Свет в тени Скармана

🍀🍀🍀

      Загородный дом Патрика Макграта стоял в миле от ближайшего соседа, на холме, с которого открывался вид на долину. Восемь акров земли, обнесённых каменной стеной, въездные ворота с камерами, за которыми следила охрана круглосуточно. Дом был старым, георгианским, с фасадом из серого камня. На свету камень отливал зеленью — там, где мох въелся в кладку за двести лет. Макграт купил его на аукционе десять лет назад, когда прежний владелец, какой-то лорд, прогорел на ставках и застрелился в библиотеке. Говорили, что в доме до сих пор пахло порохом, но Макграту было плевать. Он не верил в привидений. Он верил в деньги, в страх и в то, что если у тебя достаточно и того и другого, то никакие привидения не страшны.       Финн стоял у служебного входа, в том месте, где заканчивался асфальт и начиналась гравийная дорожка, ведущая к дому. Холод пробирался под чужую куртку. Шеймус дал старую, на подкладке из овчины, которая пахла нафталином и чужими годами. Куртка была велика, рукава пришлось подворачивать, но она грела.       В кармане лежал телефон. Киран вручил с утра. Маленький, чёрный, без опознавательных знаков, такой же, как у него самого в первые годы работы на Макграта. Только тогда телефоны были толще, тяжелее, и кнопки надо было нажимать с усилием, чтобы они сработали. Технологии ушли вперёд, а суть осталась той же: нажми одну кнопку — запишешь разговор. Нажми другую — отправишь сигнал. Нажми третью — всё, что ты записал, исчезнет в облаке, к которому у полиции нет доступа, потому что Киран заплатил нужным людям.       Финн не нажимал пока ничего. Только смотрел на дом.       Внутри уже готовились к приёму. Финн знал этот ритуал: за час до гостей зажигают свет в гостиной, накрывают стол в столовой, проверяют сигнализацию. Макграт любил порядок. Не тот, что от уюта, а тот, что от контроля. Всё должно быть на своих местах, всё должно работать, всё должно подчиняться. — Ты чего застыл? — голос раздался сзади, и Финн вздрогнул.       Майкл. Телохранитель. Большой, молчаливый. Сейчас на нём был чёрный костюм, который топорщился на плечах, потому что Майкл не умел носить костюмы. Он умел ломать руки, сворачивать челюсти, стоять у двери и не моргать, пока хозяин решает, жить кому-то или умереть. — Иду, — сказал Финн и сделал шаг вперёд. Потом другой.       Гравий хрустел под стоптанными кедами. Шеймус хотел дать ему нормальную обувь, но Финн отказался. В чужой обуви он не чувствовал земли. А сегодня ему нужно было чувствовать всё.       Майкл пропустил его вперёд, но сам не отставал. Шёл в двух шагах, дышал тяжело, как старый пёс, которого взяли на охоту, а ему уже не бегать.       Служебный вход выходил в коридор, который вёл на кухню. Кухня была большой, старой, с плитой, которую топили дровами. Макграт не доверял газу. Он вообще не доверял тому, что не мог увидеть. Дрова он видел. Газ — нет.       На кухне уже суетились двое: повар, которого Макграт привозил из города, и его помощник, молчаливый парень с руками в шрамах от ожогов. Финн знал их обоих: знал, что повар когда-то работал в ресторане, который закрылся из-за долгов, а помощник — его племянник, которому некуда было идти. — Ты сегодня на подаче, — сказал повар, даже не глядя на Финна. — Стол накрыт. Гости будут через полчаса. Не путай тарелки.       Финн кивнул. Он всегда был на подаче, когда приезжали важные гости. Макграту нравилось, когда прислугу не видно и не слышно. А Финн умел быть невидимым. Семь лет учился. — Сначала виски, — продолжил повар. — Ирландский, тот, что в графине. Потом ужин. Потом кофе. Ты принесёшь кофе, когда я скажу. — Я знаю, — сказал Финн.       Повар наконец поднял глаза. Посмотрел на Финна долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было что-то, что Финн не мог прочитать. Не жалость. Не презрение. Что-то другое. Может быть, узнавание. Может быть, память о том, что когда-то он сам был на подаче, пока не научился готовить так, что Макграт счёл его полезным. — Сегодня будет тяжёлый вечер, — сказал повар. — Держись.       Финн не ответил. Он уже знал, что вечер будет тяжёлым.       Гости приехали ровно в восемь.       Две машины.       Первая. Чёрный Мерседес, который Финн видел раньше. Из него вышел мужчина лет пятидесяти, в дорогом сером костюме, с седой стрижкой и лицом, которое ничего не выражало. Финн не знал его имени, но знал, что это один из тех, кто приезжает раз в полгода, проводит час в кабинете с Макгратом и уезжает. После его визитов всегда что-то случалось. То полиция переставала искать пропавших детей. То судья закрывал дело, которое уже почти дошло до приговора. То в порту разгружали контейнеры, которые никто не проверял.       Вторая машина. БМВ, тонированная, с номерами, которые Финн не успел разглядеть. Из неё вышли двое. Первый: высокий, худой, с длинными седыми волосами, зачёсанными назад. На нём был чёрный костюм, но сидел он на нём так, будто этот костюм носил кто-то другой, а этот человек просто надел его на один вечер, чтобы не выделяться. Второй: молодой, с короткой стрижкой, в спортивной куртке поверх рубашки. Финн сразу понял: охрана.       Макграт встретил их в холле. Финн видел это из кухни, через щель в двери. Хозяин дома был в своём обычном наряде: чёрные брюки, белая рубашка, жилет, который топорщился на животе. Сигара в зубах. Улыбка, которая не касалась глаз. — Мистер Смит, — сказал Макграт, пожимая руку первому гостю. — Рад видеть. — Патрик, — гость кивнул сухо, без улыбки. — Проходите. Ужин готов. У нас есть о чём поговорить.       