Свет в тени Скармана

🍀🍀🍀

      Паб «Келт» пах так же, как пах всегда.       Это был сложный, многослойный запах, который въелся в стены глубже, чем краска: прокуренная тряпка Шеймуса; старое, морёное дерево, впитавшее тысячи пролитых пинт; дешёвый табак, смешанный с дорогим виски, который здесь пили редко, но метко. И поверх всего этого тонкая, почти неуловимая нота чьих-то несбывшихся надежд. Они висели под потолком, как старая паутина, и пахли так же отчётливо, как сырость или плесень.       Шеймус протирал стаканы за стойкой. Снова. Все стаканы были протёрты уже три раза, и стекло блестело так, что можно было бриться, глядя в него. Но это был просто ритуал. Способ занять руки, пока мозг переваривает реальность. А реальность в последнее время переваривалась тяжело. Особенно с тех пор, как в его пабе начудил рыжий черт с молочным коктейлем.       Киран сидел на своём обычном месте. Третьем от стены, откуда открывался идеальный обзор: входная дверь, окно на улицу, чёрный ход в подсобку и зеркало за стойкой, в котором отражались все, кто сидит позади. Профессиональная привычка, он не мог избавиться от неё даже здесь, где, казалось бы, все свои.       Перед ним стоял виски. Двойной. Без льда. Он пил его мелкими глотками, растягивая удовольствие, потому что спешить было некуда. Домой не хотелось. В другие места тем более. — Ты меня удивляешь, — сказал Шеймус, не глядя на него. Тряпка методично натирала очередной стакан до скрипа. — Вторая неделя пошла. А ты всё ещё здесь и всё ещё без часов. — Я всегда здесь, когда не на деле, — Киран пожал плечами, изучая игру света в янтарной жидкости. — Это ты меня удивить пытаешься тем, что всё ещё удивляешься. После тридцати лет работы ты должен был уже привыкнуть, что люди странные существа.       Шеймус поставил стакан на полку с той особенной осторожностью, которая бывает у людей, работающих с хрупкими вещами всю жизнь. Потом наконец поднял глаза. В них было то уникальное выражение, которое появляется у барменов после тридцати лет работы за стойкой: смесь усталости, мудрости и лёгкого, профессионального презрения ко всему человечеству сразу. Он видел слишком много, чтобы удивляться, но Кирану удавалось снова и снова пробивать эту броню. — Я не удивляюсь тому, что ты здесь, — сказал Шеймус медленно, взвешивая каждое слово. — Я удивляюсь тому, что ты до сих пор не пришиб того рыжего черта. Ты же наверняка уже всё про него знаешь. Где живёт, чем дышит, какие трусы носит. Ты же Скарман. Ты находишь людей быстрее, чем полиция повод для ареста.       Киран усмехнулся в стакан. Криво, почти застенчиво. — Не знаю. — Чего не знаешь? — Шеймус нахмурился. — Ничего, — Киран сделал глоток, давая себе время. Виски обожгло горло, разлилось теплом в груди. — Я не знаю, где он живёт. Не знаю, чем дышит. И про трусы, извини, тоже не в курсе. Хотя подозреваю, что с дыркой.       Шеймус замер с тряпкой в руке. Челюсть чуть отвисла, брови поползли вверх, в глазах недоумение пополам с подозрением. — Ты хочешь сказать, что Скарман, легенда, человек, который может найти иголку в стоге сена за три минуты, просто позвонив трём нужным людям, не нашёл одного хромого воришку с веснушками? — Я не искал, — спокойно ответил Киран, и в голосе его не было ни капли смущения. — Чего?! — Скажи мне, Шеймус, — Киран поставил стакан и посмотрел на бармена в упор. В зелёных глазах с золотыми крапинками плясали чертики. Те самые, которые появлялись только тогда, когда он был по-настоящему заинтригован. — Если бы ты украл мои часы, что бы ты с ними сделал? — Продал бы, — ответил бармен без колебаний. — Кому-нибудь на чёрном рынке. Или переплавил бы. Или разобрал на детали. Такие часы — это же деньги, Кир. — Вот именно. Продал бы. Или переплавил. Или разобрал, — Киран кивнул, будто подтверждая свою правоту. — А этот парень нет. Прошла неделя. И эти часы нигде не всплыли. Ни в одной скупке, ни у одного барыги, ни в одной точке, куда я мог бы сунуть нос. А я, поверь, сую нос во все дыры этого города. Профессионально. Смачно. С чувством глубокого удовлетворения.       