Черофобия

      Эйвери видит сон.       Понимает на том же уровне, что и человек, осознающий, что находится под водой, еще до появления жжения в легких, – какое-то далекое, бесполезное чувство, неспособное ничего изменить.       Вокруг поле с серой травой.       Не мёртвой. Не увядшей. Просто... Серой. Все травинки, одного тусклого оттенка, колышутся на ветру, в котором нет тепла. Земля под ногами твердая, но какая-то неправильная, как будто камень пытается притворяться почвой. Стоило опустить взгляд вниз, как его свет исчезает. Нет мягкого зеленого сияния. Нет уюта. Тело так напряжено, что все зудит, как будто он надел чужую кожу.       На небе ни намёка на солнце, но облаков нет.       Лишь плоский, бесконечный покров бледного цвета, простирающийся так далеко, что конца не видно.       Зато впереди виднеются деревья.       Высокие голые деревья. Черные силуэты, тянущиеся вверх. Их ветви переплетаются так причудливо, что взгляд скользит по ним, не задерживаясь, словно смотришь на что-то, что не предназначено для лишних глаз. Ни листьев. Ни птиц. Ни насекомых. Но ветер все равно проносится насквозь, издавая низкий глухой звук – слишком похожий на дыхание.       Эйвери сглатывает ком в горле.       Звук разносится по комнате.       Эхо длится дольше, чем должно.       – Это не...       Он не закончил. Не смог. Его голос казался непривычно грубым, как будто он кричит в соборе, откуда все уже ушли.       Поле простирается во все стороны, не прерываясь ничем, кроме деревьев и – вдалеке, едва различимо – чего-то чуть поблескивающего на горизонте. Там находится нечто, не принадлежащее природе. Прямые линии. Углы. Геометрия, на которую больно смотреть.       Его ноги двигаются сами собой, прежде чем мозг даёт команду идти.       Каждый шаг дается тяжелее предыдущего, словно земля пропускает его неохотно. Серая трава расступается вокруг лодыжек, тихо шелестя. В шелесте не слышно слов. Это никогда не слова. Просто намек на то, что звук мог бы стать языком, если бы захотел.       У Эйвери сжимается сердце.       Он не помнит, сколько времени прошло, но в какой-то момент понял: деревья не стали ближе.       А вот строение на горизонте приблизилось.       Оно вырисовывается медленно, словно не хочет, чтобы его заметили сразу.       Стены.       Высокие стены из светлого камня возвышаются над полем, гладкие и безликие, если не считать изъеденных временем трещин, образующих витиеватые, что-то напоминающие узоры. Сооружение массивное – слишком большое, чтобы быть зданием, и слишком продуманное, чтобы быть руинами. Оно не вписывается в окружающий ландшафт, как будто его не возвели вручную, а просто поставили здесь.       В центре – двери.       Золотые двери.       Они огромные, вмурованные в камень, словно подношение. Золото тусклое, не отполированное, с выгравированными символами, которые слегка мерцают, когда не смотришь прямо на них. Они закрыты.       Эйвери останавливается.       Ветер стихает.       Серая трава замирает.       Наступает абсолютная тишина.       За дверями что-то происходит.       Ни звука. Лишь давление. Будто сам воздух притягивается в ожидании. Сердце Эйвери колотится о грудь, и каждый удар слишком громкий, слишком заметный. Он пытается сделать шаг назад.       Сдвинуться не получается.       Его тело внезапно начинает остро ощущать само себя. Суставы, вес и гравитацию. То, каким маленьким он кажется перед лицом чего-то, что представляет угрозу даже в состоянии покоя.       Двери не открываются.       В этом нет необходимости.       Раздается голос.       Он звучит не из-за дверей.       И не с неба.       Он звучит отовсюду, где его нет.       Светлое создание.       Эйвери вздрагивает так сильно, будто его ударили.       – Нет, – Говорит он, потому что это единственное слово, которое дается ему легко, – Нет, ты не можешь...       Ты стоишь там, где мой город помнит себя.       Голос спокоен. Терпелив. Обширен. Ассоциируется с камнем, сохраняющим остатки горячих прикосновений.       Зрение Эйвери затуманивается. На мгновение – всего лишь на мгновение – бледное поле мерцает, и он видит, как наверху проступает что-то еще. Башни там, где растут деревья. Улицы вместо травы. Фигуры, шагающие там, где сейчас ничего не движется.       А потом все исчезло.       – Мне здесь не место, – Эйвери начинает поддаваться панике, бормочет скомканно и запинаясь, – Я не... Это не мое...       Здесь больше никому ничего не принадлежит.       Двери скрипнули.       Не открылись. Никогда не откроются.       Заскрипели только для того, чтобы что-то придвинулось ближе.       У Эйвери дрожат колени. Он смотрит вниз и видит, как его тень тянется по серой траве – слишком длинная, слишком тонкая, она ползет к двери, словно хочет убежать прочь.       – Пожалуйста, – Шепчет он и ненавидит себя за то, как тихо и жалко звучит это слово.       Снова поднимается ветер, на этот раз холоднее, который несет за собой запах старого камня, пыли и чего-то металлического. Деревья позади вновь принялись раскачиваться, их ветви скрежещут друг о друга со звуком, напоминающим аплодисменты.       Ты сияешь даже здесь, замечает голос. Как жаль.       За рёбрами Эйвери жжет. Он чувствует, как внутри него что-то реагирует – тревога, страх, рефлексы, – но свечения нет. Нет света. Есть только ощущение, что его видят без защиты.       – Я не останусь, мне от тебя ничего не нужно. Я просто хочу проснуться.       Наступает тишина.       Затем, почти ласково:       Ты всегда так говоришь.       Земля под ногами трескается.       Не сильно. Не внезапно. Тонкие трещины расползаются паутиной, излучая крохотный блеск – не зеленый, не теплый, а болезненно-желтый, далекий. Такой же тускло-золотистый, как двери.       Поле наклоняется.       Эйвери спотыкается, обхватывая себя руками, которые кажутся слишком человеческими, слишком хрупкими. Когда он поднимает голову, двери кажутся ближе, чем раньше. Гораздо ближе.       Он не сдвинулся с места.       Город пуст, Его интонация по-прежнему непринуждённая, Но пустота – не есть отсутствие.       Трещины расширяются.       Из них доносится звук – сначала еле уловимый, потом более отчетливый. Смех. Разговоры. То же самое, что Эйвери слышал ночью в деревне. Знакомые, накладывающиеся друг на друга, живые звуки – в том смысле, в каком память притворяется настоящей, будучи лишь иллюзией.       Эйвери зажимает уши руками.       – Прекрати. Прекрати, прекрати, прекрати...       Смех не прекращается.       Двери наклоняются.       Не физически. Концептуально. Как будто идея о них подходит к нему, заинтересованная в новом госте.       Ты вновь пройдешься по этим полям, говорит голос, желаешь ты того или нет.       Эйвери кричит- - и резко просыпается, тяжело дыша. Его тело вспыхивает ярко-зеленым и также молниеносно возвращается к испуганному и тихому свету. Рядом потрескивает огонь. Каменные стены. Реальный воздух. Его грудь вздымается, он вскакивает на ноги, прижимая ладонь к груди, словно в надежде унять бешеное сердцебиение.       Серая трава исчезла.       Двери исчезли.       Но чувство...       Чувство осталось.       Как будто холодный камень давит изнутри на его ребра. Как будто где-то далеко и очень терпеливо что-то вспоминает его свет.       Эйвери подается вперед, против воли издав хрип, и сжимается, словно пытаясь стать меньше, чем то воспоминание. Его ядро не слушается. Оно пульсирует слишком ярко, затем замирает, а потом опять загорается, освещая помещение болезненно-зелёными оттенками. Словно сигнальная ракета, выпущенная прямо из его груди.       Нет, нет, нет-слишком ярко- слишком много-       Он прижимает руку ко рту и сильно прикусывает костяшки пальцев, чтобы не позволить крику вырваться. Челюсти сводит от усилий, но это почти не помогает. Дыхание все ещё прерывистое, неровное и поверхностное, каждый вдох царапает глотку, будто натыкаясь на что-то острое в ней.       Слышно, как трещит огонь.       Этот звук не должен был заставить его вздрогнуть, но заставил. Все кажется каким-то иным, чужеродным. Чересчур близко. Чересчур громко. Чересчур осознанно. Тьма надвигается будто нарочно. Она ждет, когда он снова на нее взглянет. На небе нет луны.       Эйвери сворачивается калачиком, подтянув колени к груди, одной рукой обхватив себя, а другой зажав рот. Он чувствует привкус озона. Его ядро пульсирует неровными вспышками, выдавая его, освещая, как маяк, который говорит: здесь, здесь, я здесь.       Больше всего он ненавидит именно это. То, как его тело само себя выдает. То, как что-то-там во сне заметило. То, как оно придвинулось ближе, когда он попытался спрятаться. И то, насколько спокойно оно на это ответило.       