Макграт повёл гостей в столовую. Финн отступил от дверцы, подошёл к столу, где стоял поднос с графином и бокалами. Руки не дрожали. Он проверил. Взял поднос, вышел в коридор.       В коридоре было темно, свет горел только в столовой и в холле. Финн шёл медленно, чтобы не звякнуть посудой. Он умел ходить бесшумно, но сегодня каждый шаг казался ему слишком громким.       В столовой горела люстра. Хрустальная, тяжёлая, она свисала с высокого потолка на цепи, которая, казалось, вот-вот оборвётся. Стол был накрыт на четверых: Макграт, «мистер Смит», его охранник и ещё одно место для того, кто приехал на Мерседесе. Финн поставил поднос на сервант, разлил виски.       Макграт не смотрел на него. Говорил с гостями, как будто Финна не существовало. Это было хорошо. Когда Макграт не смотрит, он не видит. Когда он не видит, он не вспоминает, кто ты такой. — …отличный урожай в этом году, — говорил Макграт, принимая бокал. — Торф, конечно, не то что раньше, но для наших целей сойдёт. — Европейцы дали деньги, — сказал гость из Мерседеса. Его голос был низким, с хрипотцой человека, который много курит. — Пятьдесят миллионов. Это много. — Это очень много, — поправил Макграт. — И они должны были пойти нам. Всё было решено. Документы готовы, подписи собраны, чиновники на местах. И тут появляется этот…       Он не договорил, но Финн знал, кого он имел в виду. Скарман. Киран. Человек, который сжёг его блокнот. Человек, который сжёг его надежду. Человек, который сказал, что ничего настоящего не было. — Скарман, — закончил за него гость из БМВ. Мистер Смит. — Он самый, — Макграт отхлебнул виски. — Переиграл меня на чистоту. Документы на пять лет старше. Приоритет по закону. Я опоздал на пять лет и на пятьдесят миллионов. — Вы опоздали, потому что ваш человек в земельном комитете не предупредил вас вовремя, — сухо заметил мистер Смит.       Макграт поморщился. Финн видел это краем глаза, пока разливал виски для гостей. Макграт не любил, когда ему указывали на ошибки. Он любил, когда всё шло по плану. Когда ничего не шло по плану, он злился, а когда злился, искал, на ком сорвать злость. Семь лет Финн был одним из тех, на ком срывались. — Скарман не просто конкурент, — сказал Макграт. — Он угроза. У него есть информация, которой не должно быть у постороннего. Он знает про наши сделки, про наши контакты, про нашу логистику. Он знает про приют.       При этих словах Финн замер на секунду. Рука, разливавшая виски, дрогнула, и капля упала на скатерть. Никто не заметил. Никто не смотрел. — Вы уверены? — спросил «мистер Смит». — У меня есть источник, — сказал Макграт. — Надёжный. Он подтвердил, что Скарман собирает досье уже несколько месяцев. И что у него есть доступ к документам, которые могут нас всех… — он сделал паузу, подбирая слово, — …скомпрометировать.       Финн закончил разливать виски, отошёл к серванту. Встал там, где его не было видно, но откуда всё слышно. Он знал, что Макграт не станет его выгонять, пока не начнётся главный разговор. Прислуга должна быть рядом, чтобы подать, убрать, налить. Прислуга не должна иметь ушей. Но у Финна были уши. И память. И телефон в кармане. — Мы пришли к вам сегодня, — сказал «мистер Смит», — чтобы решить этот вопрос раз и навсегда. Скарман проблема, которую нужно устранить. Вопрос в том, как и когда. — У меня есть план, — Макграт откинулся на спинку стула. — Через две недели он должен получить бумаги по торфяникам. И если убрать его до сделки, то проблем не будет. — Вы хотите убрать его до сделки? — Я хочу, чтобы он исчез, — поправил Макграт. — Не важно как. Не важно когда. Главное, чтобы он больше никогда не появился.       Гость из Мерседеса поставил бокал. Посмотрел на Макграта долгим, тяжёлым взглядом. — У вас есть человек, который это сделает? — Есть, — сказал Макграт. — Профессионал. Дорогой, но надёжный. Его уже ввели в курс дела. Он ждёт только моего слова.       Финн почувствовал, как внутри всё сжалось. Киран говорил, что хочет информации. Говорил, что ему нужно знать, о чём будут говорить, какие решения примут. Но он не говорил, что это будет так… сложно. Что Макграт будет сидеть в двух метрах от него, пить виски и обсуждать убийство. Как обсуждают погоду. Как обсуждают цены на торф.       Он сунул руку в карман. Нащупал телефон. Запись шла с того момента, как он переступил порог этой комнаты. — Кто этот человек? — спросил мистер Смит. — Это не важно, — отрезал Макграт. — Важно то, что он сделает работу. Чисто. Быстро. Без свидетелей. Скарман исчезнет, и никто никогда не найдёт его тело. — А если не исчезнет? — спросил гость из Мерседеса. — Если он узнает? Если он нанесёт ответный удар? — Он не узнает, — голос Макграта стал тише, но от этого не менее опасным. — У меня есть человек внутри. Тот, кто принёс мне документы Скармана. Он уже в деле. Он сделает всё, что я скажу. Потому что если он не сделает, я убью его.       Финн сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. — Ваш человек надёжен? — спросил мистер Смит. — Он работает на меня семь лет, — сказал Макграт. — Он знает, что бывает с теми, кто меня предаёт. Он не предаст.       