Шеймус нахмурился, пытаясь понять, к чему он клонит. Логика Скармана всегда была немного… странной. Но обычно она приводила к результату. — И что это значит? — Это значит, что он их не продал, — Киран откинулся на спинку стула и уставился в мутное зеркало за стойкой. В нём отражался пустой зал, тусклый свет и его собственное лицо — чуть усталое, но с горящими глазами. — Он их оставил. У себя. Зачем-то. И это «зачем-то» мне интереснее, чем любые адреса и имена. — Господи, — Шеймус перекрестился. Это был не ритуал, это был рефлекс человека, выросшего в католической стране. — Ты, кажется, рехнулся. Он спёр твою единственную ценную вещь, подарок матери, память, а ты сидишь тут, пьёшь мой виски и философствуешь о мотивах малолетнего преступника. Как профессор, ей-богу. — А ты предлагаешь найти его и оторвать руки? — Киран усмехнулся без злости. — Во-первых, руки ему нужны. Художник. Я его рисунки видел. А во-вторых… — он замялся, подбирая слова. — Он меня заинтересовал. Давно меня так не делали. Чисто, красиво, с юмором. И этот его молочный коктейль… Ты видел? В два часа ночи. В твоём пабе. Я вообще до того дня не знал, что ты делаешь молочные коктейли. — Видел, — буркнул Шеймус. — И до сих пор в себя прийти не могу. Мне этот образ снится по ночам. Рыжий, веснушчатый, с трубочкой. — Ну вот, — Киран допил виски и поставил стакан на стойку. — Человек, который пьёт молочный коктейль в такой дыре, либо полный идиот, либо гений. Третьего не дано. И я, знаешь, ставлю на второе. Слишком у него глаза умные для идиота.       Шеймус покачал головой и полез под стойку за новой бутылкой. — Вообще ничего не узнал? Кроме того, что он гений и любит молочные коктейли? Что-то конкретное? — Фамилию, — Киран позволил себе маленькую, почти незаметную улыбку. — Тот здоровяк с Фибса орал на весь паб. О’Мара. «Рыжий чёрт О’Мара». Я запомнил. — О’Мара, — повторил Шеймус, пробуя имя на вкус, как пробуют вино. — Ирландская фамилия. Хорошая, древняя. Могло быть хуже. Мог быть Пташек или Смит. — Я вообще-то надеялся, что ты мне что-нибудь подскажешь, — Киран подался вперёд, локти на стойку. — Ты же тут всех знаешь. Тридцать лет стоишь. Ты видел, как они приходят, как уходят, как спиваются, как исправляются. Твоя голова — это архив Дублина. — Я знаю всех, кто пьет высокоградусное, — Шеймус налил себе немного виски — редкость, он почти никогда не пил на работе, но сегодня был особенный случай. — А он пил молочный коктейль. Понимаешь? Он не в моей базе.       Бармен сделал глоток, поморщился (виски было хорошее, но Шеймус предпочитал пиво) и задумался. — Но вообще… О’Мара… Была одна история лет пять назад. Про приют Святого Брендана. Там какой-то пацан сбежал, и его долго искали. Вроде бы, О’Мара. Или О’Мэлли. Память уже не та, старая, дырявая. Столько имён и фамилий через меня прошло. — И что за история? — спросил он как бы между прочим, будто речь шла о погоде. — Обычная история для наших мест, — Шеймус помрачнел. — Приют, где детей не столько кормили, сколько били. Старая песня, Кир. Ты же знаешь, как у нас с этим. Святые отцы, добрые сёстры, а за дверями ад. Там что-то случилось года четыре назад. То ли воспитатель с ума сошёл, то ли пацан не выдержал и дал сдачи. В общем, один мальчик сбежал, и его искали по всему Дублину. Даже ментов подключали. Но не нашли. Так и сгинул, наверное. — Или не сгинул, — тихо сказал Киран. — Или не сгинул, — согласился Шеймус. — Но если это тот самый, то он, считай, родился заново. Потому что те, кто остались в том приюте… — он не договорил, махнул рукой. Этот жест был красноречивее любых слов.       И наступило молчание. Только дождь барабанил по стеклу, монотонный, убаюкивающий, и где-то в углу похрапывал пьяный дед, которому Шеймус давно перестал наливать, но не выгонял — потому что куда ему идти в такую ночь. — А мать твоя знает? — спросил Шеймус, меняя тему. — Сильвия в курсе, что ты свои часы променял на охоту за малолеткой? — Нет, — Киран покачал головой. — И не узнает, пока я сам не решу. Не хочу её волновать раньше времени. — Сильвия Кэхилл не из тех, кого можно волновать, — хмыкнул Шеймус. — Она из тех, кто сама кого хочешь взволнует. И напугает. И поставит на место. Я её помню ещё с тех пор, когда она сюда заходила, а это, поверь, было зрелище. — Это да, — Киран улыбнулся — тёплой, почти