Ангел

— Господин Скэриэл… Я обернулся и увидел нашу новую горничную. Девушка-полукровка, не старше семнадцати лет, стояла в дверях гостиной, опустив взгляд. — Господин Уильям просит вас в свой кабинет. Я ничего не ответил, только закатил глаза, отложил книгу и поднялся с кресла, в котором так удобно устроился, после чего направился к кабинету отца. С отцом у нас были… натянутые отношения. Несмотря на то что он взял меня — полукровку — в семью и растил со всеми правами чистокровного, он, казалось, избегал меня, считая не более чем ошибкой. То ли дело мама. Она не была мне родной, но растила меня как собственного сына. Да, растила… Она умерла год назад от неизвестной болезни. Сгорела всего за год. С тех пор в доме стало холодно. По-настоящему холодно. Отец очень горевал. Сколько я себя помню, он всегда испытывал вину за то, что когда-то изменил маме. А после её смерти и вовсе закрылся от меня, почти перестал разговаривать, ограничиваясь тем, что просто давал карманные деньги. Гедеон тоже изменился. Раньше у него уже случались вспышки злости, но теперь стало хуже. Он крушил мебель, бил посуду, ломал всё, что попадалось под руку. Слава богу, он не трогал прислугу, меня и маленькую Габриэллу. Габриэлла — или Биби, как я её называл — была моей младшей сестрой. Пока Гедеон громил особняк, мы находили утешение друг в друге. Кроме неё у меня был ещё Готье. Обычный полукровка, с которым я познакомился в Центральной библиотеке, когда шёл готовиться к экзаменам. Точнее — когда собирался готовиться. Я тогда увидел, как охранник не пускает его внутрь. — В чём дело? — спросил я, не отрывая взгляда от мальчишки. Если бы не чёрные, как у меня, волосы, его можно было бы принять за чистокровного: тонкий нос, большие серые глаза, светлая кожа — почти неестественная для полукровки. Даже моя кожа была темнее. Он был меньше меня — и ростом, и телосложением. Одет он был странно: в широкий вязаный серый свитер, совсем не по летней погоде, и коричневые брюки, которые совершенно не сочетались с ним. Казалось, он просто надел лучшее, что у него было. — Полукровкам вход воспрещён, — отчеканил охранник. — Не вижу нигде такого правила, — спокойно ответил я, притворно оглядываясь. — Оно новое, — буркнул тот. — Просто ещё не объявили. Я закатил глаза. Я прекрасно знал, что такого закона Совет старейшин не принимал. Мой отец входил в этот совет и состоял в оппозиции, не давая самым нелепым законам просачиваться наружу. Но сторонников у него было мало. Многие держались в стороне — в том числе из-за меня. Семья Хитклифов в чистокровных кругах давно стала предметом пересудов. Связаться с полукровкой, да ещё принять её ребёнка — подобного не прощали. — Не помню, чтобы объявляли такой закон, — прищурился я, глядя на охранника. Тот заметно стушевался. Похоже, он просто хотел припугнуть подростка. — Я… я… — начал он, но потом зло махнул рукой. — Проваливайте, пока я полицию не вызвал. Мальчишка рядом со мной вздрогнул и хотел уйти, но я остановил его, взяв за руку. Он замер, как кролик перед удавом, испуганно глядя на меня. Я же достал документы и протянул их охраннику. По мере чтения его лицо становилось всё бледнее. В чистокровных кругах я был никем. Но для таких, как он, я всё ещё оставался сыном члена Совета… и обладателем чёрной материи. — П-проходите… — заикаясь, сказал он, отступая. Я так и не отпустил тонкое плечо Готье и повёл его внутрь. Мы быстро нашли общий язык. Нам обоим нравились история, литература и искусство — хотя любимые авторы и художники у нас были совершенно разные. Да и характеры наши были противоположны. Я — вспыльчивый, резкий, как огонь. Он — спокойный, тихий, как вода. Наверное, поэтому нас так тянуло друг к другу. …Я остановился у двери кабинета отца и постучал. — Входи. Отец, как всегда, сидел за столом, перебирая документы. — Я позвал тебя, чтобы поговорить о наставниках в Академии Святых и Великих. Я мысленно закатил глаза. В Академию я не рвался. Куда больше меня привлекал Пражский корпус. Но у отца — и у Совета — на меня были другие планы. Мне ещё в детстве прямо сказали: я стану удобной фигурой во внешней политике Октавии. Если соседи увидят полукровку — пусть и не совсем — в главной академии Ромула, они ослабят санкции. Я был витриной. Красивой ширмой. Полезным символом. Именно поэтому я был жив. Именно поэтому отец не утопил меня в младенчестве. Поэтому мне оставалось только слушаться и играть роль примерного сына. Из разговора я понял две вещи. Первое: отец хочет, чтобы моими наставниками стали либо Гедеон, либо Оскар. Второе: я обязан закончить год только с высшими баллами. — Я понял, отец, — спокойно сказал я. Я уже собирался выйти, когда он остановил меня: — Ты куда-то уходил ночью? Сильвия слышала шум у твоего окна. Я замер. Больше всего я боялся, что отец узнает о Готье. Не потому, что разочаруется во мне… а потому, что может пострадать он. Этот светлый, тихий человек, который меньше всего заслуживал оказаться втянутым в игры Совета. — Нет, отец, — быстро солгал я и поспешил выйти. Только когда дверь закрылась, я понял, что всё это время не дышал.