Когда вместе - это вместе

Кухня после долгой ночной смены казалась Эмилии слишком светлой, почти стерильной, как операционная. Из приоткрытой створки окна тянуло предрассветным холодом и сыростью мокрого газона, но этот чистый утренний воздух не мог перебить застоявшиеся домашние запахи: вчерашнего остывшего кофе, подгоревшего тоста Скотта и тяжелого, удушливого аромата больничной хлорки, который Мелисса принесла на своем халате. Мелисса стояла у самого края обеденного стола, побелевшими пальцами обеих рук вцепившись в лакированную спинку старого деревянного стула. Она держалась за него так крепко, будто эта шаткая мебель была единственным, что удерживало её в вертикальном положении. Скотт сидел напротив, сгорбившись, втянув голову в плечи и уперев локти в колени — в этой позе было слишком много от виноватого ребенка, которого поймали на лжи. Эмилия устроилась на углу дивана чуть поодаль, лениво крутя в руках остывшую кружку и наблюдая за ними сквозь пелену собственной усталости. Тишина между ними длилась уже слишком долго, растягиваясь и густея, как остывающий сироп. Было слышно только, как на стене мерно и раздражающе щелкают круглые пластиковые часы. — Повтори, — тихо, почти беззвучно произнесла Мелисса. Голос у неё был сухим, надтреснутым. Скотт судорожно сглотнул, и этот звук отчетливо прозвучал в замершей комнате. Он неловко повел плечами под своей вечной толстовкой. — Я… ну, в общем, я не совсем обычный, мам. Эмилия едва заметно закатила глаза и с глухим стуком поставила кружку на журнальный столик. С нее хватило этих подростковых метафор. — Он оборотень, мам. Слова упали на кухонный стол прямо, тяжело, без смягчающей обёртки. Мелисса медленно моргнула — один раз, второй, словно у неё пересохла слизистая от слишком долгого созерцания белой стены. — Прекратите. Хватит этой чуши. — Это не шутка, — тихо, но удивительно твердо сказал Скотт. Мать посмотрела на него. Внимательно, цепко, сузив глаза — так смотрит опытный реаниматолог, оценивая симптомы больного перед постановкой диагноза. Она искала на его лице признаки бреда, следы наркотического опьянения или жесткого недосыпа. — Это какая-то групповая истерия? Вы издеваетесь надо мной после двенадцати часов на ногах? — Нет. Скотт глубоко, со свистом вдохнул кухонный воздух, прикрыл веки на секунду, а когда открыл их — позволил своей сути выйти наружу. В его действии не было агрессии, не было желания напугать или продемонстрировать силу. Это была просто чистая, обнаженная правда. Густые багровые глаза альфы ровно, без мигания загорелись в утренней полутьме кухни, отражаясь двумя зловещими точками на никелированном боку чайника. Мелисса не закричала. Она лишь шумно выдохнула и отшатнулась на полшага назад, едва не опрокинув стул. Это был не страх перед монстром — это был чистый, первородный шок человека, у которого только что на глазах разорвали учебник по анатомии. Тишина в один миг стала оглушительной. Скотт погасил взгляд, снова превращаясь в обычного вихрастого подростка, но воздух на кухне уже изменился — он будто стал гуще, пах застарелым озоном и паленой шерстью. — Нет, — прошептала Мелисса, отнимая дрожащие руки от стула. — Нет. Этого не может быть. Она бессильно опустилась на сиденье, словно у неё подкосились колени. Пальцы, еще пару часов назад уверенно зашивавшие огнестрельную рану Криса Арджента, теперь крупно, неудержимо дрожали. — Это не может быть реальностью. Не в моем доме. — Мам… — Скотт сделал движение, сострадательно протягивая к ней ладонь, но Мелисса резко дернулась. — Это болезнь? — её голос сорвался на высокой ноте, в нем проступила профессиональная паника медика. — Это какой-то скрытый психоз? Инфекция? Я что-то упустила в твоей медицинской карте? Что это такое, Скотт?! Голос окончательно перешел в крик. Она закрыла лицо ладонями, шумно, часто