Камень против камня.       Двери, которые ими не являлись.       Безмолвное обещание.       Его плечи вздрагивают. Он прижимается лбом к коленям и пытается дышать тише, пытается не шуметь, пытается не помешать...       – Эйвс?       Собственное имя из чужих уст ударяет его, как удар кулаком в солнечное сплетение.       Эйвери резко поднимает взгляд, его ядро на полсекунды меняет цвет на практически белый, но почти сразу гаснет. Он даже не подумал, что Д3р спит рядом; кошмар поглотил все его внимание. Теперь обстоятельства обрушиваются на него одновременно, и вместе с ними приходит ужасающее осознание: он не один и кто-то видел его таким.       – Я... – Он срывается, зажимает рот рукой, сильнее впиваясь в нее зубами, и трясет головой, сам не понимая почему, – возможно, из-за отчаянного, беспомощного отрицания.       До ушей доносится тихий шорох доспехов, скрежет чего-то, что слишком быстро отодвигают в сторону. Свет от костра меняется, когда на него падает тень. Эйвери чувствует на себе пристальный взгляд Д3ра, тяжелый, осторожный и внезапно оказавшийся совсем близко, отчего у него опять сдавливает грудь.       – Я здесь, – Произносит Д3р низким и ровным тоном, как всегда, когда дела идут плохо. Не громко. Не настойчиво. Просто давая понять, что он тут, – Эй. Все в порядке. Эйвери, с тобой все хорошо.       Эйвери издает сдавленный звук, который в другой вселенной мог бы сойти за смех. Хорошо. Конечно. Полнейший порядок. Он зажмуривается, дрожь не унимается от воспоминаний о бесконечной, давящей на психику серости.       Он чувствует, как над ним нависают руки, но пока не касаются его. Ждут.       Одно это едва не доводит его до исступления.       – Можно я?.. – Начинает Д3р, но Эйвери не дает ему договорить.       Он ломается.       Бросается вперед с тихим отчаянным криком, и его нутро вспыхивает от дикой необходимости, когда он натыкается на твердую броню, тепло и реальность. Руки с поразительной силой обвивают торс Д3ра, пальцы сжимают ткань и кожу, словно он боится, что Д3р исчезнет, если не держаться за него изо всех сил. Лоб неловко ударяется о нагрудник Д3ра, но ему все равно. Он просто цепляется за единственное, что кажется настоящим.       Д3р удивлённо вздыхает и осторожно обнимает в ответ: одну ладонь укладывает на спину, другую – на затылок. Жесткая, надежная и мгновенная поддержка.       Только когда его хватают, Эйвери понимает, что плачет.       Не в истерике. Не рыдает. Просто плачет – слезы текут по лицу и впитываются в участок одежды под доспехами, к которой он прислонился. Он старается дышать ровно, повторяя за движениями грудной клетки Д3ра. Ядро тускнеет, а затем неуверенно мерцает, словно проверяя, можно ли уже расслабиться.       – Все нормально, – Голос Д3ра вибрирующий, обволакивающий, – Я с тобой. Я рядом, Эйвс.       Эйвери еще крепче прижимается к нему, закрыв глаза, и сжимает его рубашку, словно спасательный круг.       Он пытается заговорить. Честно, пытается. Пытается объяснить – про двери, про приближающуюся мглу, про ощущение, что его каталогизируют, как ресурс, – но стоит ему открыть рот, как перед глазами встают образы, и легкие сжимаются, не давая сделать вздох.       – Нет, – Д3р мягко останавливает его, как будто чувствует, что Эйвери вот-вот сорвется, – Эй. Не надо. Не дави на себя.       Эйвери отрывисто кивает, благодарный, смущенный и дрожащий в один момент. У него стучат зубы. Он и не заметил, что замерз.       Д3р слегка меняет положение, стараясь не потревожить его. Эйвери чувствует, как его большой палец медленно, успокаивающе поглаживает его у основания черепа. Удивительно, насколько это работает. Как быстро его свечение перестает пульсировать и становится более плавным.       – Ты здесь, – Напоминает Д3р с твердостью, сравнимой со скалой, – Со мной. Огонь настоящий. Дом настоящий. Ты в безопасности, ⎓╎∷ᒷ⎓/:॥|       Эйвери цепляется за него и слушает, сосредоточившись на присутствии Д3ра, слабом аромате металла и пепла и чем-то родном, что проступает сквозь все остальное. Он позволяет голосу Д3ра вернуть его в мир.       Эйвери вздрагивает, у него перехватывает дыхание, а затем он чувствует облегчение – совсем чуть-чуть – а ужас немного отступает. Пальцы постепенно разжимаются. Сердцебиение замедляется, возвращаясь к норме.       