Финн стоял у серванта, не двигаясь. Телефон в кармане записывал каждое слово. — Хорошо, — сказал гость из Мерседеса. — Уберите Скармана. После того, как он исчезнет, мы займёмся его документами. Всё, что он собрал, должно быть уничтожено. — Уже уничтожено, — усмехнулся Макграт. — Квартира сгорела. Вместе со всеми бумагами. Скарман сейчас никто. Без денег, без дома, без доказательств. Он даже не может обратиться в полицию, его собственная биография не выдержит проверки. — А его мать? — спросил мистер Смит. — Сильвия Кэхилл?       Макграт нахмурился. Сигара в его пальцах замерла. — Что с ней? — Она может стать проблемой. Женщина с влиянием, с деньгами, с репутацией. Если она узнает, что случилось с её сыном… — Она не узнает, — перебил Макграт. — Она ничего не узнает. Скарман исчезнет. Мать будет искать, но не найдёт. А если будет слишком настойчивой… — он сделал паузу, — у неё есть «Очаг». Дом на западном побережье. Место, куда она свозит всех своих сломанных игрушек. Игрушки ломаются. Дома горят. Это жизнь.       Финн слышал, как заскрипели зубы. Он сжимал челюсть так сильно, что, казалось, сейчас они треснут. В голове билась одна мысль: он должен предупредить Кирана. Должен сказать, что Макграт знает про мать, что он может напасть на «Очаг», что… — А теперь, — голос Макграта прозвучал громче, перебивая его мысли, — перейдём к главному.       Он поставил бокал, поднялся. Подошёл к серванту, где стоял Финн. Финн чувствовал его запах — табак, виски, старый пот — и не двигался. Смотрел в пол, не поднимая глаз. Прислуга не смотрит хозяину в глаза. — Убери, — сказал Макграт, кивнув на пустые бокалы.       Финн начал собирать посуду. Руки не дрожали. Почти. — Я говорил о товаре, — продолжил Макграт, возвращаясь к столу. — Товар, который мы обсуждали в прошлый раз. Он готов. — Когда мы можем его увидеть? — спросил мистер Смит. — Сегодня. После ужина. Я покажу вам всё, что нужно.       Финн вышел из столовой с подносом, полным пустых бокалов. В коридоре он остановился. Прислонился спиной к стене. Закрыл глаза.       Товар.       Они говорили о детях.       Он знал это. Знал с десяти лет, когда Макграт впервые взял его с собой на склад в порту. Тогда он не понял, что происходит. Думал, что это просто работа — отнести, принести, открыть, закрыть. Потом понял. Потом научился не думать.       Сейчас он снова не думал. Он просто делал то, что должен был делать.       Финн открыл глаза. Проверил телефон. Запись все ещё шла.       Он вернулся на кухню, поставил поднос на стол. Повар взглянул на него, но ничего не сказал. Только кивнул на поднос с едой: пора подавать ужин.       Ужин длился час.       Финн подавал, убирал, наливал. Двигался бесшумно, как тень. Гости говорили о делах: о поставках, о деньгах, о чиновниках, которые получают свою долю. Он слушал, запоминал. Телефон в кармане записывал всё.       Когда подали кофе, Макграт поднялся. — Пройдёмте, — сказал он. — Я покажу вам товар.       Финн остался убирать со стола. Он знал, куда они пошли. В подвал. Туда, где его самого держали, когда он был маленьким. Туда, где он учился молчать.       Он убрал посуду, вытер стол. Повар уже мыл что-то у плиты, не глядя на него. Помощник повара ушёл курить на улицу.       Финн достал телефон. Посмотрел на экран. Запись шла уже больше часа. Он нажал кнопку. «Отправить.» Данные потекли в эфир, туда, где их ждал Киран. Туда, где их ждал кто-то, кто мог использовать их против Макграта.       Он убрал телефон. Подошёл к двери, ведущей в подвал. Прислушался.       Голоса доносились снизу. Макграт говорил что-то о «чистоте», о «документах», о «доставке в понедельник». Гости отвечали коротко, деловито. Финн не слышал слов, только интонации. Этого было достаточно, чтобы понять: сделка состоялась.       Он вернулся на кухню, сел на табурет у окна. За окном была темнота. Ни фонарей, ни машин, ни огней. Только ветер, который гнал тучи по небу, и дождь, который начинался, когда надо, и заканчивался, когда хотел.       Финн смотрел в темноту и думал.       Думал о том, что Киран получил то, что хотел. Запись разговора, где Макграт обсуждает убийство. Запись, где он говорит о детях как о товаре. Запись, где он угрожает «Очагу». Этого достаточно, чтобы уничтожить его. Навсегда.       Думал о том, что он, Финн О’Мара, только что сам себя закопал. Если Макграт узнает, что он записывал разговор, то точно убьет его. Не быстро. Не легко. Долго, больно, в том самом подвале, где он уже бывал. И Джимми умрёт. И, может быть, Киран тоже.       О’Мара думал о Киране.       О том, как тот смотрел на него вчера на лестнице. Как держал, не отпускал. Как не ответил на вопрос. Как позволил себе быть тем, кто поймал его в темноте, когда Финн бежал от себя.       Было ли что-то настоящее?       Шаги на лестнице.       Финн поднялся, взял поднос с чашками. Гости поднимались из подвала. Лица у них были спокойные, даже довольные. Макграт шёл первым, улыбался своей пустой улыбкой. — Кофе? — спросил он, увидев Финна с подносом. — Сейчас принесу свежий, — ответил Финн.       О’Мара пошёл на кухню, чувствуя спиной взгляд Макграта. Не обернулся. Просто шёл, ставя одну ногу перед другой, и думал о том, что когда Киран получит запись, когда у него будут доказательства, когда он сможет действовать — всё изменится.       Или не изменится.       Или всё останется по-прежнему, и он, Финн, так и будет стоять у серванта, разливать виски и слушать, как обсуждают его жизнь, как будто его нет.       Он налил кофе. Поставил чашки на поднос.       И пошёл обратно.