задышав — слишком быстро, запуская классический приступ гипервентиляции. Эмилия поднялась со своего места, ее шаги по линолеуму были мягкими и размеренными. Она подошла к раковине, набрала в стакан водопроводной воды — кран противно пискнул — и поставила его перед матерью, слегка коснувшись её напряженного плеча. — Дыши, мама. Медленно. Дыши. Мелисса подняла на нее взгляд. Ужаса в ее глазах не было — там бушевало дикое, яростное смятение человека, у которого разрушился привычный мир. — Сколько времени? — спросила она глухо, обращаясь к сыну. — Два года, — ответил Скотт, опуская глаза в пол. Она посмотрела на него так, будто эти два года скрытой, чужой жизни её собственного ребенка огромной бетонной плитой рухнули ей на плечи. Она вспомнила каждую его недосказанную фразу, каждую ночную отлучку, каждую порванную куртку. — Два года… ты ходил по моему дому… ел за этим столом… с этим внутри… — Мам, послушай… — Я медсестра высшей категории! — Мелисса почти выплюнула эти слова, вскакивая со стула. Её лицо покраснело. — Я должна была заметить! Изменения пульса, температуру, зрачки! Я обязана была это увидеть! Скотт тоже резко встал, его стул с грохотом отъехал к стене. Он больше не выглядел виноватым — в нем звенела глухая, взрослая боль. — Это не твоя вина, мама! Ты вечно была на сменах, чтобы оплатить этот чертов дом! — Тогда чья?! Чья это вина?! Снова повисла тяжелая тишина. На этот раз её разорвала Эмилия. Она произнесла всего два слова, но они прозвучали как окончательный приговор: — Его укусили. Слово «укусили» осело на кухонных шкафах, смешалось с запахом кофе и застряло в горле. Мелисса замерла, её рот остался полуоткрытым. Она медленно перевела взгляд с дочери на сына. — Укусили. Как бешеное животное. — Да. Она закрыла глаза. Одна секунда. Две. Три. Лицо Мелиссы постепенно разглаживалось, теряя краску, пока не превратилось в каменную, серую маску. Она медленно повернулась спиной к детям, подошла к верхнему шкафчику над раковиной и с сухим стуком открыла дверцу. Рука её заметно ходила ходуном, когда она достала со второй полки пыльную, наполовину пустую бутылку дешевого виски, которую обычно держали для редких гостей. Эмилия наблюдала за ней молча, не делая ни малейшей попытки перехватить бутылку. Мелисса со звонком плеснула алкоголь прямо в недопитый стакан с водой. Горлышко бутылки мелко застучало по стеклу. Ей нужно было вернуть контроль над этим утром, хотя бы самым примитивным человеческим способом. — Это нормально, мам, — сказала Эми тихо, не двигаясь с места. — Я когда узнала — приговорила бутылку виски. Одна. В один присест. Скотт резко повернул голову к сестре, его брови сошлись у переносицы от удивления и зарождающегося возмущения: — Ты что?! Эми спокойно пожала плечами, даже не моргнув под его тяжелым взглядом: — Было нужно. Чтобы мозг не взорвался. Мелисса медленно перевела взгляд с дочери на сына, крепко сжимая ладонями стакан, от которого теперь отчетливо пахло сивушным спиртом и торфом. — Ты знала? — в её голосе проступила опасная, ледяная нота. — Да. — И молчала? Столько времени? — Я знаю не так давно, мам, — Эмилия тяжело вздохнула и потерла переносицу. — До сих пор перевариваю всю эту дичь. Повисла короткая пауза. Было слышно, как в холодильнике с тихим щелчком запустился компрессор. Мелисса сделала глоток — жесткий, обжигающий, от которого у нее на секунду перехватило дыхание, а на щеках выступил лихорадочный румянец. — Значит… мой сын… — она снова посмотрела на Скотта, словно пыталась разглядеть под его кожей скрытые волчьи повадки. — Ты теперь что? Волк? Полноценный хищник? Он неловко, виновато кивнул, пряча ладони в карманы толстовки. — Что это значит для твоего здоровья? — вопросы посыпались один за другим, хлестко, профессионально. Старшая медсестра внутри Мелиссы окончательно