мальчишеской улыбкой, которую видели только свои. Такая улыбка делала его моложе, стирала с лица налёт цинизма и усталости. — Но всё равно. Часы — это моё, не её. Она мне их подарила, и что с ними происходит дальше — моя ответственность. — Твоя ответственность сейчас сидит где-то в подворотне, мокнет под дождём и рисует каракули в блокноте, — проворчал Шеймус, но в голосе его не было злости, только усталая отеческая забота. — А ты тут философствуешь. — Не каракули, — Киран встал, бросил на стойку купюру — больше, чем надо, как всегда, Шеймус уже привык и не спорил. — Рисунки. Хорошие рисунки, Шеймус. Я его блокнот видел. Там есть вещи, за которые настоящие художники душу продадут. И продают, кстати. А он просто так рисует. Потому что не может не рисовать. — Ты теперь ещё и искусствовед? — Шеймус приподнял бровь. — Я теперь, Шеймус, человек, которому дико интересно, что будет дальше, — Киран накинул пальто: то самое, итальянское, которое так плохо грело на скалах, но выглядело безупречно. — А это, знаешь ли, дорогого стоит. В нашем возрасте уже ничё не интересно. Всё видели, всё пробовали, всё надоело. А тут — бац! — и заинтересовался. — В нашем? — Шеймус фыркнул. — Тебе двадцать семь. Тебе ещё интересоваться и интересоваться. Вот мне да, шестьдесят два, мне уже можно ничего не хотеть. — Вот я и интересуюсь. За двоих. Киран направился к двери, но на пороге остановился. — Шеймус, — сказал он. — Если этот рыжий чёрт снова появится — не гони. Посади за столик, налей ему его дурацкий коктейль. И позвони мне. Сразу.       Шеймус кивнул.       Впустив на секунду порыв ветра с запахом реки и мокрого камня, дверь за Кираном закрылась. Шеймус посмотрел на ускользающую фигуру через мутное окно, потом на недопитый виски. — Чокнутые Кэхиллы, — сказал он бутылкам на полке. — Все до одного.       Он допил виски одним глотком, поморщился и пошёл будить пьяного деда. Пора закрываться.

🍀🍀🍀

      Квартира Кирана Кэхилла не значилась ни в одном реестре недвижимости Дублина.       Это был тщательно продуманный архитектурный призрак, как называют такие места те, кто умеет исчезать. Квадратные метры, вписанные в план здания с той же филигранной точностью, с какой фальшивомонетчики вписывают водяные знаки в купюры высокого достоинства. Никаких следов. Никаких бумаг. Никаких счетов за коммунальные услуги, которые можно было бы отследить до конкретного имени. Просто пространство, которого официально не существует, но в котором можно жить. Если ты достаточно богат, достаточно умён и достаточно параноидален.       Киран был всем этим сразу. Три в одном. Набор, который делал его тем, кем он стал.       Квартира занимала половину последнего этажа старого георгианского дома в районе Портобелло. Снаружи — обшарпанный кирпич, тёмный от копоти и времени, облупившаяся краска на окнах.       Внутри тишина. Чистота. И тот особенный, почти стерильный порядок, который бывает у людей, проводящих в разъездах больше времени, чем дома. Временное убежище, которое маскируется под вечное.       Минимализм. Белые стены, тёмный паркет. Несколько вещей, выбранных с хирургической точностью: итальянское кресло из чёрной кожи, низкий стеклянный стол, стеллаж с книгами на трёх языках, огромная кровать в спальне, застеленная бельём, которое пахло дорогой гостиницей: абстрактно, безопасно, безлико. Ничего личного. Никаких фотографий в рамках, никаких сувениров с пути, никаких следов чужого присутствия.       Только вид из окна.       Огромное окно выходило на канал. В предрассветном сумраке вода казалась чёрной, маслянистой, тяжёлой, как жидкий нефрит. Фонари отражались в ней дрожащими столбами света, и это зрелище могло быть красивым, если бы не было таким бесконечно одиноким. Киран стоял здесь ночами, смотрел на эту воду и думал, что она похожа на него: тёмная, глубокая, отражающая чужой свет, но не дающая своего.       Он вошёл в квартиру в половине шестого утра.       Дверь закрылась за ним с мягким, дорогим щелчком. Он бросил ключи в чёрную керамическую чашу на тумбочке — привычка, выработанная годами: ключи всегда на одном месте, так мозг не тратит энергию на их поиски. Скинул пальто, повесил на плечики, развернулся и замер.       