🍀🍀🍀

      День застал Кирана на просёлочной дороге.       Он сидел в «Ягуаре», приткнувшись на обочине, под сенью старого дуба. В зеркале заднего вида отражалось поле, поросшее жёсткой травой, и серое небо, готовое вот-вот разразиться дождём. Ирландское небо, которое никогда не обещает хорошей погоды, но иногда даёт её, как подачку, чтобы потом снова забрать.       Он слушал запись.       Телефон лежал на пассажирском сиденье, голос Макграта заполнял салон. Низкий, с хрипотцой, с той особенной интонацией, которая делала любое его слово похожим на приговор. Интонацией человека, который привык, что его слушают и подчиняются.       Киран слушал уже в третий раз. «У меня есть человек внутри. Тот, кто принёс мне документы Скармана. Он уже в деле. Он сделает всё, что я скажу…»       Губа болела.       Он провёл по ней языком, чувствуя солоноватый привкус запёкшейся крови. Там, где вчера Финн вцепился зубами, осталась глубокая ранка, не столько повреждение, сколько напоминание. Каждый раз, когда он говорил, она натягивалась, ныла, напоминала. О том, что произошло на лестнице. О том, чего он до сих пор не понимал. «Он работает на меня семь лет. Он знает, что бывает с теми, кто меня предаёт. Он не предаст.»       Киран выключил запись.       В тишине, которая наступила после, слышно было только, как ветер шевелит ветки дуба, как где-то вдалеке перекликаются птицы, как его собственная кровь стучит в висках. Звук, который он знал слишком хорошо. Звук, который сопровождал его всякий раз, когда он принимал решение, от которого зависело, кто будет жить, а кто нет.       Он откинул голову на подголовник. Посмотрел в потолок машины. В зеркало заднего вида он видел себя: чёрные волосы, отросшие чуть длиннее обычного, прилипли ко лбу; под глазами залегли тени — не спал он нормально, кажется, уже неделю; щетина на скулах и подбородке стала жёстче, длиннее, чем он позволял себе обычно. Он не следил за собой последние дни. Не было времени. Или желания.       Припухшая губа с тёмной коростой в том месте, где зубы прокусили кожу. Сейчас, при дневном свете, это выглядело не так драматично, как вчера на лестнице, но Киран чувствовал это каждым движением рта. Каждый раз, когда думал о Финне, ранка начинала болеть сильнее. Или ему только казалось.       Он не знал, что это было. Поцелуй? Укус? Способ сделать больно? Способ проверить, живой ли он ещё? Способ сказать то, что нельзя сказать словами? Может быть, всё сразу. Может быть, просто отчаяние человека, который потерял всё, что у него было, и теперь пытается отнять хоть что-то у того, кто, как ему кажется, виноват. Может быть, это вообще ничего не значило. Просто реакция. Как укус загнанной крысы, которая не может убежать и поэтому кидается на того, кто её держит.       Киран провёл ладонью по лицу, прогоняя мысли.       Они не имели значения. Сейчас не имели. Сейчас было дело. Дело, ради которого он ввязался во всё это. Дело, ради которого он потратил месяцы на подготовку, недели на то, чтобы втереться в доверие к людям, которых презирал. Финн был частью этого дела. Инструментом. Ценным, полезным, но инструментом. Который выполнил свою функцию. И теперь оставалось только завершить операцию.       Он взял телефон, открыл список адресов. Пять. Пять человек, которые ждали этой записи. Пять человек, которые имели доступ к тем рычагам, которые могли раздавить Макграта. Каждый из них был тщательно отобран. Каждый имел свои причины ненавидеть Макграта. Или просто любил деньги. Или и то, и другое.       Первый адрес. Человек в Дублинской прокуратуре. Тот, кто давно хотел добраться до Макграта, но не имел доказательств. Теперь они у него будут. Хватит ли у него смелости их использовать? Киран не знал. Но это был не единственный вариант.       Второй. Журналист из «Irish Times». Старый, въедливый, с репутацией человека, который не берёт денег и не даёт себя запугать. Ему хватит первых пяти минут записи, чтобы понять: это сенсация. Ему хватит следующих десяти, чтобы начать копать так, что полиции придётся реагировать. Такие люди опасны тем, что их невозможно купить. И тем, что их невозможно остановить. Потому что они верят в свою правду.       Третий. Человек в полиции. Не из тех, кто в кармане у Макграта. Из тех, кто ждал своего часа.       Четвёртый. Адвокат. Дорогой, беспринципный, с идеальным знанием того, как превратить запись в доказательство, которое не отмажешь, не замнёшь, не засунешь под сукно. С ним Киран работал раньше. Знал, что тот сделает свою работу, не задавая лишних вопросов.       Пятый. Мать. Сильвия Кэхилл.       Киран нажал «отправить».       Запись полетела. Одна копия, вторая, третья. Пять одинаковых писем, пять одинаковых файлов, пять детонаторов, заложенных в основание империи Патрика Макграта. Теперь оставалось только ждать.       Он смотрел на экран, пока шла отправка. Полоска загрузки заполнялась медленно: связь в этом районе была хреновая, как и во всей Ирландии за пределами городов. Местами сеть вообще пропадала, и приходилось ждать, пока полоска снова не появлялась. Но файлы уходили. Каждый байт, каждое слово, каждое признание Макграта о том, что он заказывал убийство, что он торгует детьми, что он готов уничтожить «Очаг» и всё, что связано с Сильвией Кэхилл.       