Струны, шёлк... и любовь

      – Триста граммов муки высшего сорта просеять дважды, – прочитала Маринетт вслух, водя пальцем по выцветшей бумажке. – Сто пятьдесят граммов тростникового сахара. Ванилин на кончике ножа. Масло сливочное, восемьдесят два процента жирности…       Она оторвала глаза от рецепта и уставилась на Луку, который стоял у противоположной стойки с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что замешивал бисквиты в третьем часу ночи.       – Твой папа педантичен, – заметил он.       – Мой папа – художник. Просто его холсты съедобны.       Маринетт снова уткнулась в бумажку и задумчиво почесала кончик носа, оставив на нём белую полосу муки, в которую уже успела запустить руки. Помятые уголки в целом довольно истрепавшегося листка позабавили. Отец наверняка знал последовательность действий наизусть, мама – тем более, а ей в ответ на просьбу поделиться семейным рецептом не отправили сообщение в мессенджере, а выдали едва ли не исторический артефакт со словами, что именно по этой записке получится лучшее угощение на всём белом свете. Впрочем, чего ещё было ожидать от людей, которые верили в силу волшебного мороженого, кроме как очередной складной легенды? Маринетт, не скрывая скепсиса, перевернула бумажку. Ну а что, может на оборотной стороне был описан ещё и ритуал привлечения богатства? Да, привлекать любовь в процессе приготовления сладостей куда более романтично, но этот вопрос своей жизни она уже привыкла считать окончательно и бесповоротно закрытым, а вот состояние сколотить на немногочисленных заказах пока не удалось. Но оборот листка пустовал, и ей вновь пришлось бегать глазами по строчкам с мукой, маслом и сахаром. Дальше читать было страшно. А вдруг под конец она узнала бы, что торт не получится аутентичным без слезы единорога? И куда бежать? К мадемуазель Лавьян, умолять, чтобы её плюшевый товарищ с золотистым рогом на лбу расплакался от жалости к незадачливому кондитеру? Маринетт мотнула головой, отгоняя мысли о мифических созданиях, шумно выдохнула и попыталась сама себя приободрить. Что было в её распоряжении? Пустая родительская пекарня со всем необходимым для выпечки, времени хоть до самого рассвета, собственный энтузиазм, желание устроить для лучшей подруги сюрприз и рецепт, проверенный годами и вкусовыми рецепторами тысяч парижан. Да даже самые кривые руки не должны были ничего испортить с такой подробной пошаговой инструкцией. Маринетт отложила листок и придирчиво осмотрела свои руки. Кривые ли? Она повернула их ладонями вверх, потом вниз, рассматривая перепачканные мукой пальцы с кое-где обкусанными заусенцами и неизменно короткими ногтями. Длинные мешали шить, а потому так и оставались предметом недостижимого восхищения. Эти руки могли создавать платья для важных особ. Эти руки штопали дырки на любимых футболках Луки, которые он упрямо отказывался отправлять в утиль. Эти руки… однажды сожгли целый противень круассанов, ещё как-то раз уронили пять коробок с пирожными прямо на тротуар у крыльца пекарни, а ещё… Воспоминаний о неудачах оказалось предостаточно. Так может, не стоило и начинать?.. Впрочем, сейчас у неё была не одна пара рук.       Она покосилась на Луку, который уже вовсю хозяйничал, словно чувствовал себя как рыба в воде. Пока Маринетт раздумывала о том, плачут ли плюшевые единороги и оплакивала превратившиеся в кремовую кашу пирожные, он нашёл большую миску и мелкое сито и принялся колдовать с сосредоточенным видом. Точно также он выглядел обычно, когда настраивал гитару.       – Ты похож на учёного, – сказала она, глядя на закушенный краешек губы, – который вот-вот откроет новую частицу.       – Я открываю частицу «идеальный бисквит». До меня никто не умел просеивать муку с такой точностью.       – О, правда? – усмехнулась Маринетт. – И в чём секрет?       – Вдохновение, – ответил Лука, поднимая на неё глаза. – И муза рядом.       