Воздух был другим.       Тонкий, едва уловимый запах, который его нос, натренированный годами выживания, уловил раньше, чем мозг успел обработать визуальную информацию.       Запах дешёвого молока — того самого, с яркими наклейками из круглосуточного магазина. Запах грифеля — мягкого, почти мелового, каким пахнут карандаши, когда их долго точишь. Запах мокрой шерсти. И ещё что-то. Что-то неуловимое, почти невесомое, отчего внутри, где-то глубоко под рёбрами, что-то дёрнулось и забилось, как пойманная птица, которую ты не ждал и не звал.       Киран медленно, очень медленно повернул голову в сторону гостиной.       И увидел.       В его любимом итальянском кресле из чёрной кожи сидел О’Мара. Сидел с ногами. Поджав их под себя, как кошка, которой плевать на твои дизайнерские интерьеры. Босые пятки (грязные, в каких-то свежих царапинах, с тёмными полосками, похожими на въевшуюся копоть городских крыш) касались идеальной кожи кресла, оставляя на ней следы.       Рядом, на низком стеклянном столе, стоял пакет молока. Литровый, дешёвый, супермаркетный, с яркой наклейкой и скидочным ценником. И пустой стакан с белыми разводами на стенках.       В руках рыжий держал раскрытый блокнот. Карандаш, зажатый в пальцах, замер на полуслове — или полурисунке. Сам паршивец смотрел на Кирана с выражением, которое невозможно было классифицировать. В нём было всё сразу: наглая, вызывающая бравада, за которой явно прятался страх; глубокая, почти трупная усталость, въевшаяся под глаза тенями; и какое-то странное, почти детское любопытство — взгляд ребёнка, который сунул руку в клетку с тигром и теперь проверяет, что будет. — Доброе утро, дядя, — сказал О’Мара. Голос его звучал хрипловато — то ли от того, что он не спал всю ночь, то ли от того, что пытался скрыть волнение. — А ты рано.       Киран стоял в прихожей, не двигаясь. Абсолютная статика. Его лицо не выражало ровным счётом ничего. Только глаза (зелёные, с золотыми крапинками) медленно, очень медленно расширялись. Зрачки росли, поглощая радужку. — Как, — голос его сел. Пришлось откашляться, прочистить горло, начать заново. — Как ты, мать твою, сюда вошёл? — А, это, — веснушчатый махнул карандашом в сторону входной двери, будто речь шла о чём-то незначительном, вроде сломанного выключателя или текущего крана. — У тебя сигнализация старая, «Джилонг-5», их уже лет десять как не производят. Наверное, ещё прежние хозяева ставили, да? Я такие в приюте взламывал. Там просто: три провода, один замкнуть, второй перекусить, и она думает, что это хозяин пришёл, а не вор с отвёрткой. Проще пареной репы.       Он улыбнулся своей фирменной улыбкой-вспышкой, но улыбка вышла бледной, почти жалкой.       Киран сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Потом ещё.       Он двигался медленно, как хищник, приближающийся к добыче, которая ведёт себя непредсказуемо. Которая не бежит, не нападает, а сидит в его кресле и пьёт молоко. Внутри всё вскипело.       Этот мальчишка проник в его святая святых. В место, которого не существует. Которое он строил годами как идеальное убежище, как нору, куда никто и никогда не сможет войти без приглашения. Где он был в полной безопасности от всего мира. Где он мог быть слабым, мог не носить маску.       И этот мальчишка сидел в его кресле, пил молоко, и смотрел на него так, будто это он здесь хозяин, а Киран — незваный гость, ворвавшийся в чужой дом.       Они смотрели друг на друга.       Секунду. Две. Три.       Время растянулось, как резина, нагретая на костре: жидкое, тягучее, готовое лопнуть в любую секунду и обжечь всех, кто окажется рядом. Киран стоял в трёх метрах от кресла, и эти три метра казались одновременно бесконечностью и полным ничтожеством. Один шаг — и он достанет. Один шаг — и всё изменится. Один шаг — и назад дороги не будет.       Он сделал этот шаг. — Встань, — сказал Киран.       Голос звучал ровно. Спокойно. Даже мягко. Это была та особенная, страшная мягкость, которая предшествует взрыву.       Финн не шевельнулся. Только сжал карандаш чуть сильнее — побелели костяшки, хрустнул грифель. Взгляд его (светлые, серо-голубые глаза с расширенными до предела зрачками) метался по лицу Кирана, пытаясь считать, просчитать, предугадать. Профессиональная привычка выживальщика. Сканирование угрозы. Оценка дистанции. Поиск слабых мест. — Я сказал: встань.       