и прежде, старался следовать за ним, не отставая. Наконец, демон отыскал кого нужно – Быструю Сью, рысистую лошадку баронши, крепкую, с накинутым на спину фиолетовым вальтрапом. Седло еще не было на ней застегнуто. Рядом крутился жокей, которого Азирафаэль давеча искал для разговора и благословения. Однако к ангелу жокей отнесся как к некоему мешающему обстоятельству, при виде же Кроули, как близкого хозяйке лица, он приосанился и подобострастно сказал «Сэр». Кроули не обратил на него ни малейшего внимания и начал пристально вглядывался в лошадь, пытаясь поймать ее выпуклые коричневые глаза. Та отворачивалась и фыркала носом.       Поразительно, но с Быстрой Сью Кроули поладил с завидной стремительностью. Была у него особенная проблема в отношении с лошадьми, что те непременно, каким-то непостижимым образом, угадывали в нем змеиную природу и оттого остерегались его, начинали вставать на дыбы, отбрыкиваться и прочая, прочая.       – Как себя ведет? – спросил Кроули деловито.       – Хорошо, сэр, к скачкам готова.       – Точно? А почему в полуфинале пришла четвертая? – Жокей замешкался с ответом, а Кроули осмотрелся вокруг себя и спросил: – Давно кормил?       – Часа два назад.       – Все съела?       – Н-нет. Перед скачками у нее, бывает, хуже аппетит.       – Покажи то, что не съела.       Жокей указал на корыто, наполненное свежескошенной травой и овсом. Отдернув пиджак назад, Кроули присел на корточки и взялся руками за корм. Помесил его, потом часть взял в ладонь, принюхался и даже, пока жокей отвернулся, коротко лизнул раздвоенным языком. Азирафаэль поморгал с недоумением, Кроули же бросил корм обратно, брезгливо оттряхнул ладонь и объявил:       – Отравлено! – Он вскочил на ноги. – А! А старуха-то моя – проницательная женщина, оказывается! Вот что значит житейская мудрость. Не чета молоденьким!       Жокей отшатнулся в изумлении.       – Как отравлена? – спросил он.       – Обыкновенно, – парировал Кроули. – В общем, не сверкать тебе сегодня на пьедестале. Снимайся с заезда и покажи лошадь какому-нибудь врачу.       – Но финал...       – И думать забудь. Ты же не хочешь, чтобы она упала посреди заезда? Свернет шею и себе, и тебе; тебя-то, дурака тщеславного, не жалко. Но пощади хотя бы лошадь!       С этими словами Кроули, морщась от запаха, отправился к выходу из конюшни. Потом, видимо, поняв, что Азирафаэль застыл на месте, повернулся к нему и подбоченился. Брови его взлетели над очками, и, повинуясь этим бровям, Азирафаэль смущенно приблизился. По старой своей заговорщицкой привычке он подошел как-то и вовсе близко, и Кроули подался к нему.       – Ну, – сказал демон проникновенным голосом. – Думаю, в благословениях твой подопечный больше не нуждается. Спас я его от несчастного случая. Полагается ли мне какая-нибудь благодарность?       На его губах нарисовалась усмешка – разумеется, никакой благодарности он не ждал и не хотел, но ему нравилось дразниться, единственно чтобы посмотреть реакцию. Так они выбрались на свежий воздух, под яркое июльское небо.       – Кто же это сделал? – спросил Азирафаэль.       – Мои – хе-хе! – будущие пасынки, – самодовольно ответил Кроули. – Великовозрастные лбы, которые не знают уже, как довести бароншу до сердечного приступа. И чего они только не испробовали! Я, впрочем, осведомлен только по ее рассказам... По всей видимости, придется провести какую-нибудь воспитательную родительскую беседу.       – Плохо представляю тебя в роли отца, – пробормотал Азирафаэль.       – Да уж. Ладно, пойдем скажем моей возлюбленной, что ее лошадка сегодня в пролете.       От этого слова, пусть и сказанного с усмешкой, с самоиронией, Азирафаэля всего внутренне передернуло. Конечно же, это была лишь невинная шутка, даже, если подумать, шутка весьма остроумная, но ангел все равно изнывал и, вместе с тем, был рад, что Кроули не замечает его ревности, ревности, по сути, не настоящей, а относящейся к чему-то воображаемому, фантастическому, к той женщине, которую он представил всего на секунду и которая не выходила у него теперь из головы. Само то обстоятельство, что Кроули кого-то так называет, уже его сильно огорчало.       Отравление Быстрой Сью, как ни странно, развеселило Кроули; впрочем, вполне могло статься, что больше его обрадовало спасение лошади и что он сам этому напрямую поспособствовал. Он шел и с насмешкой рассказывал о своих пасынках, что они мерзавцы и несомненно окажутся в Аду и что, скорее всего, они еще и на бароншу успеют напасть – то есть на родную мать! – и все из-за каких-то жалких денег, земель, производств и прочая, и прочая. И теперь ему нужно днями и ночами пасти бароншу, лишь бы с ней ничего не случилось – он, право же, не переживет, если с ней что-нибудь случится до их свадьбы. Нет, он, конечно, переживет… но будет жалко! Ужасно жалко. Даже не из-за плана, а из того, что сама по себе баронша – презабавная мадам и редко где такую сыщешь. Она научила Кроули новым ругательствам и обладала священным знанием, как половчее побить человека тростью, а еще…       От того, в какой манере Кроули это все рассказывал, Азирафаэль невольно засмеялся, и от его смеха Кроули обернулся к нему, уголок его губ был прижат, и он весь сиял от того, что сумел насмешить ангела. Потом он вдруг предложил выпить после заезда, и Азирафаэль с радостью согласился. Так, беседуя о пустяках, они зашагали по лестнице наверх, к ложам.       