Она фыркнула, отвернулась к холодильнику, доставая яйца и масло, но краем глаза успела заметить, как он смотрел ей вслед этим своим особенным взглядом, от которого внутри всегда разливалось тепло. Иногда это тепло превращалось в жар и становилось опасным. Когда Маринетт оставалась с ним наедине на затянувшихся репетициях, когда он с хитрой ухмылкой вламывался к ней в примерочную в магазине, когда его ладонь ловила её руку на заднем ряду кинотеатра… И сейчас, когда от улицы, где пусть и изредка, но всё же бродили припозднившиеся горожане, их отделяли лишь стеклянные витрины. И если днём за стёклами красовались соблазнительные десерты, то сейчас им двоим можно было скрыться от любопытных взоров разве что в самой глубине пекарни. Однако там обнаруживалась новая угроза – дверь, ведущая прямиком в родительскую кухню, куда Том и Сабин теоретически могли заглянуть в любой момент. И если мама, узрев полоску света и помня о желании дочери приготовить для Альи торт, скорее всего тихонько бы поднялась обратно наверх, то папа не удержится от соблазна заглянуть и проверить. Очень уж часто ему виделись намёки на неприличие даже в самых приличных действиях. И ничего, что дочери стукнуло двадцать, а Луку в качестве спутника он самолично одобрил ещё четыре года назад. Маринетт покосилась на злосчастную дверь, потом перевела взгляд на витрину и снова на дверь.       – Ты опять, – проговорил Лука, не оборачиваясь.       – Что? – хлопнула ресницами Маринетт.       – Смотришь на дверь.       Она вздохнула, разбивая яйцо о край миски. Желток шлёпнулся в белок идеальным оранжевым глазом. Странно даже, что ни единого обломка скорлупы не попало. В памяти ещё свежо было воспоминание, как она пыхтела, выуживая из склизкой массы эти крохотные кусочки, а потом жевала похрустывающее на зубах пирожное потому что сдалась и прекратила неравный бой. Вот отец бы такого точно не допустил. Кстати, о нём…       – Ты же знаешь папу. Обязательно проснётся и заглянет сюда в самый неподходящий момент.       – Это в какой, интересно? – Лука прекратил просеивать муку и вопросительно уставился на Маринетт.       Она незаметно прикусила язык. Вот кто просил вообще озвучивать свои волнения?! Сейчас Лука решит, что она как истинная нимфоманка не прекращая думала о нём, а не о будущем торте. Пришлось изобразить бурную деятельность, но отвести взгляд от Луки уже не удавалось – прилип намертво. Второе яйцо она разбила не глядя, а вот третье никак не могла нащупать.       – Да не переживай ты, – успокаивающе улыбнулся Лука. – Если он и заглянет к нам на огонёк, то увидит дочь, которая печёт торт подруге. И её парня, который помогает.       – Значит, мы должны вести себя прилично, – ляпнула Маринетт.       Третья яйцо наконец тоже оказалось разбитым, и она потянулась за венчиком, чтобы их взбить. Папа отчего-то не советовал пользоваться бездушным миксером, а настоятельно советовал всё делать бережно и руками.       – А мы ведём себя иначе? – изумился Лука.       Вот же ж искуситель! От его напускного удивления притворством веяло за километр, а уж каким стал его взгляд… Ох уж эти искры, зарождающиеся под толщей синего льда… Ох уж этот прищур, который обезоруживал за долю секунды. Маринетт, суетливо вздохнув, схватилась наконец за рукоятку прибора и принялась доводить яйца до нужной консистенции.       – Давай-ка я тебе помогу, – предложил Лука.       Голос его звучал весьма настойчиво, да и тот факт, что он оставил миску с мукой и направился к Маринетт красноречиво говорил, что разрешение ему не требовалось. Мысли истерично заметались по черепной коробке. Подойдёт – и это уже неприлично. Прям верх неприличия в папиных глазах! Но… до чего же желанно, до чего соблазнительно. Вот бы ощутить тепло тела и сильные руки на своих руках... Она замотала головой, пока бушующие гормоны окончательно не взяли верх над разумом и не принялись руководить телом вместо мозга. Иначе точно не видать Алья никакого торта. Нет-нет, ей решительно следовало остановить Луку.       – Я… – чуть замялась Маринетт в попытке придумать жизнеспособное оправдание. – Сама справлюсь!       – Вряд ли, – Лука её слушать, конечно же, не стал. – Во-первых, это нож…       Она медленно опустила взгляд вниз и пожалела, что не может удариться лбом о столешницу. Пальцы и впрямь сжимали ножик, но отбросить его и сделать вид, что Луке почудилось, она не успела. Он приблизился к ней вплотную со спины, обвил руками и мягко перехвалил ненужный предмет утвари. Их пальцы соприкоснулись, и Маринетт показалось, что он задержался на рукоятке гораздо дольше, чем требовала простая передача инвентаря.       – Вот так будет удобнее.       От близости Луки разум окончательно впал в оцепенение, тело больше не слушалось свою хозяйку, и венчик в её негнущиеся пальцы он вложил почти с усилием. Ему вновь пришлось накрыть её ладонь своей, и внутри в этот момент что-то дрогнуло, будто завибрировала натянутая вдоль позвоночника струна. Пару движений Лука сделал сам, а затем передал инициативу ей, ослабив давление на пальцы. Но куда там?.. Действовала она неумело, рука двигалась то слишком быстро, то, наоборот, совсем медленно, то вовсе непроизвольно дёргалась в сторону, норовя опрокинуть миску.       – Уговорил. Давай вместе.       Если быть до конца честной, Маринетт предпочла бы, чтобы Лука самостоятельно довёл начатое до конца. Слишком уж ловко у него получалось управляться с готовкой, тогда как она со своими проскакивающими фривольными мыслишками сегодня точно бы всё сожгла к чертям. Сию секунду Лука издевательски положил свободную руку ей на талию, и по спине побежали мурашки. Он искусно управлял её рукой, и дело делалось. Он всыпал сахар, добавил ванилин, продолжил методично перемешивать содержимое, а она смотрела на загустевающую точно по волшебству смесь и думала, что на кухне он вёл себя ровно как и в постели – безупречно вёл её за собой, открывая неизведанный ранее мир, направлял, поддерживал… и любил. И ей стало даже жаль, когда с яйцами было покончено. Слишко уж было хорошо стоять и прижиматься спиной к торсу своего любимого человека, думая о всяких приятностях.       Но расслабиться Лука не дал. Стоило ему отпустить Маринетт, чтобы она пододвинула ближе масло, в голове взорвалась вспышка. И зачем она только посмотрела, как он медленно облизнул палец, испачкавшийся в яично-сахарной массе. Этот жест отозвался приятной тяжестью внизу живота, и ей вновь пришлось гнать мысли. Алья, торт, стеклянные витрины, проклятая дверь, что могла открыться в любой момент… Но если разум ещё предпринимал попытки реанимировать сам себя, то тело сдалось окончательно и бесповоротно. Даже вместо запаха ванили Маринетт ощущала аромат мужского парфюма, который неизменно выбивал у неё почву из-под ног. Лука же сохранял парадоксальную невозмутимость.       – У тебя талант, – оценила его старания Маринетт.       – Это всё моя муза, – подмигнул он в ответ. – И раз уж тяжело стоять, муза может присесть.       А вот сейчас ей показалось, что он над ней попросту издевался и опуститься на стул предложил не заботы ради, а откровенно намекая, что видел, как у неё подкашивались ноги в его присутствии. Маринетт на такое заявление нервно закусила костяшку пальца. Она всё же рухнула на сиденье и теперь могла преспокойно наблюдать, как Лука продолжал замешивать тесто, да только унять дрожь в пальцах не получалось. Его руки мастерски жонглировали разнообразной кухонной утварью, а ей… до безумия хотелось ощутить тепло ладоней на собственном теле. К тому моменту, когда получившаяся масса будущего бисквита была выложена в формы и отправлена в духовку, Маринетт уже не находила себе места и теребила край юбки, не зная, куда пристроить руки.       – Готово, – оповестил Лука, выставляя таймер. – Теперь ждать.       – Ждать… – эхом повторила Маринетт.       Да она окончательно тронется умом от томительного ожидания, а заявленные в папином рецепте двадцать пяти минут казались чудовищно коротким сроком для того, чтобы в ночи пробраться наверх в пустующую мансарду, что когда-то служила ей спальней. Хотя… идейка-то в корне выглядела очень даже привлекательной.       – Можем пока придумать какое-нибудь занятие.       Голос Луки безжалостно разрушил назревающие планы. Нет, он определённо издевался. Ну как можно было так обескураживать взглядом и при том столь буднично говорить о каких-то посторонних делах? Как он вообще планировал скоротать время? За продумыванием нового принта для футболки? Бесспорно, продуктивно, но воодушевления такие перспективы не вызывали. Маринетт кривовато улыбнулась дабы не вызвать подозрений и не дать Луке понять, что ей вдруг спонтанно расхотелось печь торт, о котором она трещала весь день и ради которого пожертвовала ночным сном, и что либидо внезапно взяло верх над всем остальными составляющими её личности. Сам он проливать свет на свои замыслы не спешил, а прислонился спиной к стене и пару раз обмахнул лицо ладонями. Не удивительно. Разгорячённая духовка грела и воздух вокруг, но Маринетт плавилась отнюдь не от этого. Дышать становилось всё сложнее от вида Луки: от лёгкой испарины, выступившей по краю его лба, не прикрытому чёлкой, от прилипшей к телу футболки.       – Жарко, – будто прочитав мысли, отметил Лука.       – В пекарне всегда жарко, – заплетающимся языком ответила Маринетт.       – Я сейчас растаю.       Она открыла было рот, но Лука лишил её дара речи напрочь, стянув футболку и одним плавным движением обнажив торс. Маринетт замерла. Она видела его без одежды сотни раз: просыпаясь утром, засыпая вечером, принимая вместе душ, предаваясь порывам страсти, но каждый раз это было словно впервые. Это было неожиданным о том, что этот красивый, спокойный, чуть отстранённый человек принадлежит ей. Весь. Без остатка. Лука и сейчас виделся ей божественно прекрасным. Его светлая кожа в свете пекарни казалась почти золотистой. Отсветы ламп ложились на плечи, ключицы и руки, творя вокруг магию. Он провёл ладонью по груди, стирая капельки пота. Движение руки было обыденным, естественным и одновременно с этим каким-то невозможным в своей красоте. Смутившись, Маринетт поспешила отвернуться и сделала вид, что ей срочно потребовалось расставить доски в обратной последовательности. Дрожащие пальцы вцепились в деревяшку, но краем глаза она так и продолжала следить за Лукой: за тем, как он вальяжной походкой подошёл к холодильнику, как вытащил бутылочку воды, как пил, запрокинув голову, как двигался кадык под кожей и как редкие капли воды стекали по подбородку. Ей захотелось приблизиться и, уму непостижимо, слизать языком эти манящие капли. Совершенно неуместные мысли понеслись дальше. Воображение нарисовало, как она подходит к Луке, как обнимает его со спины, как прижимается щекой к лопатке, как он поворачивается, берёт её лицо в ладони, целует – долго, глубоко, так что мир вокруг перестаёт существовать, как её руки блуждают по его груди, животу, опускаются ниже...       – Маринетт.       Она вздрогнула от звучания собственного имени.       – Что-то ты раскраснелась.       Пришлось приложить ладони к несомненно алеющим щекам, но и руки по температуре сравнялись с раскалёнными углями, так что облегчения такой ход не принёс.       – Духовка, – ответила она хрипло. – Греет.       Взгляд Луки был долгим, пристальным и предельно ясно показывающим, что он доподлинно знал о всех её самых потаённых желаниях.       – Может, хочешь на воздух?       Он сделал ещё один глоток воды и нарочито медленно смахнул осевшую на нижней губе каплю подушечкой большого пальца. И ясно стало, что он с самого начала, как только коснулся рук Маринетт, обучая её пользоваться венчиком, проверял её на прочность. Намеренно дразнил, мысленно прикидывая, в какой момент у неё сорвёт крышу.       – Я… в порядке, – кивнула она, лишь бы он не начал новый виток игры и вздумал тащить её на улицу дабы отдышаться.       Лживые слова легонько кольнули язык. Она не была в порядке. Она была в том состоянии, когда каждая клетка тела вибрирует, требуя прикосновений. Когда взгляд сам собой прилипает к чужой коже, губам, рукам.       Ноги сами собой двинулись вперёд. Хватит. Достаточно Маринетт натерпелась этих издевательств! Уж больше она не упустит ни секунды зря, а если нужно будет, то развернёт правила игры в удобную ей сторону, ведь никто же не запрещал ей примерить роль обольстительной соблазнительницы.       Она подошла будто бы невзначай, описав полукруг по пространству, и оказалась в итоге за спиной Луки. Чуть поднявшись на носочки, она прильнула губами к обнажённой спине, горячей от духоты, и замерла.       – Маринетт? – его севший голос напоминал хрип. – Что ты делаешь?       – Проверяю, не растаял ли ты, – нашлась она.       Лука медленно повернулся. В его глазах плескалось что-то тёмное, глубокое, очень знакомое. То, что неизменно заставляло сердце биться чаще.       – Я таю, – ответил он. – Уже давно.       Она прижалась щекой к его груди. Её руки легли ему на пояс, пальцы заскользили по коже выше, очерчивая линию позвоночника. Его ладони мягко прошлись по её плечам, пальцы зарылись в волосы, запрокидывая голову.       – Кто-то хотел вести себя прилично, – с тихой усмешкой напомнил Лука. – И так боязливо косился на двери…       Взгляд Маринетт и сейчас метнулся проверить, не приоткрылась ли створка, но соблазн дотронуться до манящих губ своими был столь велик, что все прежние аргументы, рассыпались, как мука из продырявленного пакета. Решительно отбросив последние крохи сомнений, она потянулась вперёд и впилась в губы Луки с жадным голодом, которого ничуть не стыдилась. Целовались они долго, с упоением, с той особенной глубиной, которая появляется только когда время ограничено. Он прижимал её к себе, она цеплялась за его плечи, оставляя на коже красные полосы от ногтей.       Поцелуй принёс хаос в их маленький устоявшийся мир. Они двигались по пекарне, не глядя по сторонам и не размыкая объятий, натыкались на стулья, стойки, мешки с мукой, за что-то без конца запинались, чертыхаясь переступали через преграды и вновь дарили друг другу неистовые ласки. Лука подтолкнул Маринетт к стене, спиной она случайно налетела на выключатель, и яркий свет ламп погас, делая обстановку гораздо более интимной и скрытой от глаз случайных прохожих.       – Так лучше? – спросил Лука, переводя дыхание.       Ответа не вышло – звуки слились в стон, когда колено дерзко раздвинуло её бёдра. Острая дрожь пробежала по телу, и нестерпимо дальше стало ждать близости. Время их не щадило. Цифры на дисплее духовки констатировали неоспоримый факт – до финишного сигнала оставалось пятнадцать минут. Чудовищно мало для всего, о чём успела размечтаться Маринетт. Но стоило ли печалиться, когда рука Луки уже задрала её юбку, пальцы принялись поглаживать покрывшиеся мурашками несмотря на жар бёдра?       В голове проносились обрывки мыслей. А если чёртова дверь скрипнет и впустит сюда кого-то из родителей. А если излишне любопытный незнакомец задержится у витрины, рассматривая их силуэты? А если духовка не отключиться вовремя и коржи сгорят? Какой же это позор. Какой стыд! Какое безумное, невозможное счастье…       – Иди сюда, – произнёс Лука.       Прежде чем Маринетт поняла, что происходит, он подхватил её под ягодицы и усадил на край стола. Столешница обожгла кожу, сбоку что-то лязгнуло, в воздух взметнулось облако муки, мелкая белая пыль осела на руках и волосах, но учинённый беспорядок вызвал лишь заливистый и самую малость нервный смех.       – Ты восхитительна, – одарил комплиментом Лука, ещё шире разводя её ноги.       Лёгкая летняя юбка задралась до пояса, открывая его взгляду кружево трусиков и голые бёдра, местами перепачканные мукой. Маринетт определённы выглядела вызывающе, но даже крох смущения в её крови не осталось. По венам растекался концентрированный адреналин, толкающий вперёд, к безумствам. Лука опустился на колени. Его пальцы подцепили кружево, потянули вниз. Она приподняла бёдра, помогая, и трусики скользнули по ногам, упали на пол куда-то в тень. Она осталась совершенно открытой, и его лицо было так близко, что она чувствовала дыхание на самой чувствительной коже. Губы коснулись внутренней стороны бедра – нежно, почти невесомо, но к месту касания тут же прилила кровь. Сердце пропустило удар и подскочило вверх в попытке вырваться из груди. Маринетт заёрзала, желая получить новую порцию ласки, и Лука не заставил себя ждать. Второй поцелуй вышел чуть длиннее первого и угодил выше, третий – ещё выше, почти у края промежности. Она закусила губу и вцепилась пальцами в край стола, чтобы не соскользнуть. Голова запрокинулась, и глядя в потолок с росчерками теней думать удавалось только об одном – она сейчас либо отдастся своему любимому, либо умрёт. Или же умрёт отдавшись, и это будет самая сладкая смерть из всех возможных. Лука прерывать жизнь, что заиграла новыми красками, явно не собирался. Его язык коснулся Маринетт именно там, где она ждала его сильнее всего. Мягкий, горячий, настойчивый – он рисовал витиеватые узоры, лизал, надавливал, щекотал. Губы скользили, собирая влагу со складок. Из горла вырвался стон, и пришлось зажать рот ладонью, чтобы заглушить звук.       – Тс-с, – выдохнул Лука, отрываясь на секунду. – Тише…       И снова – его язык, ласкающий клитор, его пальцы, раздвигающие кожу, открывая вход, его дыхание, обжигающее промежность. Маринетт не заметила, как начала двигаться бёдрами навстречу, желая ощутить Луку внутри себя и растечься патокой от головокружительного чувства наполненности, но он входить не спешил – лишь прекратил распыляться и сосредоточил ласки на чувствительном бугорке клитора. Нужны темп он поймал с первых же секунд.       Волна наслаждения поднималась медленно, от пальцев ног к коленям, от коленей к животу, от живота к груди, сжимая лёгкие и выбивая из них воздух. Маринетт пыталась дышать – не получалось. Пыталась молчать – и тоже терпела крах. И как только с губ сорвался последний вздох перед падением в пропасть, Лука погрузил в неё палец. Он ускорился ровно настолько, чтобы она перестала соображать, где находится, как её зовут и зачем они здесь. Осталось только её жаждущее тело, его умелые пальцы и язык, темнота за окном и таймер, отсчитывающий последние минуты где-то на периферии сознания.       Когда оргазм накрыл с головой, Маринетт не закричала – только выгнулась дугой, вцепилась в волосы Луки, прижимая ещё крепче, ещё ближе, и замерла в судороге, чувствуя, как по телу разливается нечто горячее, сладкое, бесконечное. Она тонула, задыхалась, умирала и воскресала. Лука остановился и отстранился лишь когда её тело обмякло полностью. Он поднял голову, посмотрел на неё снизу вверх. Губы его блестели, волосы растрепались, щёки горели лихорадочным румянцем, и он был абсолютно, неприлично, бесстыдно прекрасен в этот момент.       – Лука-а… – на выдохе протянула Маринетт. – Я хочу ещё…       Она потянула его за плечи, заставляя подняться. Он встал, оказавшись между её разведённых ног, и она почувствовала, как сильно он хочет её – через ткань джинсов, через тонкую преграду, отделяющую его от неё. Просить дважды не пришлось. Пальцы рванули пуговицу на джинсах, дёрнули молнию, спустили ткань ровно настолько, чтобы освободить то, что уже давно требовало освобождения. На вершине головки тускло блеснула капелька смазки, и Маринетт до дрожи захотелось ощутить её вкус на губах, но слишком мало времени оставалось для подобных игр.       Лука вошёл в неё одним движением. Глубоко, стремительно, до самого конца. Она вскрикнула и тут же уткнулась лицом ему в плечо, впилась зубами в кожу, чтобы не закричать в голос. Его руки сжали её ягодицы, приподнимая, притягивая ближе, и каждый толчок отдавался во всём теле едва выносимой вибрацией. Он двигался быстро. Слишком быстро, чтобы помнить о приличиях, родителях, прохожих и торте. Слишком сильно, чтобы сохранять над собой контроль.       – Продолжай… – рвано выдохнула Маринетт.       Рука Луки поползла вверх, сжала грудь прямо сквозь ткань футболки. Она выгнулась, подставляясь под эту руку, а следом перехватила её и направила вниз. Лука понял просьбу молниеносно. Его пальцы скользнули между их тел, нашли набухший клитор и надавили. Новый оргазм сотряс её тело мгновенно, и стоило ей расслабиться, отдавшись невесомости, как она почувствовала пульсацию внутри себя. Лука дёрнулся и замер, прошептав её имя.       Воцарившуюся вязкую тишину прервал сигнал таймера, спустивший любовников с небес на землю. Духовка требовала внимания, но сознание, расколотое на кусочки, собиралось воедино крайне медленно. Маринетт многое бы сейчас хотела отдать, лишь бы продолжить нежиться в объятиях Луки.       – Главное, Алье не рассказывать, – лениво улыбнувшись, проговорила она.       – А что, так и скажи, что торт пекли с любовью, – Лука погладил её по волосам и поцеловал в макушку. – Может, мы вообще нашли способ усовершенствовать рецепт.       – Ага, – Маринетт кивнула и прочертила пальчиком линию по его груди. – нашли секретный ингредиент.       Она нехотя зашевелилась, спустилась со стола, выбираясь из уютного кольца рук. Лука потянулся следом, встал за её спиной, положив руки на плечи. Тёплое дыхание коснулось виска, и она на секунду прикрыла глаза, впитывая этот жест как последний глоток их спонтанного удовольствия. Им предстояло ещё немало дел – привести себя в порядок, приготовить лучший в мире торт для лучшей в мире подруги и скрыть следы преступления. Но главное и единственно важное – они будут делать это вместе.