Киран сделал шаг. Потом ещё один. Теперь между ними было меньше метра. Он видел каждую веснушку, рассыпанную по острой переносице — тёмные крапинки на бледной коже, как звёзды на предрассветном небе. Видел, как дрожит кадык, когда Финн сглатывает — мелкая, едва заметная судорога, выдающая страх с головой. Видел въевшуюся графитовую пыль под ногтями.       Финн медленно, очень медленно опустил ноги на пол. Босые ступни коснулись холодного паркета, и Киран заметил, как он вздрогнул — от холода, от напряжения.       Рыжеволосый поднялся.       В полный рост он оказался ниже. На голову, может, больше. Худой, острый, как огрызок карандаша, которым он рисовал. Его макушка едва доставала Кирану до подбородка. Сейчас, стоя вплотную, Киран чувствовал жар, идущий от его тела — тонкое, почти прозрачное тепло истощённого организма, который работает на пределе. И запах.       Тот самый запах, который уже врезался в память, в подкорку, в те отделы мозга, которые не контролируются сознанием. Молоко, грифель, дождь, дешёвый стиральный порошок. И что-то ещё.       Что-то неуловимо тёплое, почти сладкое, отчего внутри, под рёбрами, опять дёрнулась та самая пойманная птица. — Часы, — сказал Киран.       Одна рука легла на плечо Финна. Пальцы сжались, чувствуя под тонкой тканью дешёвого свитера острую ключицу — хрупкую кость, которая, кажется, могла сломаться от лишнего усилия. Под пальцами бился пульс — бешеный, заячий, за 150 ударов, наверное. Киран чувствовал каждый удар, каждую вибрацию этого маленького, отчаянного тела.       Другая рука схватила за грудки. Схватила и приподняла, притягивая ближе, почти вплотную. Ткань жалобно скрипнула, но выдержала. Финн оказался прижатым к нему. Грудью к груди, лицом к лицу. Киран чувствовал его дыхание. Частое, прерывистое, пахнущее молоком. Чувствовал, как бьётся его сердце — сквозь свитер, сквозь свою собственную рубашку, сквозь кожу, сквозь рёбра. Сквозь всё. — Где мои часы?       Финн смотрел на него снизу вверх. Вблизи глаза оказались ещё светлее. Зрачки были огромными, почти чёрными, поглотившими всю радужку. Но в них не было того, чего Киран ожидал. Не было ужаса. Не было животного, первобытного страха, который он привык видеть в глазах людей, которых брал за грудки.       Был страх — да, конечно. Мелкой дрожью по всему телу, которую Киран чувствовал каждой точкой соприкосновения. Страх сидел в мышцах, в позвоночнике, в инстинктах. Но в глазах, в этих голубых, безумных глазах, под страхом лежало что-то другое. Вызов. Тот самый, дурацкий, мальчишеский вызов, который заставлял нормальных людей отступать, а Финна лезть в самое пекло. Который заставил его украсть часы у Скармана. Который заставил его прийти сюда, в эту квартиру, которую не найти. Который заставлял его сейчас, прижатым к стенке, смотреть в глаза смерти и не отводить взгляд. — Нету их, — выдохнул Финн.       Голос его сел, как у Кирана несколько минут назад. Слова вылетали с хрипом, обрывались, спотыкались друг о друга, падали и поднимались снова. Дыхание не слушалось. — Нету их со мной. Я не идиот, дядя, чтобы таскать их с собой. Я, может, и псих, но не настолько. И вообще… — он сглотнул, кадык дёрнулся, — они сломались. Помнишь? Я писал. Стрелки встали. В ту самую ночь, когда я их взял. Наверное, не пережили такого резкого перехода от спокойной жизни к приключениям.       Он попытался улыбнуться — той самой вспышкой-улыбкой, которая в пабе заставила Кирана замереть. Но улыбка вышла недоделанной. — Я пытался починить. Честно. Джимми дал мне лупу, я там ковырялся, но там… там механизм сложный. Я не умею. Джимми говорил, что есть мастер на Томас-стрит, старый еврей, он любые часы чинит, даже те, что из «Титаника» подняли. Но я боюсь туда идти, потому что ты, наверное, всех мастеров уже предупредил, да? Ты ж Скарман. Ты ж везде своих людей имеешь. У тебя глаза и уши по всему городу.       Киран молчал. Смотрел в эти глаза, слушал эту сбивчивую, тарахтящую речь, чувствовал, как под пальцами колотится пульс, как дрожит это худое тело, как пахнет его дыхание.       