Свет в тени Скармана

🍀🍀🍀

      Утро в «Келте» пахло так, как пахнет только после уборки: хлоркой, мокрым деревом и дешёвым табачным дымом, который, казалось, въелся в стены так глубоко, что никакая тряпка не могла его оттуда выцарапать. Шеймус драил пол с остервенением человека, который не спал всю ночь и теперь вымещал бессонницу на досках, которым было всё равно. Ведро с мыльной водой стояло рядом, тряпка хлюпала, оставляя за собой мокрый след, который через минуту исчезал, впитываясь в старое дерево.       За стойкой, на табурете, привалившись спиной к полке с бутылками, сидел Киран. Пил чёрный кофе, который Шеймус поставил перед ним без вопросов, и смотрел в одну точку. В руке телефон. В телефоне запись. Он слушал её уже в пятый раз за утро. «У меня есть человек внутри. Тот, кто принёс мне документы Скармана. Он уже в деле.»       Киран выключил запись. Сунул телефон в карман. — Сколько раз можно это слушать? — проворчал Шеймус, не поднимая головы. — Пока не надоест. — А когда надоест? — Не знаю. Спроси через пару дней.       Шеймус выпрямился, опираясь на швабру, посмотрел на Кирана долгим, тяжёлым взглядом. В свете утреннего солнца, пробивающегося сквозь грязные окна, его лицо казалось вырезанным из старого, потрескавшегося дерева. Каждая морщина — история. Каждая складка — ложь, которую он проглотил, или правда, которую не смог сказать. Он вздохнул и снова принялся тереть пол. — Ты документы спрятал? — Спрятал. — И что теперь? — Теперь ждём. Запись ушла пяти адресатам. Если всё пойдёт по плану, через неделю эта мразь будет уже не Патриком Макгратом, влиятельным бизнесменом, которого боятся и уважают, а Патриком Макгратом, подозреваемым в торговле детьми, заказе убийств и коррупции в особо крупных размерах. Имя в газетах, фотография на первом развороте. — А если не по плану?       Киран пожал плечами. Жест вышел слишком расслабленным для такого разговора, и Шеймус это заметил. Слишком небрежным. Слишком «а-ля-а-чё-уж». Будто речь шла о погоде, а не о жизни. — Тогда будет по-другому. — Спасибо, успокоил, — Шеймус снова принялся тереть пол. — Я, знаешь ли, старый. Мне для спокойствия нужна определённость. А ты мне «если по плану, если не по плану». Хоть бы раз сказал: «Всё будет хорошо, Шеймус, ложись спать и не бойся». — Всё будет хорошо, Шеймус, ложись спать и не бойся. — Врёшь же, — Шеймус усмехнулся. — И глазом не моргнул. Профессионал, блядь.       Киран допил кофе, поставил чашку на стойку. Посмотрел на дверь, на окна, на потолок, где собиралась паутина, которую Шеймус никак не мог достать: то руки коротки, то лестницы нет, то просто лень. Потом на лестницу, ведущую наверх. Туда, где, по словам старого бармена, спал Финн. — Он ещё здесь? — спросил Киран. — А куда он денется? — Шеймус выпрямился, вытирая лоб рукавом. — Спит наверху. Я заходил, он даже не шевелится. Видно, совсем вымотался.       Киран кивнул. Он знал, что Финн вымотался. Знал, что тот не спал нормально с тех пор, как вернулся от Макграта. Знал, что ночью просыпался в холодном поту, бормоча что-то невнятное, ворочался. Шеймус рассказал. — Ты будешь сегодня что-то делать? — спросил Шеймус. — Или так и будешь сидеть, в телефон пялиться, пока не ослепнешь? Очки потом понадобятся, как мне. — Буду, — Киран поднялся. — Мне нужно забрать документы из тайника. Последние бумаги, которые должны добить макгратовскую империю. Потом встречусь с курьером, передам бумаги. И будем ждать. — Один пойдёшь? — А кого мне с собой взять? Тебя? — Ну, — Шеймус развёл руками. — Я могу. Не буду открываться сегодня, хочу выходной. И бейсбольная бита есть. Я с ней, знаешь ли, обращаться умею. Меня в молодости все боялись. Даже налоговая. — Тебя и сейчас все боятся, — усмехнулся Киран. — Сиди здесь. Присмотри за рыжим. Я сам.       