Эйвери сильнее прижимается лицом к груди Д3ра и слабо кивает.       – Прости, – Хрипло шепчет он, с трудом выговаривая слова, – Я... Я не хотел...       – Эй, – Д3р без злобы прерывает его, – Нет, ⎓╎∷ᒷ⎓|:॥, не стоит извиняться за плохие сны.       Эйвери бы усмехнулся, если бы не был измотан до крайней степени. Его глаза горят, он на миг замирает, но потом приходит в себя.       Д3р крепче обхватывает Эйвери одной рукой за спину.       – Пойдём. Отнесем тебя в место поудобнее.       Эйвери не спорит. У него нет на это сил. Он позволяет Д3ру полунести, полувести себя до кровати. От этого движения мир вокруг неприятно кренится, но Д3р крепко держит его одной рукой за лопатки, а второй – за бедро.       Постель теплая. Реальная. Одеяла пахнут Д3ром – пахнет домом, как и все прочее в последнее время.       Д3р садится первым, а затем заботливо усаживает Эйвери рядом, прижимая к себе так, что их плечи соприкасаются, а ноги переплетаются. Одной рукой он приобнимает Эйвери за талию с такой бережностью, словно охраняя ценную реликвию.       Эйвери, не задумываясь, поджимает колени к груди и утыкается лбом в подбородок Д3ра. Между ними разливается мягкое приглушенное свечение, окрашивая одеяла в нежный перламутровый зеленый цвет.       – Вот так, – Бормочет Д3р, – Так лучше?       Эйвери кивает. Дышать стало легче. Обрывки сна все еще крутятся в мыслях, но теперь они кажутся далекими, не имеющими такого сильного влияния благодаря ощущению того, что рядом есть другой человек, его человек.       Д3р не задает вопросов. Он не настаивает. Просто остается рядом, не спеша поглаживая пальцем руку Эйвери в такт своему дыханию, пока Эйвери не начинает ему подражать.       В конце концов Эйвери еле слышно признается:       – Кажется, я увидел то, чего не должен был видеть.       Д3р останавливается на полсекунды – не отстраняется, не напрягается, лишь замирает, а затем продолжает поглаживать кожу.       – Ладно. С этим мы разберемся позже.       Эйвери выдыхает, чувствуя, как тяжкий груз упал с плеч. Он и не осознавал, насколько нуждался услышать это – что кто-то готов разделить с ним ношу.       Веки тяжелеют, наваливается усталость, пока адреналин выветривается. Его свечение становится все слабее, превращаясь в едва заметный огонек.       Д3р слегка прижимается шлемом к волосам Эйвери.       – Спи. Я с тобой, Эйвс.       Эйвери разрешает себе поверить в это.

***

      Эйвери медленно приходит в себя, ощущая тепло повсюду, и не сразу понимает, откуда оно взялось.       Не от огня. Не от солнечных лучей, пробивающихся сквозь окно.       От тела.       Он моргает, пытаясь сфокусировать взгляд, и одновременно понимает три вещи.       Во-первых, он не там, где засыпал прошлой ночью.       Во-вторых, он определенно не один.       В-третьих, он сверху на Д3ре.       Не просто лежит сбоку.       Грудь к груди.       Эйвери замирает.       Его лицо находится впритык к ключице Д3ра, одна нога закинута на его бедро, а руки обвивают чужое тело, как осьминог, который запаниковал и не может оторваться. Он чувствует под собой дыхание – медленное, равномерное, глубокое. С каждым вдохом и выдохом грудь Д3ра приподнимает Эйвери.       Д3р очень теплый.       То есть, невероятно теплый.       Свечение Эйвери слегка мерцает, приобретая смущенный зеленый оттенок.       О нет, думает он. О нет, нет, нет, нет, нет.       Он не попадал в такие ситуации с самого детства.       До того, как родились его младшие братья и сестры, он залезал к маме в постель и прижимался к ней, как испуганный светлячок, пока темнота не рассеивалась. Он так долго был старшим, что эта привычка – отчаянная физическая потребность в том, чтобы его обнимали, – казалась чем-то, что он давно перерос.       Он старается забыть о кошмаре.       Если он будет о нем размышлять, все снова пойдет наперекосяк, а он категорически не хочет этого в данный момент.       Вместо этого он сосредотачивается на происходящем вокруг.       Ладонь Д3ра лежит у него на спине, пальцы разведены в стороны между лопатками. Одна рука обхватила его талию, уверенно удерживая на месте.       Эйвери остро ощущает чувство вины.       О, Бездна.       Воспоминание нахлынуло на него без разрешения.       Он же ранен.       