Сладкий яд

***

      Таверна «Ламбада» гудела, как растревоженный улей. Час назад здесь было тихо — только редкие посетители да сонный хозяин за стойкой, но потом заявилась компания торговцев из Сумеру, и всё пошло прахом. Гул голосов, звон кружек, чей-то пьяный смех, густой запах алкоголя и жареного мяса – всё смешалось в один безумный коктейль, от которого у Люмин уже к полуночи начала раскалываться голова. Она сидела в самом дальнем углу, спиной к стене, и смотрела, как мутное золото в её кружке отражает огоньки свечей. Третья кружка. Или четвёртая? Она сбилась со счёта где-то после второй, когда поняла, что считать бесполезно, алкоголь уже сделал своё дело, и мир вокруг приобрёл мягкие, расплывчатые очертания. Он появился неслышно. Просто возник из полумрака, как призрак, как наваждение, как плод её пьяного воображения. Сел напротив, даже не спросив разрешения, взял её кружку со стола и допил остатки, не сводя с неё глаз. Люмин смотрела на его кадык, как он двигается, когда он глотает, и почему-то это зрелище казалось самым захватывающим, что она видела за последний час. — Многовато для тебя, — заметил он, ставя пустую кружку на стол. Голос его звучал ровно, но в глазах цвета предгрозового неба плясали какие-то чертики. — Не твоё дело, — огрызнулась она, но вышло не зло, а как-то жалобно, по-детски. Странник молчал. Просто смотрел на неё долго, изучающе, так, будто видел насквозь, видел всю её усталость, всю боль, весь этот проклятый день, который тянулся бесконечно. И от этого взгляда внутри разливалось странное тепло, не имеющее отношения к выпитому алкоголю. Он встал первым. Протянул руку ладонью вверх и ждал. Секунду, две, три — не торопил, не уговаривал. Просто стоял и ждал, глядя на неё сверху вниз. Она вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись на её запястье крепко, надёжно, собственнически. Юноша потянул её вверх, помогая подняться, и мир качнулся, поплыл, но его рука удержала, не дала упасть. Они прошли через весь зал — мимо пьяных торговцев, мимо заинтересованных взглядов, мимо хозяина, который проводил их понимающей ухмылкой. Она почти не чувствовала ног, только его ладонь, только тепло, идущее от его тела, и странное, пьяное, бесшабашное спокойствие. Лестница. Ступени. Дверь. Его комната была маленькой и тесной: узкая кровать у стены, грубый деревянный стол. Единственное окно выходило во внутренний двор, и лунный свет просачивался сквозь мутное стекло, ложился на пол бледными полосами. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной, глядя, как она стоит посреди комнаты, слегка покачиваясь, кусая губы, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. — Ложись спать, — сказал он. Голос его звучал хрипло, сдавленно. Она подняла на него глаза. В полумраке его лицо казалось выточенным из камня — острые скулы, тёмные провалы глаз, чёткая линия губ. И в этом лице было что-то такое, отчего внутри всё сжималось в тугой узел. — Не хочу, — ответила она. Слова прозвучали как вызов. Как приглашение. Она шагнула к нему сама. Пьяная, растрёпанная, с кружащейся головой, но твёрдо зная, что делает. Подошла вплотную, упёрлась ладонями в его грудь. — Люмин... — выдохнул он, и это было похоже на предупреждение. Путешественница не слушала. Она потянулась к его губам сама, впервые сама, перехватывая инициативу, ломая все барьеры. Поцелуй вышел пьяным, неловким она промахнулась мимо губ, ткнулась носом в щеку, потом нашла, наконец, прижалась, и мир закружился в новом, безумном танце. Пахло от него терпко ветром, дальними странами, чем-то неуловимо горьким, от чего голова шла кругом ещё сильнее. Секунду он не отвечал — стоял статуей, позволяя ей делать что угодно, проверяя, осознаёт ли она, что происходит. А потом руки его ожили. Одна ладонь легла на её затылок, пальцы вплелись в светлые волосы, чуть сжимая, притягивая ближе. Вторая обхватила талию, прижимая к себе так, что у неё перехватило дыхание. Странник перехватил инициативу — властно, уверенно, забирая контроль, который она так неловко пыталась удержать. Его язык скользнул в её рот, и она застонала — тихо, придушенно, чувствуя, как по телу разливается горячая волна. Вкус алкоголя на его языке смешивался с её собственным, и от этого коктейля кровь быстрее бежала по жилам. Она не помнила, как они добрались до кровати. Кажется, он подхватил её под ягодицы, заставляя обхватить его ногами, и сделал пару шагов. Или она сама повисла на нём, не в силах стоять? Это было неважно. Важно было только то, как её спина коснулась жёсткого матраса, как он навис сверху, загораживая собой луну, как его руки уже рвали завязки на её корсете, как горячие губы находили самую чувствительную кожу. Пальцы дрожали — у него, у неё. Ткань путалась, но это только добавляло остроты, только разжигало огонь сильнее. Ей хотелось сорвать с него всё одним движением, впиться зубами в его плечо, оставить свой след, свою метку, своё «я была здесь». Она потянула его одежду вверх, и он помог — стянул через голову, отбросил куда-то в темноту. Лунный свет скользнул по его груди — бледной, с тёмными точками сосков. Люмин провела ладонями по этой груди — жадно, исследуя, запоминая. Кожа его