Семь пятниц в башне Ви

      Бам-бам.       Тарелка вывалилась из рук и аккуратно приземлилась на стол, даже не просыпав содержимое. Валентино уставился на нее, словно на главную предательницу его жизни — разбилась бы, был бы удобный повод порезать пальцы и вызвать у тех двоих жалость, чтобы напитаться их эмоциями и забыть собственные. Но гадская треклятая тарелка решила выдержать падение на стол, а если швырнуть ее на пол, Вокс поймет, что это было сделано намеренно, а не случайно, и никакой жалости не будет, только осуждение, пренебрежение, все то, чем он так часто бесит...       Зазвенел лифт, и Валентино опустился в кресло СЕО, откидывая голову на подголовник. Перед глазами замелькал потолок, яркий, цветастый, исчерченный кляксами ламп умного освещения, холодный, железный; чужой.       — Привет? — это Вельветт, и по голосу слышно, что она ищет подвоха. — Ты сегодня рано.       Не отвечать, пусть поймет, что ее игнорируют, и побесится.       — Ах, ты что, — это уже Вокс, и неверие в его дрожащем голосе вызывает ярость, — ты для нас приготовил?       Валентино с хрустом опустил голову и уставился на стол с такой яростью, будто тарелки и чашки сделались его заклятыми врагами. Даже пистолет достал, но пока не решил, во что стрелять — в сальсу или в тарелочку с рисом.       Вокс замер, и по его экрану замелькали приложения, пока не выскочил календарь. Быстро понял, ублюдок. Вельветт понадобилось чуть больше времени, но к моменту, когда до ее светлой головы наконец-то доползла своим черепашьим шагом очевидная мысль, Валентино уже бросил пистолет на стол.       — Да, я сам не заметил, что уже семь недель прошло. Два месяца...       — Извини, — виновато сказал Вокс. — Я же в начале года специально подгадал, чтобы сегодня была моя очередь, и я мог сам подготовить праздник, но из-за того, что вы поменялись, а я забыл...       — И я забыла, — признала Вельветт, бегая глазами по комнате в дурацком усилии не смотреть на Валентино. — Иначе не стала бы тебя двигать, потерпела бы со своим зельем две недели...       Ладонь лежала на столешнице, всей кожей ощущался холод лака, шершавая текстура дерева, тень прикосновений тысячи тысяч рук, когда-либо проходивших через этот конференц-зал, и вечеров, проведенных втроем на этом столе. Валентино вздохнул, пошевелил усиками, сам не понимая, что пытается унюхать, и произнес:       — Просто я мог бы жить еще лет пятьдесят минимум. Просто нечестно, что я взял и умер. Почему какая-то идиотская опухоль решила, что смеет забрать мою жизнь, и чтобы потом каждый год по весне я чувствовал такое опустошение...       Стулья скрипнули колесиками, трети оказались рядом, и в руках у каждого очутилось по одной ладони Валентино. Металл и пластик. Тепло и тепло.       — Это ужасно несправедливо, — признал Вокс, и если только в нем не проснулся гениальный актер, то сказано было искренне. — Ты был слишком охуенен, чтобы умирать.       — Ты мог бы жить еще лет сто, — полушутливо сказала Вельветт, но в ее голосе были и ласка, и забота, от которых что-то шевелилось на сердце. — С другой стороны, зато даже в гробу ты был секси...       Пробрало на смех.       — Да я к концу жизни походил на скелет и еблом, и телом, о чем ты говоришь? — нижняя рука легла на ее мягкое бедро, но прежде, чем Вельветт успела подстроиться под настроение и полезть за поцелуем, Валентино переместил ладонь на ее затылок и притянул эту пустую во всех смыслах голову на свою грудь. — Ладно. Ладно. Проехали. Спасибо.       Вокс крепче сжал доставшуюся ему руку и сам придвинулся ближе, придавливая тяжелым телом.       — А я даже немного благодарен этой ебаной опухоли, — признал он с теплотой в голосе и взгляде, — не будь ее, мы с тобой, может, и не встретились бы, да? Столько факторов должны были сойтись, чтобы в одной конкретной точке наших после-жизней мы увидели друг друга, на той улице, и я помню, как горел фонарь...       Его рука прошлась по крылу, собирая на коготь тончайшие нежные чешуйки, затем зарылась в шерсть на шее, совсем близко к лицу замлевшей Вельветт; Валентино закрыл глаза и на мгновение будто перенесся обратно, в свою палату, в свою измученную оболочку, от которой к тому моменту осталась только сморщенная кожура, и словно услышал женский голос, прогремевший набатом в мозгу: "Пустите меня внутрь, я его...!"       