Готово.       Киран убрал телефон, посмотрел на папку, лежащую на заднем сиденье. Та самая, которую принесла Бернадетт. Пять лет её жизни, пять лет ожидания, пять лет надежды на то, что кто-то сможет сделать то, что не смогла она. Пять лет, в течение которых она собирала доказательства, рискуя тем немногим, что у неё оставалось. Пять лет, в течение которых она ждала, что появится кто-то, кто не побоится.       Сегодня он увезет документы в надежное место. И они будут ждать своего часа. Об этом месте знает только Шеймус. Старый бармен, который за тридцать лет работы в «Келте» научился хранить чужие тайны лучше, чем любой сейф.       Киран потянулся к бардачку. Открыл. Там, среди навигатора и старой карты Дублина, которую он возил с собой на всякий случай, лежала пачка сигарет.       Он купил их утром, на заправке, когда выезжал из города. Не знал зачем. Просто увидел на кассе и взял. Как будто тело требовало того, от чего он отказался пять лет назад. Как будто напряжение последних дней искало выход, и этот выход оказался самым простым: никотин, смола, угарный газ. Всё то, от чего он когда-то ушёл.       Он бросил курить пять лет назад.       Дым мешал дышать, кашель выдавал позицию, а однажды, в каком-то прокуренном складе на окраине Марселя, он чуть не задохнулся, когда прятался от трёх здоровых французов, у которых он украл то, что им очень было нужно. После того дня он сказал себе: хватит. И не курил. Потому что в его деле лишняя секунда задержки дыхания могла стоить жизни. Потому что кашель в тишине — это приговор.       До сегодня.       Киран взял пачку, повертел в руках. Бумага шуршала, целлофановая обёртка блестела на свету. Он открыл, понюхал. Табачный запах — резкий, горький, с примесью ментола или чего-то ещё, что кладут производители, чтобы скрыть дешевизну. Запах, который он помнил слишком хорошо. Запах, который когда-то был частью его. Запах, который теперь казался чужим.       Он достал одну сигарету. Тонкую, белую, с желтоватым фильтром. Зажал между пальцев. Покрутил. Думал о том, что сейчас, наверное, Финн разливает виски гостям Макграта. Или убирает со стола. Или стоит невидимый, неслышимый, слушает, как обсуждают его жизнь. Как обсуждают убийство. Как называют детей «товаром». Как договариваются о ценах. «Он не предаст.»       Макграт был уверен в этом. Семь лет. Семь лет, в течение которых Финн был его человеком. Семь лет, в течение которых он делал то, что ему приказывали, ходил туда, куда посылали, молчал, когда надо было молчать, и исчезал, когда его присутствие становилось неудобным. Семь лет, в течение которых он, наверное, сам не знал, кто он такой.       Киран зажал сигарету в зубах.       Не закурил. Просто держал, чувствуя вкус фильтра на языке. Бумажный, сухой, с лёгкой горчинкой. Запах табака, который он так хорошо помнил. Который когда-то успокаивал.       Финн должен был вернуться к Шеймусу после «работы». Так они договаривались. Он приедет, отчитается, отдаст телефон, и дальше Киран будет действовать сам.       Если Финн вернётся.       Киран представил, как Макграт после ужина сидит в своём кабинете, перебирает бумаги, пьёт виски. Как его люди разъезжаются по своим делам, как в доме гаснет свет, как Финн выходит через служебный вход и идёт к воротам. Как он останавливается, смотрит на тёмное поле, на дорогу, которая ведёт к городу. Как делает шаг. Второй. Третий. А потом тишина. Выстрел. Или удар. Или просто ничего. Потому что у Макграта есть люди, которые умеют делать так, чтобы человек просто исчез. Без шума, без свидетелей, без следа.       Киран знал это. Знал, потому что сам мог бы сделать так же. Потому что он был из того же мира, где люди исчезают, когда становятся ненужными. Где верность — это товар, который продаётся и покупается. Где доверие — это роскошь, которую никто не может себе позволить.       Процесс запущен.       Запись ушла. Через несколько часов её услышат те, кто должен услышать. Через день те, кто не должен, но всё равно услышит. Через неделю Макграт будет уже не Патриком Макгратом, влиятельным бизнесменом, которого боятся и уважают, а Патриком Макгратом, подозреваемым в торговле детьми, заказе убийств и коррупции в особо крупных размерах. Его имя будет в газетах, его фотографии покажут по телевизору, его бывшие друзья будут делать вид, что никогда его не знали.       Империя начнётся рушиться. Сначала медленно — трещины, которых никто не замечает. Потом быстрее. Партнёры начнут отворачиваться, чиновники прятаться, подельники давать показания в обмен на смягчение приговора. А когда папка Бернадетт ляжет на стол следователю, когда фотографии, имена, даты, медицинские заключения — всё это станет достоянием тех, кто должен был бы защищать, но закрывал глаза, тогда рухнет всё.       Макграт поймёт, кто его подставил.       