задвинула на задний план растерянную мать. — Для твоей психики? Гормональный фон? Анатомия? Ты вообще контролируешь это состояние? Тебя не несет? — Контролирую, — тихо ответил Скотт. — Да. — Ты кого-то ранил? Из-за этого контроля? — Нет! Ответ вылетел слишком быстро, почти рефлекторно. Мелисса со стуком поставила стакан на кухонную тумбу и посмотрела на него в упор — тем самым взглядом, которым обычно колола симулянтов в приемном покое. — Правду, Скотт. Мне нужна чистая правда. — Нет, мам. Честно. Я никого не ранил. Тишина снова заполнила кухню, но теперь она стала чище, из нее ушел удушливый шок первых минут. Мелисса медленно кивнула, переваривая информацию. Сделала еще один глоток, уже спокойнее, позволяя алкоголю расслабить зажатые мышцы шеи. — Это навсегда? Это состояние… оно необратимо? — Да. Слово упало на кафельный пол тяжело, как свинцовая пломба. Назад дороги действительно не было. Мелисса решительно поставила стакан на стол, и этот сухой стук прозвучал как финальная точка в их прежней, нормальной жизни. — Хорошо. Дети синхронно уставились на неё, не веря своим ушам. — Хорошо? — переспросил Скотт, сделав шаг вперед. — Мам, ты серьезно? — Я не могу изменить этот факт, — Мелисса выпрямилась, расправила плечи, и её белый больничный халат больше не казался помятым. — Я медик. Если мы имеем дело с неизлечимым диагнозом, мы не плачем над ним, а учимся с ним работать. Будем работать с тем фактом, что у меня дома живет альфа-оборотень. Она сделала шаг навстречу сыну, и её голос стал тверже, обретая ту самую материнскую силу, которую в этой семье никто не решался оспаривать. — Ты мой сын, Скотт. Волк ты, чудовище или обычный мальчишка — это не имеет значения. Ты моя кровь. Скотт судорожно сглотнул, в его глазах, которые еще минуту назад горели алым, сейчас блеснули совершенно человеческие слезы. — Ты не боишься меня? Мелисса посмотрела на него со всей честностью, на какую была способна после этой безумной ночи. — Я в ужасе, Скотт. Меня трясет изнутри. Она протянула руку и крепко, до боли сжала его плечо. — Но больше всего на свете я боюсь тебя потерять. Всё остальное мы как-нибудь переживем. Тишина на кухне стала мягче, теряя свою колючую, звенящую остроту. Мелисса вдруг сделала широкий шаг вперед, преодолевая разделявшее их расстояние, и крепко обняла сына, утыкаясь носом в его плечо. Скотт от неожиданности замер на секунду, вытянув руки по швам, словно не веря, что его не отталкивают. А затем шумно выдохнул и прижал её к себе в ответ, зарываясь лицом в пахнущие больничным антисептиком волосы матери. Эмилия стояла чуть поодаль, прислонившись спиной к кухонному гарнитуру. Она молча наблюдала за этой сценой, чувствуя, как внутри наконец отпускает тугой, болезненный узел, который она носила под ребрами с самого возвращения в Бикон-Хиллс. Мелисса медленно отстранилась, но рук с его плеч не убрала. В ее глазах все еще стояли слезы, но взгляд уже стал прежним — строгим и контролирующим. — Если ты еще хоть раз в жизни скажешь, что «защищал меня» своим молчанием, — предупредила она тихим, опасным голосом, — я тебя тресну. Лично. Понял? Скотт изумлённо моргнул, переводя взгляд с матери на сестру. В его парневом сознании эта угроза никак не вязалась с только что пережитым моментом нежности. — Это у нас семейное, привыкай, — невозмутимо вставила Эмилия, даже не меняя позы. Мелисса обернулась и посмотрела на дочь, сузив глаза. Алкоголь в стакане тускло блеснул под первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь жалюзи. — И ты действительно пила виски одна? В своей комнате? — Да. — Больше так никогда не делай. Нам только подросткового алкоголизма на почве стресса не хватало. — Постараюсь, — Эми едва заметно улыбнулась уголками губ. Снова наступила тишина, но теперь она была заполнена ровным, глубоким дыханием трех