Ярость не уходила. Она никуда не делась — стояла где-то в животе, тяжёлым комом, готовая в любой момент рвануть вверх. Но она трансформировалась. Меняла форму. Превращалась во что-то другое, чему он не знал названия. Что-то тёплое и опасное одновременно. Что-то, отчего пальцы на груди Финна чуть ослабли, сами по себе, без команды мозга. — Ты в курсе, — сказал он медленно, почти ласково — той страшной лаской, от которой у нормальных людей подкашивались колени. — Что я могу тебя прямо сейчас убить? Здесь и сейчас. Никто не узнает. Растворю в кислоте. И всё. Ни косточки, ни зубика, ни веснушки. — Врёшь, — хмыкнул Финн. — Чего? — Киран моргнул.       Он не ослышался? — Говорю, врёшь, — повторил Финн громче. В голосе прорезалась та самая наглая нотка, которая, видимо, и была его главным оружием и главным проклятием. — Нету у тебя кислоты. Не тот типаж. Ты чистюля. У тебя вон паркет натёрт до блеска, книги на трёх языках стоят ровненько, по корешкам, даже ни пылинки. Ты не будешь в кислоте трупы растворять. Ты для этого слишком… — Слишком что? — Слишком красивый, — выпалил Финн, и сам, кажется, испугался своих слов.       Повисла тишина.       Такая густая, что можно было резать ножом. Такая плотная, что, казалось, давит на барабанные перепонки. Киран смотрел на него, не веря своим ушам. Этот малолетний псих только что, находясь в захвате, прижатый к стенке, с пульсом за 150, с дрожью в коленях, назвал его красивым?       Серьёзно? — Ты охренел? — спросил Киран тихо. — Я? — Финн дёрнулся, пытаясь высвободиться, но хватка только усилилась — рефлекторно. — Это ты охренел, дядя. Стоишь тут, руки распускаешь, пугаешь кислотой, а сам… а у тебя глаза… они светятся, когда ты злишься, ты знаешь? Я когда рисовал тебя в пабе, думал, показалось. Оптика, освещение. А нет. Реально светятся. Золотом таким. Как у волка ночью.       Он говорил и говорил, слова вылетали пулемётной очередью, будто он боялся, что если замолчит, то случится непоправимое. Будто слова были его единственной защитой. — И пахнет от тебя… ну, приятно. Не как от мужиков обычно: потом и пивом с утра, а сложно так. Дорого. Кедром, что ли? И кожей. И тем виски, который ты пьёшь. И ещё чем-то, я не пойму, но это «чем-то» заставляет нюхать снова и снова. И ресницы у тебя длинные. Для мужика неприлично длинные. Я когда рисовал, всё думал: как их передать, чтобы не как у девчонки, а чтобы… ну, чтобы видно было, что они твои. И губы… — Заткнись, — оборвал Киран.       Голос его дрогнул. Совсем чуть-чуть, на полтона, но Финн услышал. Он всё слышал, этот рыжий черт.       Рука на груди Финна чуть ослабла. Совсем чуть-чуть, на миллиметр, на полмиллиметра. Хватка стала не железной, а просто крепкой. Киран сам не заметил, как это произошло. Тело предало его раньше, чем мозг успел отдать команду. — …полные, — закончил Финн с вызовом. И в голосе его, сквозь страх, сквозь хрипоту, сквозь всё, пробилась гордость. Гордость человека, который довёл дело до конца, даже если это дело — просто закончить фразу, за которую можно получить в морду. — Я художник, я на лица смотрю профессионально. В приюте я только и делал, что рисовал морды тех, кто меня бил. У тебя лицо интересное. Очень. Я бы ещё порисовал. Если ты не убьешь меня.       Киран смотрел на него.       На эти веснушки, рассыпанные по острой переносице так густо, будто кто-то просыпал корицу. На этот острый подбородок, на котором уже пробивалась рыжеватая щетина: редкая, почти незаметная, но всё же. На эти сумасшедшие глаза, в которых плескался страх пополам с каким-то запредельным, нечеловеческим восторгом. Восторгом от того, что он здесь, что он жив, что он смотрит в глаза самому Скарману и тот его не убивает.       Киран чувствовал, как ярость уходит.       Она не растворялась, нет. Она стекала. Медленно, тягуче, как смола, по позвоночнику вниз, уходила в пол, впитывалась в идеальный паркет, оставляя после себя пустоту.       Он мог бы сломать его. Мог бы швырнуть об стену. Мог бы сделать всё, что угодно — и никто бы не спросил, потому что этот ребёнок сам влез в его дом, сам нарушил все мыслимые границы, сам напросился. — Зачем? — спросил Кэхилл.       