Может быть, поймёт уже сегодня. Может быть, через день. Может быть, никогда не поймёт, потому что когда империя рушится, уже не до выяснений. Когда твои люди начинают бежать, когда счета замораживают, когда бывшие друзья не берут трубку — тогда уже всё равно, кто нажал на курок. Важно только то, что ты проиграл.       Но Киран знал: Макграт поймёт. Он не дурак. Он сообразит, кто был в доме. Кто разливал виски, кто подавал ужин, кто стоял у серванта и слушал. Кто мог записать разговор. Кто из его людей в последнее время вёл себя не так, как надо. Кто принёс документы Скармана, а потом вдруг стал слишком тихим. Слишком незаметным. «Он не предаст.»       А он предал.       И когда Макграт это поймёт, он захочет сделать так, чтобы Финн пожалел об этом. Долго. Медленно. Со вкусом.       Киран вынул сигарету изо рта. Посмотрел на неё. Белая, тонкая, с пятнышком слюны на фильтре. Глупая привычка, от которой он избавился пять лет назад. Глупая слабость, которая ничем не поможет. Сигарета не заглушит мысли, не отключит голос в голове, не изменит того, что уже сделано.       Он сунул сигарету обратно в пачку. Закрыл. Бросил на пассажирское сиденье рядом с телефоном. Потом открыл бардачок, достал зажигалку. Крутил её в пальцах, смотрел, как в солнечном зайчике, пробившемся сквозь облака, вспыхивает хром. Вспомнил, как вчера на лестнице Финн вцепился зубами ему в губу. Как выплюнул кровь на пол. Как смотрел. С такой смесью ненависти и отчаяния, что у Кирана внутри всё перевернулось. «Было ли там хоть что-то настоящее?»       Он не ответил тогда. Сейчас, сидя в машине, с пачкой сигарет на соседнем сиденье и записью, которая могла спасти или убить, он всё ещё не знал, что ответил бы, если бы спросили снова. Потому что правда была сложнее, чем «да» или «нет». Потому что он сам не знал, что было настоящим, а что игрой. Потому что он слишком долго играл, чтобы отличать одно от другого.       Киран завёл двигатель.       «Ягуар» ожил, мурлыкнул довольно, согласно. Киран вырулил на дорогу, нажал на газ. Машина рванула вперёд, оставляя позади поле, дуб. Оставляя позади мысли о мальчишке, который разливал виски людям, обсуждавшим, как убить того, кто держал его в темноте и не дал упасть. Который нажал кнопку. Который сделал выбор. Который теперь ждал, когда этот выбор убьёт его или спасёт.       Губа снова заболела.       Киран провёл по ней языком, чувствуя вкус крови, которая уже не текла, но всё ещё напоминала о себе. Напоминала о том, что было. О том, что будет. О том, что уже нельзя отменить.       Он выехал на трассу, ведущую в Дублин.       Ехал по пустой дороге, и небо над ним становилось всё темнее. Дождь обещал начаться с минуты на минуту. Он всегда так обещает в Ирландии. И всегда сдерживает слово.

🍀🍀🍀

До перестрелки — 2 дня.

      Паб «Келт» встретил его запахом хлорки.       Киран толкнул дверь. Та отворилась с привычным скрипом, и первого, кого он увидел, был Финн.       Рыжий стоял на коленях посреди зала. Он мыл пол. Шеймус, видимо, решил, что лучший способ занять парня, пока тот ждет своей судьбы, — это работа. Старый бармен знал: когда руки заняты, голова меньше думает о том, что могло пойти не так.       На Финне была та же серая футболка, что вчера, и чужие джинсы, подпоясанные верёвкой. Волосы, выгоревшие на концах до медового, торчали в разные стороны. Веснушки на бледном лице в свете вечерних свечей горели ярче обычного.       Финн не поднял головы, когда дверь скрипнула. Только плечи напряглись на секунду, едва заметно. Он узнал Кирана по шагам. Или по запаху. Или просто почувствовал. — Явился, — сказал Финн, не глядя.       Голос его был хриплым, севшим, то ли от того, что он долго молчал, то ли от того, что внутри всё ещё кипело, и он пытался это скрыть. Тряпка в его руке двигалась по полу ритмично, методично, как у человека, который делает это не в первый раз. Или который хочет делать это вечно, лишь бы не смотреть на того, кто вошёл.       Киран закрыл дверь. Щёлкнул замок. В пабе было пусто. Только Финн с тряпкой и ведром. Шеймус, видимо, ушёл наверх.       Киран прошёл к стойке. Не спеша. Снял куртку, повесил на спинку стула. Налил себе виски.       Финн всё ещё мыл пол. Спина прямая, плечи напряжены, каждый мускул застыл в ожидании. Он двигался по залу, как по минному полю — осторожно, бесшумно, готовый в любой момент отпрыгнуть, спрятаться, исчезнуть. Ведро с водой двигалось следом, тряпка хлюпала, оставляя за собой мокрую дорожку, которая быстро сохла в тёплом воздухе. — Ты живой, — сказал наконец Киран, нарушая тишину. — А ты зрячий, — огрызнулся Финн, не оборачиваясь. — Два факта. Оба очевидные. Может, дальше будем обмениваться информацией, от которой у всех волосы на заднице зашевелятся? Типа «вода мокрая», «огонь горячий», «ты мудак».       Голос его дрожал. Только чуть-чуть, но Киран услышал. Не от страха, а от того, что внутри всё ещё клокотало, и он не знал, куда это деть. Ярость, которая вчера выплеснулась в ударах и укусах, никуда не делась. Она просто ушла внутрь, спряталась под кожу, затаилась там и ждала.       Киран сделал глоток виски. Обжёг горло. Поставил стакан на стойку. — Запись получил, — сказал он.       