человек. Мелисса тяжело, со свистом вздохнула, словно сбрасывала с себя остатки оцепенения, и решительно отодвинула стакан на середину стола. Поправила воротник халата. — Ладно. С чего мы начнем? Скотт растерянно захлопал ресницами, его плечи снова опустились. — Начнем? О чем ты? — Я старшая медсестра, Скотт, — сухо и невероятно буднично отрезала она, словно речь шла о запущенном случае гриппа. — У меня дома живет несовершеннолетний сын-оборотень со скрытой патологией. Мне прямо сейчас нужен твой план питания, график сна во время полнолуний и подробный список триггеров, которые запускают агрессию. Я должна знать, к чему готовиться. Эмилия тихо, искренне усмехнулась, качая головой. Напряжение, наэлектризовавшее воздух последние полчаса, окончательно рассеялось, уступая место привычной семейной рутине. — Вот именно за это я тебя и люблю, мама. Мелисса устало посмотрела на дочь, оперевшись ладонями о край раковины. Кожа под её глазами выглядела бледной, почти прозрачной в резком утреннем свете. — Не расслабляйся, Эми. Я всё ещё нахожусь в глубочайшем шоке. Мой мозг отказывается это обрабатывать. — Это абсолютно нормально, — мягко ответила Эмилия, делая шаг к ней и забирая пустую бутылку. — Просто не пытайся заглушить этот шок алкоголем. Не пей всю бутылку. Мелисса перевела взгляд на недопитый стакан, где виски смешался с мутной водопроводной водой. Потом посмотрела на Скотта, который стоял рядом, непривычно притихший и послушный, готовый отвечать на любые вопросы. — Одного стакана на сегодня хватит, — тихо подытожила она. И впервые за этот бесконечный, нервный вечер в кухне дома МакКоллов появилось что-то похожее на устойчивость. Это еще не было полноценным спокойствием или миром — впереди их ждали тяжелые разговоры о Дереке, Питере и охотниках, — но фундамент был заложен. Самый прочный, человеческий фундамент, который этот город еще не успел разрушить. Кухня уже немного успокоилась, залитая мягким, золотистым светом наступающего осеннего дня. Виски стоял на самом краю кухонного стола, тускло отсвечивая янтарем под косыми лучами утреннего солнца. Стакан оставался наполовину пустым. Воздух на кухне всё еще казался тяжелым, пропитанным ночными страхами и парами алкоголя, но из него окончательно исчезла та звенящая, рвущая нервы острота. Мелисса сидела, низко опустив плечи и тяжело опершись локтями о лакированную поверхность стола. Скотт устроился прямо напротив неё, нервно перебирая пальцами край своей толстовки. Эмилия стояла чуть поодаль, у высокого белого холодильника; скрестив руки на груди, она молча наблюдала за ними, переводя дыхание после долгой смены. Скотт шумно вздохнул и с силой провел широкой ладонью по своим растрепанным вихрастым волосам, словно пытаясь упорядочить мысли. — Вообще-то… — он коротко кашлянул, прочищая горло. — Эми заставила меня во всем признаться. В комнате на мгновение воцарилась тишина. Сестра медленно, с легким прищуром повернула голову в его сторону. В её взгляде не было злости — скорее усталая ирония. — Я тебя не заставляла. — Заставила, — упрямо повторил Скотт, слегка выдвинув вперед челюсть. — Она прямым текстом сказала: если я ещё раз произнесу фразу «я тебя защищаю», она меня треснет. Мелисса оторвала взгляд от стакана и посмотрела на дочь. Ее брови удивленно поползли вверх, возвращая лицу привычное строгое выражение. — Ты ему угрожала? В моем присутствии? — Исключительно в воспитательных целях, мама, — Эмилия даже не шелохнулась, подпирая спиной холодную дверцу холодильника. — Физическим насилием над младшим братом? — Символическим, — невозмутимо уточнила она. Скотт глухо фыркнул, складывая руки на груди и откидываясь на спинку стула. — Очень даже символическим. У неё тяжелая рука, я проверял. Мелисса неожиданно усмехнулась — коротко, нервно, сбрасывая остатки оцепенения. Этот