была прохладной, чуть влажной, и под пальцами перекатывались тугие мышцы. Он зашипел, когда её ногти царапнули его ключицу, и перехватил её руки, прижимая к подушке над головой. — Ты пьяна, — выдохнул он ей в губы, и это был не вопрос, не утверждение — это была последняя попытка остановиться. — Ты прекрасно знаешь что это не так, — ответила она и выгнулась, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как он напряжён, как дрожит, как хочет её так же сильно, как она его. Этого хватило. Он отпустил её руки и одним движением стянул с неё платье, оставшеесе без завязок. Тонкая ткань улетела в темноту, и лунный свет облизал её грудь, полуприкрытую топом. Он смотрел на неё секунду — жадно, не мигая, а потом наклонился и припал губами к ложбинке между грудей. Она застонала в голос, запрокидывая голову, вцепившись в его тёмные волосы. Его губы скользили ниже, находили сосок через ткань, втягивали его в рот, дразнили, мучили. Ткань намокала, терлась о разгорячённую кожу, и от этого было почти больно — той сладкой болью, от которой темнеет в глазах. Она извивалась под ним, не зная, куда деть руки, куда деть ноги, как перестать дрожать. Он не давал ей покоя: целовал грудь, живот, спускаясь всё ниже, оставляя влажную дорожку, пока не добрался до пояса шорт. — Подними бёдра, — выдохнул он хрипло, и она послушалась. Шорты сползли вниз. Он смотрел на неё — всю, целиком, беззащитную, дрожащую, и желанную, и в глазах его горело такое пламя, что можно было обжечься. — Красивая, — выдохнул он. Он не стал снимать с неё бельё, просто отодвинул тонкую полоску ткани пальцем, наклонился и коснулся губами самого сокровенного места. Люмин закричала — громко, не сдерживаясь, вцепившись в его волосы, прижимая его лицо к себе. Язык его творил что-то невообразимое нежно, глубоко, мучительно сладко, — и перед глазами плыли круги, и комната качалась, и весь мир сузился до этого единственного ощущения. Он довёл её до края быстро — слишком быстро, тело отзывалось на каждое прикосновение, как натянутая струна. Она кончила с его именем на губах, выгнувшись дугой, и ещё долго содрогалась, чувствуя, как он продолжает ласкать её языком, продлевая наслаждение. Когда пульс чуть успокоился, она потянула его вверх, заставляя лечь на себя. Он поднялся, и она увидела его лицо губы блестят, глаза горят, дыхание сбито. На скуле — её след, царапина, оставленная несколько минут назад в порыве страсти. Она потянулась к его хакама, справилась с завязками быстро — пальцы вдруг перестали дрожать, обрели твёрдость. Освободила его, твёрдого, готового, пульсирующего. Странник вошёл в неё одним движением — глубоко, до упора, и они замерли на секунду, глядя друг другу в глаза. В полумраке его зрачки были расширены так, что радужки почти не осталось, только чернота, только бездна, в которую хотелось упасть. — Люмин... — выдохнул он, и это было всё. Он начал двигаться медленно сначала, давая ей привыкнуть, давая прочувствовать каждое движение, каждую пульсацию. Она обхватила его ногами, прижимая к себе, впуская ещё глубже, и тихо стонала, закусывая губу, чтобы не кричать слишком громко — стены в таверне тонкие, а им ещё утром выходить отсюда. Он ускорился, вбиваясь в неё сильнее, жёстче, и каждый толчок отдавался в ней взрывом, вспышкой, судорогой. Она царапала его спину, впивалась ногтями, оставляя алые полосы, и чувствовала, как он вздрагивает от этого, как заводится ещё сильнее. — Ближе, — выдохнула она. — Ещё ближе. Он наклонился, почти ложась на неё, и зарылся лицом в её шею, тяжело дыша, кусая кожу, оставляя свои метки. Она сжималась вокруг него, подстраиваясь под ритм, чувствуя, как внутри нарастает вторая волна — темнее, мощнее первой. — Я сейчас... — выдохнул он ей в ухо, и голос его дрожал. — Вместе, — прошептала она. — Давай вместе. Он кончил, вбившись в неё до упора и застыв, содрогаясь всем телом. Она кончила следом, чувствуя, как его пульсации отдаются в ней, продлевая наслаждение, разнося его по каждой клеточке тела. Долго они лежали так, не в силах пошевелиться. Только дыхание тяжёлое, рваное, постепенно успокаивающееся. Первым очнулся он. Приподнялся на локтях, заглянул ей в лицо. В глазах его больше не было безумия, только усталость и что-то очень похожее на нежность. Провёл большим пальцем по её щеке, стирая дорожку от слезы, которую она даже не заметила. — Пьяная дура, — сказал он тихо, но в голосе не было злости. — Сам дурак, — ответила она, улыбаясь. — Ты ведь знаешь, что я не пьяна, — ее голос звучал твердо, четко, а в глазах не было той мутной пелены. Он усмехнулся и лёг рядом, притягивая её к себе, укрывая одеялом, которое чудом не свалилось на пол. — Спи, — сказал он. — Завтра голова болеть будет. — А ты? — спросила она, уже проваливаясь в сон. — А я посторожу, — ответил он, и в голосе его звучала та странная, непривычная нежность, которой она от него никогда не слышала. Она улыбнулась и провалилась в темноту, чувствуя, как его рука гладит её по волосам, как его дыхание согревает макушку, как где-то далеко, за стенами таверны, начинает светать. Утром она проснулась с дикой головной болью и с его рукой на своей талии. И, странное дело, ни капли не пожалела.