Финн замер на секунду. Тряпка застыла в его руке, вода в ведре перестала плескаться. Потом он продолжил тереть пол. — И чё? — спросил он. — Доволен? Получил, что хотел? — Получил, — Киран смотрел на его спину. Худую, с выступающими лопатками, которые двигались под тканью футболки при каждом движении. — Этого достаточно, чтобы он сгнил в тюрьме. — Или чтобы он меня убил, — Финн усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Тоже вариант. Тоже исход. Ты своего добился, дядь. Чего ещё надо?       Он отжал тряпку, бросил в ведро. Встал. Медленно, как старик, которого ломит после долгого сидения. Колени хрустнули. Он выпрямился, повернулся к Кирану.       Свет свечей падал на его лицо снизу, делая черты резче, тени глубже. Глаза смотрели в упор. В них не было того вызова, с которым он сбежал на крышу. Не было той дикой ярости, с которой он вчера бил и кусал. Там была усталость. Глубокая, въевшаяся, как графит под ногти. И злость. Тихая, глухая, придавленная, которая жила в нём так долго, что стала частью его, как руки, как глаза, как эти проклятые веснушки, которые Киран ненавидел. — Меня заказали. И благодаря тебе я об этом знаю, — сказал Кэхилл. — Ну, — Финн пожал плечами. — Ты мне теперь должен, дядь.       Он говорил дерзко, нагло, как тогда, в пабе, когда впервые сел за соседний стул с молочным коктейлем. Но сейчас эта наглость была другой. Не игрой. Не маской. А чем-то, что он надевал, чтобы защититься от того, что не мог контролировать. — Должен, — согласился Киран.       Финн моргнул. Не ожидал, наверное, что он так легко согласится. — Ну и иди нахуй со своим долгом, — сказал он, но в голосе не было силы. Слова повисли в воздухе и упали, как камешки в воду. — Я не ради тебя это сделал. Я ради Джимми. Чтобы он был в безопасности. Чтобы он… — он не договорил, сглотнул, отвернулся.       Киран смотрел на него.       На руки, сжатые в кулаки. На шею, на которой билась жилка. На профиль — острый, почти злой, с кривым носом, с веснушками, которые в этом свете казались россыпью тёмного золота. Он вдруг подумал, что этот мальчишка, который стоял сейчас перед ним, весь (напряжение, усталость и злость), этот мальчишка сегодня, рискуя жизнью, сделал для него больше, чем кто-либо за последние годы. И что он, Киран Кэхилл, Скарман, легенда, человек, который контролирует всё и вся, понятия не имеет, как с этим быть. — Джимми сделали операцию, — сказал Кэхилл. — Я заплатил. Лучшие врачи. Всё, что нужно. — Знаю, — Финн всё ещё смотрел в сторону. — Ему будет лучше. Он поправится. — Ты не знаешь, поправится или нет, — Финн резко повернулся. — Не обещай того, чего не знаешь, понял? Не надо. Я не для того… Я не ради твоих обещаний… Я сделал это, потому что… — он запнулся. Сжал край футболки так, что костяшки побелели. — Потому — что?       Финн молчал. Смотрел на него. В глазах та самая смесь, которую Киран видел вчера на лестнице: ненависть, отчаяние и что-то ещё. То, чему он не давал названия. То, от чего у него самого внутри всё сжималось. — Потому что Макграт заслуживает сдохнуть, — выдохнул наконец Финн. — Потому что я хочу, чтобы он сдох. Не в тюрьме. Не под домашним арестом. А в грязи. В крови. В страхе. Чтобы знал, что это конец. Чтобы никто не пришёл.       Он говорил, и голос его становился всё тише, всё глуше. Слова падали, как камни. Киран смотрел, как дрожат его ресницы, как ходит ходуном кадык на худой шее, как пальцы, всё ещё сжимающие край футболки, постепенно разжимаются. — Я хочу, чтобы он сдох, — повторил Финн, уже почти шёпотом. — Чтобы никто больше… чтобы дети… чтобы я…       Он замолчал. Отвернулся. Схватил ведро с водой, потащил его к стойке. Шаг, другой, третий. Вода плескалась, расплёскиваясь на пол, но ему было плевать. Он шёл, сгорбившись, будто нёс на плечах всё то, что накопил за семь лет.       Киран смотрел на эту спину, на эти острые лопатки, на рыжие волосы, которые торчали в разные стороны. И внутри, под рёбрами, билась та самая птица, которой он не хотел давать названия. Но уже начал к ней привыкать, кажется. — Финн, — позвал Киран.       Рыжий обернулся. — Ты спросил тогда, было ли что-то настоящее. Я сказал, что нет. Соврал.       Финн смотрел на него. И не верил. Или боялся поверить. Или не знал, что делать с правдой, которая наконец-то прозвучала. — Какого хуя ты так внезапно мне об этом говоришь? — спросил О’Мара. — И зачем ты тогда соврал? Боялся, что на шею брошусь? — Потому что мне нужно было, чтобы ты пошёл к Макграту. Чтобы ты сделал то, что должен был сделать. Если бы ты знал, что… — Киран замолчал, подбирая слова. — Я бы всё равно пошёл, — перебил Финн. Голос его дрожал. — Знаю. Ты пошёл бы. Но ты бы думал. А думать в таких делах нельзя.       Финн смотрел на него. В глазах его плескалось что-то, не злость, не боль, а что-то другое. То, чему Киран не мог найти названия. То, от чего у него самого внутри всё сжималось. — Ты использовал меня, — сказал Финн. — Да. Использовал. — Ты знал, что я… — он не договорил, сглотнул. — Ты знал, что я… и всё равно… — Да.       