тихий звук окончательно растопил остатки напряжения на кухне. — Что ж. Хорошо, что в этом доме остался хотя бы один взрослый ребёнок, который не боится сказать правду прямо в лицо. — Эй, — обиженно возмутился Скотт, но в его голосе уже слышалось глухое облегчение. Ему больше не нужно было шифроваться. — Ты два года молчал, Скотт, — напомнила Эмилия совершенно спокойно, не повышая тона. — Давай не будем изображать из себя невинную жертву обстоятельств. Брат тут же сник, опустил плечи и отвел взгляд в сторону окна, где за стеклом лениво раскачивались ветки старого дуба. — Я думал, так будет лучше. Для всех нас. Мелисса тяжело, со вздохом покачала головой, и этот жест был полон глубокой, чисто материнской горечи. — Скотт… — она потянулась через стол и коснулась его пальцев. — Ты правда решил, что я предпочту жить в сытом, глупом неведении, пока мой сын рискует жизнью каждую ночь? — Я просто не хотел, чтобы ты боялась, мам, — тихо, почти по-детски произнес он, не поднимая глаз. — Тебе и так хватает работы. — Я и так боялась, — мягко, но с железной отчетливостью в голосе ответила она. — Каждый раз, когда ты возвращался под утро с жуткими синяками и порванной одеждой. Каждый раз, когда ты бросал на ходу свое дежурное «всё нормально» и упорно не смотрел мне в глаза. Неверие пугает гораздо сильнее, чем любая, даже самая дикая правда. Скотт замер. Пальцы, терзавшие край толстовки, неподвижно застыли, а по кухне пронеслось его рваное, тяжелое дыхание. Эмилия оттолкнулась от холодильника, ее шаги по старому линолеуму прозвучали мягко, почти невесомо. Она подошла ближе к столу и тихо добавила: — Видишь? Она не слепая, Скотт. Мамы вообще редко бывают слепыми к своим детям. Брат медленно поднял голову и посмотрел на сестру. В его глазах, все еще воспаленных после тяжелой ночи, читалось дикое, детское изумление. — Ты реально выпила бутылку виски в одиночку? — Полторы, если быть до конца честной, — Эмилия спокойно пожала плечами, даже не пытаясь сгладить углы. На её лице не было ни гордости, ни стыда — только сухая констатация факта. — Эми! — в голосе Скотта звенящий упрек смешался со страхом. Мелисса тоже резко повернулась к дочери, и её ладонь, лежавшая на столе, невольно сжалась в кулак. Под глазами женщины залегли темные, свинцовые тени от усталости. — Ты сейчас серьёзно? Из-за этого? — Мне нужно было как-то переварить тот факт, что мой младший брат превращается в волка, — Эмилия устало вздохнула и убрала со лба упавшую прядку волос. — И да, признаю, это было глупо. И безответственно. Скотт смотрел на неё так, словно видел эту уверенную, всегда собранную девушку впервые в жизни. В его взгляде проступила взрослая, непривычная для него забота. — Ты вообще… сейчас в порядке? Она мягко, едва заметно улыбнулась уголками губ, и эта улыбка на мгновение стерла с её лица всю напускную строгость. — Сейчас — да. Абсолютно. Мелисса перевела тяжелый взгляд с одного ребенка на другого, шумно выдыхая сквозь зубы застоявшийся кухонный воздух, в котором всё еще слабо пахло антисептиком и алкоголем. — Вы двое… — она потерла виски ладонями, у которых мелко подрагивали пальцы. — Мне нужно время. Нужно привыкнуть к мысли, что я живу в каком-то… малобюджетном фантастическом фильме. — Добро пожаловать в нашу реальность, — пробормотал Скотт, криво усмехнувшись. Эмилия тут же коротко и ощутимо толкнула его локтем в бок. — Не умничай. Не тот момент. Мелисса снова посмотрела на сына. Ее строгое лицо медленно разгладилось, теряя серый больничный оттенок, и в нем проступила глубинная, непоколебимая нежность. — Спасибо, Скотт. Спасибо, что наконец сказал. Брат удивленно моргнул, явно не ожидая такой реакции после всех своих многомесячных шифровок. — Ну… Эми заставила. — Нет, — спокойно и твердо возразила сестра, скрестив руки на груди. — Я всего лишь