Голос всё ещё был тихим, но в нём уже не было той страшной, предгрозовой мягкости. Сейчас в нём звучало что-то другое. Искреннее, почти детское недоумение. Удивление человека, который всю жизнь решал сложные уравнения, а ему подсунули задачу из учебника для младшей школы и он не может её решить, потому что слишком сложно мыслит. — Что — зачем? — рыжий моргнул, пытаясь поймать нить разговора. — Зачем ты пришёл? — Киран чуть ослабил хватку. Теперь он не держал — просто касался. Пальцы всё ещё лежали на груди Финна, но уже без давления, без угрозы, просто — присутствовали. Тёплые, тяжёлые, чуть шершавые подушечки на тонкой ткани дешёвого свитера. — Ты мог спрятаться. Мог уехать. Мог продать часы кому-нибудь в другом городе и жить припеваючи год на вырученные деньги. А может, и два, если не дурак. Так зачем ты пришёл?       Финн молчал.       Время снова растянулось, как та самая резина на костре. За окном медленно разгорался рассвет, окрашивая чёрную воду канала в серый, потом в розовый, потом в золотой. Город просыпался, но здесь, в этой комнате, времени не существовало.       А потом Финн улыбнулся.       Это была не та вспышка-улыбка, которая появлялась и гасла, как светлячок в тёмной комнате. Не та, которой он прикрывался, когда было страшно или неловко. Это была медленная, тягучая, опасная улыбка. Улыбка человека, который знает ответ и знает, что ответ этот понравится не всем. Который знает, что говорит правду, и эта правда может ударить больнее, чем любой кулак. — Ты серьёзно? — спросил он.       Голос его окреп. Прочистился, пробился сквозь хрипоту и страх. — Я тебе записку оставил. Помнишь? «Сам найду». Думал, пошутил?       Киран моргнул.       Это было так неожиданно, так абсурдно, так по-детски просто, что он на секунду потерял дар речи. Этот мальчишка пришёл в его дом, взломал сигнализацию, проник в святая святых, сел в его кресло. И всё это только потому, что обещал? — Ты пришёл, потому что обещал? — переспросил Киран. — А ты думал, я только ворую? — Финн фыркнул и, пользуясь тем, что хватка ослабла, чуть отстранился.       Не вырвался, не дёрнулся — просто создал миллиметр пространства между ними. Ровно столько, чтобы дышать было легче. Чтобы сердце перестало колотиться так отчаянно. Чтобы мысли снова начали собираться в голове, а не разбегаться, как тараканы от света. — Я, между прочим, слово держу, — продолжил он, и в голосе его зазвенела гордость. Та самая, ирландская, которая заставляла людей идти на баррикады с пустыми руками. — Редкая черта в наши дни, да? Особенно для таких, как я. Для бродяг, воров, отребья. Но я держу. Сказал найду, значит, найду. Сказал скоро, значит, скоро. Неделя, правда, вышла, — добавил он чуть тише, и в голосе проскользнула виноватая нотка. — Но это потому что часы чинил. Безуспешно, как выяснилось, но старался. Джимми сказал, что я скорее разберу их на запчасти, чем починю, но я не слушал. Я вообще редко слушаю, когда мне говорят, что я не справлюсь. — И что дальше? — спросил Киран.       Руки он всё ещё не убрал — они висели в воздухе, будто не знали, куда деться теперь, когда объект захвата освободился. Будто потеряли цель и теперь искали новую. Одна так и зависла на уровне груди Финна, другая бессильно упала вдоль тела. — В смысле? — Финн поднял бровь. Рыжая, чуть взлохмаченная, с выгоревшими на солнце кончиками. — Нашёл. И что дальше?       Финн пожал плечами.       Совершенно искренне, без тени актёрства, без попытки казаться умнее или круче, чем он есть. Просто пожал плечами — худыми, острыми, торчащими из растянутого свитера. — Не знаю. Думал, по ходу дела решится, — он обвёл рукой комнату, будто показывая масштаб катастрофы. — Я вообще редко планирую дальше, чем на три шага вперёд. Это ты у нас стратег, дядя. Скарман, легенда, полумиф. Человек, который видит на десять ходов вперёд. А я — я по ощущениям. Почувствовал, что надо прийти — пришёл. Почувствую, что надо уйти — уйду. — И часто ты так — по ощущениям? — Часто, — О’Мара кивнул, и в этом кивке не было бравады. Только усталая правда. — Выжил как-то. Семнадцать лет. Без дома, без семьи, без денег. Значит, работают ощущения. Значит, есть во мне что-то, что знает лучше, чем голова.       