Финн стоял, не двигаясь. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — спросил он. — Ты хоть понимаешь, что я теперь… что я никогда… — Понимаю. — Нет, не понимаешь, — Финн шагнул вперёд. — Ты не понимаешь, потому что ты… потому что ты никогда… потому что ты даже не знаешь, что это такое, когда тебя используют. Когда ты для кого-то просто инструмент. Когда твоя жизнь ничего не значит. — Знаю, — тихо ответил Киран.       Финн остановился. — Что? — Знаю, что такое быть инструментом, — Киран говорил ровно, спокойно. — Знаю, что такое, когда твоя жизнь ничего не значит. Когда тебя используют и выбрасывают. Когда ты для кого-то просто расходный материал. — Ты пиздишь опять, чтобы успокоить меня, да? С чего доброта такая? — спросил рыжий. — Не вру. — Ты не можешь знать, ты… — Могу, — перебил Киран и поднялся. Встал напротив Финна, глядя на него сверху вниз. — Я не всегда был Скарманом. Я не всегда был тем, кто выбирает. Я тоже был тем, кого использовали. Меня даже пытались убить. Почти получилось. Стреляли. В грудь. Думал, сдохну. А потом пришёл человек и вытащил меня из канавы. — Шеймус? — Шеймус, — Киран кивнул. — Ему я тоже должен жизнь.       Финн молчал. — С тех пор у меня есть правило, Шеймус научил, — продолжил Киран. — Если ты можешь вытащить — вытаскивай. Если не можешь — хотя бы не делай хуже. — И ты… — Финн сглотнул. — Ты поэтому?.. — Я поэтому пришёл на чердак. Поэтому не убил тебя. Поэтому привёз сюда. Потому что если бы я оставил тебя там, ты бы… — Я бы сдох, — закончил Финн.       Киран не ответил. Не нужно было.       Финн стоял, глядя на него. В глазах его больше не было злости. Была только усталость. — Ты все равно мудак, — сказал Финн.       Финн смотрел на него. Потом, не выдержав, отвернулся. Схватил ведро, потащил его за стойку. Вода плескалась, расплёскиваясь на пол, но ему было плевать. Он вылил воду в раковину, поставил ведро в угол. Вытер руки о джинсы. Повернулся.       Киран стоял у стойки, в одной руке стакан с виски, в другой — пачка сигарет, которую он достал из кармана. — Ты куришь? — удивился Финн. — Нет. — А что это? — Это, — Киран посмотрел на пачку, повертел в пальцах. — Это глупость. Утренняя.       Он бросил пачку на стойку. Финн смотрел на неё, потом на Кирана, потом снова на пачку. Подошёл. Взял. Открыл, понюхал, поморщился. — Дешёвые, — сказал он. — Ещё и ментоловые. Фу. Надо было нормальные брать. «Мальборо». Джимми говорил, что «Мальборо» лучше всего. — Джимми курит? — Курил. В прошлом году бросил. Теперь только чай.       Финн кинул пачку обратно. Посмотрел на Кирана. Губы его, разбитые, с запёкшейся кровью, дрогнули в чём-то, отдалённо похожем на улыбку. — Ты бы бросил, дядь. Не начинай. Вредно для здоровья.       Киран усмехнулся. — Ты теперь будешь здоровьем заниматься? Медбрат на побегушках? — А почему нет? — Финн подошёл ближе. Остановился в шаге, задрал голову, чтобы смотреть в глаза. — Ты мне должен, забыл? Будешь делать, что скажу. — Это ты на меня работаешь, забыл? — напомнил Киран. — Ага, — Финн кивнул. — Работаю.       Он говорил дерзко, нагло, с вызовом. Но в глазах его, в этих серо-голубых, которые сейчас казались почти прозрачными, было что-то другое. То, что он пытался спрятать за словами, за усмешкой, за привычной маской наглости. И не мог.       Киран смотрел на него. На веснушки, которые в свете свечей горели яркими звёздами. На губы, которые ещё не зажили. На шею, на которой бился пульс. И думал о том, что этот мальчишка, который стоял сейчас перед ним, сжимая в руках дешёвые сигареты, спас ему жизнь. И что он, Киран Кэхилл, Скарман, человек, который никогда и никому ничего не был должен (кроме Шеймуса, он не считается), теперь должен ему. Не деньги. Не документы. А что-то другое. — Ты как? — спросил он вдруг. — Что? — Финн моргнул. — Спрашиваю, как ты? После всего.       Финн смотрел на него долго. Так долго, что Киран начал слышать, как тикают часы на стене, как за окном шуршит дождь, как где-то наверху шорохается Шеймус. Потом рыжий усмехнулся. Криво, одними уголками губ. — Живой, — ответил он.       Киран кивнул.       Финн стоял перед ним, худой, взъерошенный, в чужой одежде, с синяками и ссадинами, которые не успели зажить. Стоял и смотрел так, будто хотел сказать что-то важное, но не знал, как. Или знал, но боялся. — Ладно, — сказал он. — Я пойду. Надо пол домыть. Шеймус убьёт, если оставлю.       Он развернулся и пошёл к ведру, набрал чистой воды.       Киран смотрел ему вслед. На рыжие волосы, которые торчали в разные стороны. На чужую футболку, которая болталась на худых плечах. На руки, которые взяли тряпку, отжали, опустили в ведро. — Финн, — позвал он.       Рыжий обернулся. В свете свечей его лицо казалось золотым. — Что? — Спасибо.       О’Мара замер.       Секунду смотрел на него, не веря своим ушам. Потом его губы дрогнули. Криво, устало, но это была улыбка. Та самая, которую Киран видел в тот первый раз, когда рыжий чертёнок с молочным коктейлем сел за соседний стул и начал рисовать. — Обращайся, дядь, — хмыкнул Финн.       И пошёл мыть пол.