Как впоследствии оказалось, в пролете была не только лошадка баронессы, но и лошадки всех прочих. Деревянная трибуна, с которой зрители наблюдали за заездом, начала вдруг рушиться, распадаясь на части. Азирафаэль находился на самом краю этого распада. Он и понять ничего не успел – только мир закружился у него перед глазами.       Затем замедлилось время.       Прежде, чем руки Кроули успели его обхватить и придержать от падения, его окутало чувство – то самое чувство, которое позволяло ему безошибочно выискивать демона в толпе. Он всегда ощущал любовь, однако же человеческая любовь имеет свойство проходить – со временем или со смертью, – и от этого ее ценность как будто бы теряется, а любовь Кроули была другой, она продолжалась, продолжалась, продолжалась, принимая разные формы, то усиливаясь, то ослабевая, то имея невинный, восторженный, ласковый вид, то преобразуясь в нечто абсолютно хищное, развязное и нетерпеливое, и Азирафаэль уже знал каждое из этих состояний, малейшие оттенки их, их плавные переходы друг в друга, и то, как они чувствовались в его теле и, главное, в его сущности, когда он вынужден был прикрывать глаза и тонуть в этой любви, и заполнять себя ею, и в этот момент его настигал пик ясности, и ему казалось, что ему, кроме этой любви, ничего больше не нужно. И потом, это был лишь краткий миг, сильнейшая встряска после расставания, Кроули приободрялся, и его любовь словно бы оживлялась после долгого сна, но затем затихала, превращаясь в ровное, тихое чувство.       Азирафаэль и теперь это испытал. В нахлынувшей на него внезапно волне было много заботы, некое большое переживание о нем – даже после их бесконечных ссор оно не проходило, потому как ссоры всегда были только неприглядным фасадом, неправдой и, вместе с тем, удобной гаванью, к которой они раз за разом приплывали, когда им не удавалось найти общий язык. Кроули крепко держал его, любовь в нем трепетала, как будто бы билась изнутри, сильно и отчаянно, и не могла выбраться. Азирафаэль не понимал этого отчаяния, пусть и питал нечто схожее – невозможность объясниться с Кроули раз и навсегда, невозможность высказать все, что скапливалось у него на душе, порой его удручала.       Ему понемногу приходилось возвращать самообладание – он стоял, сжатый между руками Кроули, приткнувшись лбом в его плечо, потерявший ощущение собственного тела. Он как будто стал невесомым, как будто летел, а спускаться на твердую землю было жалко и грустно.       Позволив себе на краткое мгновение продлить этот полет, он вцепился в бока Кроули, вцепился в его одежду, прижался к нему еще теснее – однако же, теснее было некуда, а, между тем, казалось, что этого всего очень мало.       Нет, решительно, Азирафаэль не соврал позавчера – ему было несложно любить Кроули. Это было неправильно, недопустимо и немыслимо, однако сложности это действительно никакой не составляло. И теперь это было легче легкого. Азирафаэлю хотелось смеяться от того, как легко это было. Он бы и вечность так стоял, утешая Кроули одним своим присутствием, но следовало тут же признать самому себе, что всему на свете рано или поздно приходит конец.       Еле переводя дух, Азирафаэль поднял голову и тут же отворотился, посмотрел туда, куда чуть только что не упал, а затем, не выдержав, все-таки повернул лицо к Кроули. Тот и не думал отпускать, лишь слегка отодвинулся, и снова в нем полыхнула какая-то томительная измученность, неожиданное страдание, странно переплетающиеся с его любовью. Азирафаэль видел его глаза сквозь темные стекла очков – вертикальные зрачки рвано бегали, будто бы не зная, на чем остановиться. В них было очень много сомнения, нерешительности, и Азирафаэль в который раз пожалел, что Кроули – демон, что он, вопреки своей природе, способен на такую сильную любовь, но при этом не может получить ничего в ответ, не может воспринять это так, как это получается у Азирафаэля, не может ощутить, пропустить через себя, поэтому он и злится, мечется, несчастный, бедный, бедный демон...       – Нам нужно помочь людям, – проговорил Азирафаэль через силу, прекрасно зная, что у него единственного хватит сил разорвать это объятие.       С запозданием он вспомнил, что им и вовсе нельзя быть так близко друг к другу, что вдруг их кто-нибудь заметит? Сразу же в его груди поселилась ледяная тревога.       – Ага, – глухо ответил демон. Он отпустил Азирафаэля и шагнул назад. Сказал: – Пойду посмотрю, как там баронесса, не зацепило ли ее. И вернусь.       Азирафаэль кивнул, и Кроули запустил время.