Когда он ударился о Д3ра, тот застыл на некоторое время, прежде чем выпрямиться. Когда Эйвери схватил его, как тонущий.       Он вспоминает, как крепко схватил его.       Слишком крепко.       Что, если он причинил ему боль?       Что, если он сделал хуже?       Что, если это – вся их дружба – очередная вещь, которую Эйвери испортил, потому что не смог держать себя в руках, как нормальный человек?       Сердце болезненно сжимается.       Эйвери слегка приподнимается, стараясь не разбудить Д3ра. Движение едва заметное, осторожное, практически ничего не меняющее.       Д3р издает тихий звук во сне.       У Эйвери душа уходит в пятки.       Это не крик. Не резкий вдох, просто неосознанное пыхтение.       Эйвери замирает, дыхание учащается от паники.       О, Бездна, повторяет он про себя. Я все испортил. Я определенно все испортил.       Я отвратительный, добавляет внутренний голос, я и вправду отвратительный.       Он должен подвинуться. Он должен слезть. Он должен встать, извиниться и больше никогда так не делать. Он не должен лежать на раненом гладиаторе, как мертвый груз, как паразит, высасывающий тепло и уют, которых он не заслужил.       Это не должно быть необходимостью.       Он не должен испытывать подобных желаний.       Он должен быть лучше, чем сейчас.       Но прежде чем он успевает заставить себя отстраниться, рука Д3ра слегка сжимается во сне.       Не агрессивно. Не испуганно.       Скорее... Решительнее.       Движение еле уловимое, не намеренное, но абсолютно сокрушительное.       Эйвери прерывисто вздыхает.       Его первым порывом был страх – он в ловушке, он все только ухудшает, он снова причинит ему боль, – а вторым – нечто гораздо скверное.       Облегчение.       Мерзкое, эгоистичное облегчение, от которого у него сдавливает горло и легкие.       Эйвери тут же возненавидел себя за собственные чувства.       Он боится пошевелиться, чтобы не разрушить что-то – ребра Д3ра, его доверие или хрупкую картину того, что Эйвери не ходячая катастрофа.       Он перестает пытаться двигаться.       Потому что Д3р теплый.       Внушающий ощущение стабильности и спокойствия.       И он прямо здесь.       И только сейчас Эйвери осознал, насколько напряжен, насколько тонка грань между все в порядке и все хуже некуда. Сколько всего из последней ночи до сих пор давит на него, как холодный камень.       Он с трудом сглатывает, и сияние снова тускнеет.       – Прости, – Беззвучно шепчет он, едва шевеля губами, – Прости. Прости. Я не хотел этого делать.       Слова роятся в его голове, безумные и жестокие.       – Я не хотел тебя будить. Я не хотел тебя ранить. Я не хотел тебя пугать. Я не хотел, чтобы ты обо мне заботился. Я не хотел, чтобы ты так во мне нуждался. Я не хотел создавать столько проблем.       Он осторожно сдвигается, чтобы немного ослабить давление на ребра Д3ра, но не разрывает контакт полностью. Неловкий компромисс, и Эйвери неудобно, но он не хочет причинять еще больше боли, чем уже причинил.       Д3р не просыпается.       Эйвери разглядывает золотые доспехи, пока чувство вины безжалостно терзает его внутренности.       Если ты проснешься, с отчаяньем думает он, я уйду. Клянусь. Я немедленно уйду. Я больше так не буду.       Он сам себе не верит.       Он так устал, что в голове у него пусто, и в ту минуту, когда он собирается отстраниться, что-то внутри него сжимается от ужаса.       Он ненавидит себя за это.       Ненавидит за то, что его тело помнит о безопасности и тянется к ней без разрешения.       Ненавидит за то, что Д3р вообще кажется ему безопасным.       Эйвери снова закрывает глаза, ресницы щиплет.       Он убеждает себя, что это исключительно по одной причине – если он сдвинется с места, то точно разбудит Д3ра, а такой вариант развития событий самый плохой.       Он убеждает себя, что это практично. Ответственно.       Он убеждает себя, что не разобьется вдребезги, если потеряет это тепло прямо сейчас.       Его свет смягчается, окрашиваясь в низкий, ровный зеленый цвет, открывающий все мысли и эмоции.       Прости меня, думает он снова, на этот раз злее. Мне так жаль, что ты застрял со мной.       Он остается там, где лежит.       Не потому, что он этого заслуживает.       Однако он не знает, как перестать в этом нуждаться. Возможно, именно за это он ненавидит себя больше всего.