Но если бы в тот момент он не испустил дух, то не было бы этого конференц-зала, этих пятниц и этих объятий, обволакивавших душу непробиваемым доспехом.       — Я хочу тебя, — сказал он, оборачиваясь на Вокса все еще с закрытыми глазами.       — А как же ужин? Ты же так старался.       — Потом погреем в микроволновке. Хочу. Тебя. Сейчас.       Вокс послушался, даже не пытаясь залезть под кожу и разобраться в душе, что тоже следовало ценить высоко. Пересел на колени любовника, стараясь, впрочем, не раздавить тонкие бедра своей тяжестью, обнял за шею, прижался к лицу монитором, сразу же начиная целовать пылко и нежно, словно в его теле любовь включалась по команде. Его руки знали все самые приятные местечки, умели погладить и прижать так, чтобы кровь била в голову и головку с такой силой, что подкашивались ноги, и хорошо, что под задницей было крепкое кресло СЕО; Валентино в свою очередь быстро опустил ладони на обтянутые холодной глянцевой тканью костюма ягодицы и сжал, всецело наслаждаясь их мягкостью и упругостью. Вокс выдохнул, сладко, страстно, и засунул руки под верхние мышки, зачем-то обнимая и прижимая к себе; хотя на самом деле Валентино знал, зачем.       Вельветт откатила свой стул в сторону и взяла телефон. Валентино только посмотрел на нее, а сделать что-то ему не дали: Вокс освободил одну руку, погладил, задевая цепочку между сосков, оттянул кожаную портупею, привычно обвившую грудь, словно сама портупея и была оружием, и отпустил, хлестнув поперек ребер, отчего из горла вырвался приязненный стон. Хорошо...       — Я люблю тебя, — раздался вдруг голос Вокса, нежный, бархатистый, ласковый, и в животе будто бы все органы перевернулись, а во главе переворота встало сердце, застучавшее почти в лобке. — Я так давно и сильно тебя люблю...       — Ты что-то принял, — отшутился Валентино, подумал немного и добавил: — Да... и я тоже тебя люблю.       Вельветт посмотрела поверх экрана телефона, но влезать не стала. Хорошая девочка.       — Ты ведь даже не знаешь, какой ты хороший, — руки Вокса гуляли по его телу, а голос заполнял мозг, туманя и превращая мысли в приязненное пюре. — Как много ты для нас значишь. Сегодня я проснулся с вами в одной постели, посмотрел на тебя и подумал: "Ебаный же ты нахуй, да ведь быть таким счастливым в аду должно быть преступлением!".       Вновь пробрал смех. Отглаженная до хрусткости рубашка партнера уже была отброшена в сторону, как и пахший табаком пиджак, и Валентино как раз собирался прикусить и поласкать сосок, но вместо этого уткнулся в родную грудь лицом и засмеялся, как-то даже невинно, наивно, искренне, как не смеялся давно, а может, и вовсе никогда; Вокс погладил его по голове, осторожно избегая усиков, и легко могло почудиться, что в его железной груди бьется и замирает настоящее любящее сердце.       — Да, да... я тоже.       И не нужно было объяснять, что "тоже", и можно было обойтись без самокопания и облачения чувств в слова; с этим всегда лучше справлялся именно Вокс, а Валентино мог просто быть, просто любить, просто раскрывать и предоставлять свое тело, и каким-то образом эта потасканная кожура, свернутая в рулончик и нервно запихнутая в печь, обрела возможность дарить и принимать любовь. Интересно, забрал ли кто-то его прах? Забрала ли она? "Пустите меня, я его...!"       Вельветт раздвинула тарелки, и Валентино лег спиной на стол; Вокс навалился сверху, и в порыве невыносимой нежности Вал обнял его всеми четырьмя руками, а затем еще и ногами, и крыльями, образуя кокон вокруг них обоих. Душный, узкий, сладкий кокон; поцелуи Вокса сводили с ума, его возбужденный член давил на живот, напоминая о главной цели пятничных встреч, и хотя Валентино уже был готов раздвинуть и дать, как был готов в любое мгновение любой из своих жизней, на сердце все еще словно лежала некая отдаленная тоска.       — Что-то не так.       — Да, — согласился Вокс, в тесных объятиях едва сумевший просунуть руку между их телами, чтобы нащупать член. — Чего-то не хватает.       — Или кого-то.       — Да, кого-то.       — Не переживайте, я буду здесь для раунда два, — заверила Вельветт совершенно спокойно.       Валентино скользнул крылом по столу, все-таки снося посуду, и выпростал руку в ее сторону.       — Ну же, солнце, — слово на его губах звучало как горькая, но спасительная таблетка, — иди сюда, пожалуйста.       Сказал "пожалуйста"! Ну разве она могла отказать?       Ее поцелуи были везде, покрывали крылья, спину, плечи, руки, лицо, голову и даже ягодицы, все места, до которых она могла добраться своим алчущим ртом, пока подкупленное парой ласковых словечек сердце заставляло ее желать этого тела до одури. Валентино оказался зажат между двумя любовниками, и совершенно не хотелось закрывать глаза; наоборот, откуда-то взялось желание, чтобы момент не заканчивался, чтобы длился вечно, и пусть все три мира подождут, все дела, рабочие, личные, казенные, любые; подождут Энджел Дасты и все, все, все...       Развернувшись и прогнувшись в спине, он отвел в сторону ягодицу, приглашая Вокса, а тот ласково провел пальцами по коже, слегка щекоча когтями, коснулся ануса так нежно, что прямиком из сердца вырвался еще один смешок, а затем погладил, мягко, любовно, будто пытаясь приласкать, а не трахнуть. И как железное тело может дарить столько тепла?       — Милый, — Вельветт схватила за щеки и чмокнула в раскрытые губы, не пытаясь наглотаться пьянящей слюны, — я хочу тебя.       Она лежала под Валентино, широко разведя ноги, и ему не нужно было объяснять, что делать дальше, а все-таки сегодня все само по себе выходило медленно и плавно. Он взялся за свой член, осторожно провел головкой между ее половых губ, собирая смазку, двинул бедрами и погрузился в нее как можно медленнее, стараясь прочувствовать всей поверхностью своего тела ее тепло и мягкость. Вокс вежливо выждал, пока они устроятся, как надо, но уловил момент, когда Вал уже был готов начать фрикции, и прижал уже свою головку к входу в его тело. Быть посередине всегда приятнее всего...       На плечах сомкнулись его объятия, в голову больно вдавился угол монитора, и Валентино ощутил, как в него входит, большой, твердый, любимый, и судя по тому, как вокруг уже его органа сжалась Вельветт, она тоже что-то чувствовала, и это было приятно.       — Бля-ать, — протянул Вал, блаженно закрывая глаза, — да, хорошо, что я умер!..       Трети засмеялись, и Вельветт дернула бедрами, сама насаживаясь на него, нетерпеливая, жадная; Вокс крепко держал за плечи, иногда отпуская одну руку лишь затем, чтобы не дать члену выпасть, Валентино старался двигаться в одном ритме с ним, но порой сбивался, особенно если Вельветт целовала в шею, туда, где за густой шерстью скрывалось особенное место. Удовольствие било в виски, дурманило разум, путало мысли, пока ни одной адекватной идеи не осталось в мозгу, и все его огромное легкое тело заполнили эйфория, любовь, ласковая, щекочущая нежность, восторг и неповторимое чувство единения. Трое как одно тело, одна судьба, три жизни, слившиеся в одно мгновение. Если ради этого нужно было умереть так рано!..       Вельветт быстро почувствовала, что он на грани, и обняла так крепко, как только могла, будто если бы он вдруг кончил не в нее, ее собственная после-жизнь бы прервалась. В ее глазах Валентино видел море любви, в котором легко захлебнуться и пропасть навечно; ее руки цеплялись за него, царапали кожу, и она даже не пыталась кричать или эротично стонать, только смотрела, смотрела и смотрела, с обожанием, с восторгом, одним лишь выражением лица показывая, что находится на вершине блаженства, и что для этого блаженства ему достаточно быть рядом, совсем не обязательно что-то еще делать. Тащилась по нему. Обожала его...       Оргазм заставил подкоситься ноги, и Вокс любезно придержал его за живот, чтобы член не выскочил из любовницы, ведь и ему было ясно, чего она хочет. При этом его фрикции не прекратились, вталкивая содрогающийся, извергающийся член в ее тело; Валентино не сдержал громкого стона, после чего упал лицом в стол, в ее волосы, в свои тарелки, и продолжил дрожать до тех пор, пока Вокс не излился тоже, наполнив уже его собой, своей горячей вязкой любовью, восторгом, обожанием, нежностью...       Вельветт чмокнула в плечо, пленница тяжести двух мужских тел, и прошептала:       — Да, быть такой счастливой точно, нахуй, незаконно.       Валентино нащупал прядь ее волос и поднес к губам, а после повернулся и оставил поцелуй на уголке монитора Вокса.       Ну и хули, не в первый раз они нарушают закон.