Призрачная Луна, с любовью.

Эрия ласково льнет к нему всем своим изящным телом, сладко жмуря алые глаза, прижимает пушистые ушки и утробно мурлычет низким грудным голосом. Её длинный золотистый хвост нетерпеливо хлещет по длинным стройным ногам. Острые когти до поры до времени прячутся в длинных изящных пальцах, чтобы потом, на самом пике, впиться калеными иглами в его обнаженные плечи, в экстазе оставляя на них свои глубокие личные метки. Эти царапины добавляют из слиянию огня, подстегивая лучше любых самых изящных и изощренных ласк, заставляя доводить темп до судорожных метаний по смятой шелковой простыне. Она тихо шипит и смеется одновременно, безо всякого стеснения сбрасывая перед ним свои доспехи и тунику, и предстает перед взглядом стратега совершенно нагая, словно драгоценная золотая статуэтка древней египетской богини Сехмет. Нет, не милой и домашней Баст, хранительницей очага, а гордой воительницей, всепобеждающей аватарой войны и вечной битвы, золотой львицей. Лишь нежный густой золотистый пух ее шерсти украшает ее совершенное сильное тело, тело амазонки, спокойно сворачивающей головы своих противников своими изящными красивыми руками. Но только для него одного она нежна и покорна, как дитя, и лишь ему предназначены ее тихие томные вздохи и сладкие стоны. Лишь ему можно оставлять на её совершенной золотистой коже груди и плеч свои собственные метки - следы голодных поцелуев-укусов, почти незаметные на её прекрасном теле, спрятанные в пушистую золотую шерсть. Эрия смеется и тянется к нему своими пухлыми нежными губами, за которыми спрятаны острые треугольные клычки. Целует она тоже умопомрачительно нежно и глубоко, взасос, игриво дразня шершавым кошачьим язычком, и он, слабея от нахлынувшего на него экстаза, тянется в ответном поцелуе, подминая ее под себя. Горячие лобзания переходят в яростные укусы неприкрытых похоти и страсти... Серебряная Нария, в отличие от своей сестры-близнеца холодна, как лед. В её печальных зеленых раскосых глазах, молча взирающих на него, живет вечный укор: почему он выбрал не ее? И теперь, украдкой наблюдая за счастливыми любовными играми своей сестры, она испытывает лишь неимоверную боль и непонимание: как же так вышло, что любила искренне и преданно всегда она, а получила любимого в награду ее взбалмошная близняшка? Стратег угрюмо молчит, не зная, как объяснить ей, что дороги ему обе они - и Золотая, и Серебряная, такие разные, словно огонь и лед, но в то же время единое, как две стороны одной медали. И он никогда не разделил бы их вот так жестоко, но выбрать разрешено было лишь одну из них, и жребий, падший на Эрию, был брошен вовсе не им. Он лишь молчит, чувствуя всем телом горящие на его коже царапины Золотой, её глубокие, жадные поцелуи, словно печать победительницы в войне за ценный приз. Но бледное грустное лицо Серебряной для него намного дороже, чем триумфальная улыбка золотой девы-Сехмет. И свои личные горячие метки принадлежности он хотел бы видеть на серебряной прохладной коже, словно инеем, покрытой сверкающими пушком, а не на яркой бравурной позолоте. Но сколько же боли в этих раскосых изумрудных глазах! И Нария прячет непрошенные слезы, скрывая дрожащие от обиды пухлые губы под глухим шлемом с длинным серебряным шлейфом. Эти нежные губы он хотел бы сейчас горячо целовать, и познать их вкус и аромат ее дыхания, но жребий уже нельзя изменить. Их общая Судьба предопределена безжалостной Машиной императора ради процветания всей великой империи, ради их победы в этой проклятой войне. А Нария уходит, не прощаясь, на свое последнее задание, от успеха которого зависит слишком много судеб... Тонкий длинный палец в черной кожаной перчатке болезненно закушен ровными белыми зубами. Словно Диландау задался целью отгрызть себе всю руку, понемногу, кусочек за кусочком. Черная кожа тихо и жалобно скрипит под давлением его укуса. Пустота и боль застыли в гранатово-алых глазах. Пустота, как в стоящей перед ним винной бутыли. Еще пара таких же валяются у подножия его командирского кресла. Он пьян в стельку, но при этом болезненно, страшно трезв. Джаджука молчаливой тенью стоит за его спиной и с жалостью смотрит на своего молодого господина. - Виоль? - в надтреснутом, нетрезвом голосе слышится болезненное отчаяние и скрытый страх. Страх того, что он может услышать в ответ. - Мертв, - вот все, что может ему сказать сейчас его верный слуга. - Даллет? - в голосе появляются истеричные нотки боли и неприкрытого ужаса. - Мертв, - всего лишь простая констатация факта. - Гаати?! - тихая, такая робкая надежда. Ну же, хоть кто-то?! - Мертв, - звучит в ответ еще тише и тверже. - Шеста? Гиммель... - чуть слышный судорожный вздох, больше похожий на всхлип. Надежды в нем больше нет, равно, как и истерики. Только тихое покорное принятие. Он прекрасно понимает, что сейчас услышит в ответ. И от этого Джаджуке вдвойне больнее. - Мертвы, - его голос очень тверд и спокоен, хотя внутри все рвется от неимоверной боли, словно чья-то огромная сильная рука выдирает из его груди сердце, ломая ребра и раздирая на ошметки легкие. - Мигель? - губы Альбато бледнее, чем у покойника, а зубы впиваются в их тонкую кожу, и алая струйка крови течет по подбородку, капая на белоснежную тунику, распахнутую на тощей, бурно вздымающейся от еле сдерживаемых рыданий груди. - Мертв. Все мертвы, - пес виновато опускает глаза, не смея встречаться с этими пустыми дикими алыми очами. - Ааааа! - этот сумасшедший вопль больше похож на стон умирающего, смертельно раненого зверя. Пустая бутылка летит в стену, чуть не задев лохматую макушку последнего, самого верного солдата. Джаджука судорожно сжимает зубы и покорно ждет окончания его истерики. Ему нужно... Нужно принять эту реальность, смириться с ней, пережить этот кошмар и боль. А иначе все будет совсем плохо. Снова проходить через пооклятую Машину, стирающую память и личность? И Джаджука отдал бы все на свете, лишь бы Ему, нет Ей больше не причинили эту боль. Не ломали больше Ее личность, не изменяли в который раз это бедное тело, не калечили остатки ее нежной, светлой души... Он готов яростным зверем впиваться зубами в глотку любому, кто посмеет хотя бы еще один раз Ее коснуться. Он разорвет в клочья, загрызет, замучает до смерти любого, любого! И неважно, сколько их будет. Пока он жив, пока может биться и дышать, никто и никогда больше не причинит Ей боли... - Одиночество, - горько стонет Диландау, и в его голосе, неожиданно мягком и нежном, он слышит Ее слезы. И мягко обнимает тонкие дрожащие плечи: - Нет, Селена-сама, Вы не одна. Я всегда буду рядом, пока жив...