напомнила тебе, что мама заслуживает знать правду. А само решение ты принял сам. Никто не держал тебя за руку. Скотт надолго задумался, глядя на то, как первые лучи утреннего солнца ложатся золотыми полосами на потрескавшуюся клеенку стола. А затем медленно, осознанно кивнул. — Я просто… я очень не хотел снова быть тем самым парнем, который рушит всё вокруг себя. Нашу семью. Твой покой, мам. Мелисса резко поднялась со своего стула. Ножки деревянной мебели со скрипом теранули по полу. Она подошла к сыну вплотную и опустила ладонь ему на щеку — ее кожа была прохладной, пахнущей мылом и госпиталем, но это прикосновение было самым надежным, что Скотт чувствовал за последние годы. — Ты ничего не рушишь, глупый. Ты просто живёшь. Иногда это выходит слишком сложно. Иногда — чертовски опасно. Но ты живешь. Она чуть сжала его подбородок, заставляя смотреть себе прямо в глаза. — И если ты всерьез думаешь, что твоя мать не выдержит правду о собственном сыне — ты очень плохо меня знаешь, Скотт МакКолл. Мы через слишком многое прошли вместе. Он неловко, шмыгая носом, улыбнулся ей в ответ. — Я просто хотел быть сильным. Справляться сам, как взрослый. — Быть сильным — это не значит молчать и копить грязь внутри себя, — тихо, но весомо уронила Эмилия со своего угла. — Быть сильным — это иметь смелость говорить. Даже когда язык отнимается от страха. Скотт повернулся к ней, и в его взгляде проступило слабое, но живое тепло. — Ты стала ужасно мудрой за это время, знаешь? Аж бесит. — Я старшая сестра, — Эмилия невозмутимо поправила воротник кофты. — Это прописано в моих должностных обязанностях. Смирись. Мелисса вдруг фыркнула — коротко, искренне, и этот звук окончательно разорвал остатки ночного кошмара. Она посмотрела на дочь с непривычной, мягкой гордостью. — Вот уж не думала, что когда-нибудь скажу это… но спасибо тебе, Эми. Девушка чуть смягчилась, опустив плечи. Из ее позы ушла привычная боевая готовность. — Я просто не хотела, чтобы ты узнала обо всем этом случайно, мама. От третьих лиц на парковке. Она сделала короткую паузу, и воздух на кухне на секунду снова стал плотным от невысказанных общих опасений. — Или из утренних криминальных новостей. Тишина, повисшая после этих слов, была короткой, но её поняли все трое. В Бикон-Хиллс новости слишком часто пахли кровью. Мелисса медленно вернулась на свое место и снова села за стол, решительным движением отодвигая стакан с виски в сторону раковины. — Ладно. С этого момента у нас новая реальность. И новые правила игры. Она строго посмотрела на сына, вновь включая режим старшей медсестры, не терпящей возражений. — С сегодняшнего дня ты будешь рассказывать мне абсолютно всё. Каждый шаг, каждую царапину. Понял меня? — Да, мам. — Без этого твоего дурацкого подросткового героизма в одиночку. — Постараюсь. Эмилия опасно прищурилась, глядя на брата поверх стола. — Только попробуй снова сказать свое фирменное «я вас защищаю», — предупредила она, слегка приподнимая указательный палец. — Разозлишь меня — мало не покажется. Скотт поспешно поднял обе ладони вверх, сдаваясь под этим двойным материнским и сестринским конвоем. — Всё, всё. Я сдаюсь. Я всё понял. Никаких тайн. Мелисса со вздохом покачала головой, но в её глазах уже плясали живые, теплые искорки. — Невероятно. Мой дом превратился в черт знает что. Один альфа-оборотень и одна постоянно угрожающая физической расправой сестра. — Я предпочитаю термин «мотивирующая», — невозмутимо поправила Эмилия, даже не улыбнувшись. И впервые за этот бесконечный, выматывающий вечер на кухне дома МакКоллов прозвучал настоящий, чистый смех. Он был неровным, надрывным от дикой усталости, но абсолютно живым. Город за окном постепенно просыпался, наливаясь дневным шумом, но здесь, за закрытыми шторами, они наконец нащупали свой первый, настоящий фундамент.