Они смотрели друг на друга.       В свете раннего утра, пробивающемся сквозь огромное окно, Финн выглядел особенно уязвимым. Солнце подкрадывалось к нему медленно, сначала осветив босые ступни на идеальном паркете, потом поднялось выше, к коленям в дырявых джинсах, потом к груди под дешёвым свитером, и наконец добралось до лица.       Веснушки вспыхнули, как маленькие солнца. Тысячи тёмных крапинок на бледной коже, рассыпанные так густо, что, казалось, их можно считать вечно. Глаза под этим светом стали почти прозрачными. — Как тебя зовут? — спросил Киран.       Вопрос повис в воздухе, простой и одновременно сложный. Они уже столько знали друг о друге — и не знали самого главного. Имени. Того, с чего начинается человек. Того, что делает тебя не просто «рыжим чертом» или «воришкой», а кем-то настоящим.       О’Мара усмехнулся.       Усмешка вышла кривой, почти грустной. Он сунул руку в карман своих драных джинсов и вытащил огрызок карандаша. Потом огляделся, ища глазами бумагу, нашёл взглядом белую стену (идеальную, чистую, стерильную, такую же белую, как всё в этой квартире) и шагнул к ней. — Эй! — Киран дёрнулся, но было поздно.       Финн уже писал. Быстро, уверенно, линия за линией. Графит скользил по идеальной белой поверхности, оставляя за собой тёмный, нестираемый след.       Через тридцать секунд на стене красовалось имя.       ФИНН.       Четыре буквы. Крупные, размашистые, с характерным наклоном влево — левша, художник, человек, которому плевать на правила. Они кричали: «Я был здесь. Я существую. Запомни меня».       Киран смотрел на стену.       На свою идеальную, дорогую, стерильно-белую стену. Которая была частью его убежища, его крепости, его ничего-не-значащего-идеального-пространства. На которой теперь красовалось имя.       Имя, которое останется здесь навсегда. Как напоминание. Как шрам. Как подпись под картиной, которую он не просил, но получил. — Ты… — начал он, и голос его сорвался. — Что? — Финн спрятал карандаш обратно в карман и посмотрел на Кирана с вызовом. В глазах его плясали чертики. Те самые, от которых хотелось то ли рассмеяться, то ли придушить. — Испортил стену? Да. Изуродовал твой идеальный минимализм? Да. Оставил след, который ты не сможешь игнорировать? Тоже да.       Он шагнул ближе, теперь уже не боясь. Теперь уже зная, что не ударят. Интуиция, проклятая, работала безотказно. — А ты хотел, чтобы я просто сказал? Подошёл вежливо, представился, ручку пожал? Скучно, дядя. Не мой стиль. Я художник. Я рисую. Это мой способ оставлять следы в этом мире. Единственный способ, который у меня есть.       Он развернулся, подошёл к стеклянному столу, взял стакан из-под молока (с белыми разводами на стенках, с отпечатками его пальцев) и допил. — Ладно, — сказал он, разворачиваясь к двери. — Я пошёл. — Куда? — спросил Киран.       Он даже не понял, что спросил вслух. Слова вырвались сами, без спроса, без разрешения. Просто вылетели и повисли в воздухе между ними.       Финн замер на пороге. Рука уже лежала на ручке двери — тонкие пальцы с графитовой пылью под ногтями, с царапинами и ссадинами.       Он обернулся. Медленно. Посмотрел на Кирана через плечо, и в этом взгляде было столько всего, что можно было писать поэмы. — Не знаю, — сказал он просто. — Туда, где меня не ждут. Или обратно, где ждут, но не дождутся. Как пойдёт.       Он пожал плечами. — Часы я тебе верну. Когда починю. Или когда пойму, что не починю никогда. Тогда просто принесу как есть. Ты не переживай, я помню, что должен. Я помню всё, Скарман.       Он улыбнулся. Улыбка была настоящей. Тёплой. Почти счастливой. — Спасибо, что не убил.       Дверь открылась. Шаг. Ещё шаг. И Финн исчез в коридоре, оставив после себя только запах молока, грифеля и чего-то неуловимого.       Киран стоял посреди гостиной и смотрел на стену.       ФИНН.       Просто имя. Ничего особенного.       Но почему-то от этого имени внутри всё переворачивалось.       Он подошёл к стене, протянул руку, коснулся букв кончиками пальцев. Графит остался на коже — тёмный, нестираемый. Киран посмотрел на палец, потом снова на стену. — Финн, — сказал он вслух.       Имя прозвучало в пустой комнате странно. Чужеродно. Но в то же время — правильно.