Шеймус хотел возразить. Открыл рот, даже набрал воздуху для хорошей, длинной тирады о том, что в одиночку в доки ходить — это самоубийство, что он, Киран, не мальчик уже, что у него есть обязательства, и что мать его, Сильвия, точно не одобрила бы такого геройства. Но в этот момент на лестнице скрипнула ступенька. Старое дерево жалобно застонало под чьей-то ногой.       Киран поднял голову. Шеймус тоже.       Финн спускался медленно, держась за перила, как старик, которого ломит после долгого сна. На нём была та же серая футболка, что вчера, и чужие джинсы, подпоясанные верёвкой. Волосы торчали в разные стороны — рыжий одуванчик, переживший ураган, но не сдавшийся. Веснушки на бледном лице горели, как маленькие солнца, которые отказывались гаснуть, даже когда всё вокруг погружалось во тьму. Глаза были опухшими, красными — видимо, не спал он вовсе. — Доброе утро, — сказал он, зевая. — Доброе, — ответил Шеймус. — Кофе? — А у тебя есть молоко? — Молоко? — Шеймус поднял бровь. — Ты в пабе, сынок. Здесь пьют виски, пиво и иногда, для особых случаев, чай. Молоко — это в лавке через дорогу. Я в прошлый раз тебе свое налил, но оно уже скисло, наверное. — Тогда воды, — Финн спустился наконец, подошёл к стойке, сел на табурет рядом с Кираном. Киран видел, как он ёрзает, как пытается устроиться поудобнее, как пальцы его нервно барабанят по столешнице. Короткие, нервные удары.       Шеймус поставил перед ним стакан воды. Финн выпил залпом. — Как спал? — спросил Киран. — Не очень, — Финн пожал плечами. — Думал много. — О чём? — О разном. О жизни. О том, что будет, когда всё закончится. О том, куда я поеду, когда Макграта посадят или убьют. О том, есть ли жизнь после смерти и можно ли там курить, потому что Джимми без сигарет совсем скиснет. — И куда ты поедешь?       Финн посмотрел на Кирана долгим взглядом. В глазах его, в этих серо-голубых глазах, которые сейчас казались почти прозрачными, плескалось что-то такое, от чего у Кирана внутри всё сжалось. Не больно. А так, как будто что-то старое, ненужное, что мешало дышать, наконец отпустило. — Не знаю, — сказал он. — Может, вообще останусь здесь. Шеймус сказал, что ему нужен помощник. Кто-то, кто будет мыть полы и подавать виски, пока он будет сидеть и командовать. Может, поеду к Джимми, когда его выпишут.       Повисла тишина. Только швабра Шеймуса хлюпала по полу, только где-то на улице кричали чайки, только за стеной капала вода из крана, который забыли нормально закрыть. Монотонный звук, въедающийся в мозг.       Киран смотрел на Финна. На его руки, сжатые в кулаки. На шею, на которой билась жилка. На профиль: острый, почти злой, с кривым носом, с веснушками, которые в этом свете казались россыпью тёмного золота. — Ты хочешь что-то сказать? — спросил Киран.       Финн дёрнулся. Посмотрел на него, потом в сторону, потом снова на него. Как будто решал: сказать или нет, довериться или промолчать, как всегда. — Откуда ты знаешь? — Вижу.       Финн помолчал. Потом полез в карман джинсов. Долго шарил — сначала в одном, потом в другом, потом снова в первом. Вытащил что-то зажатое в кулаке. Протянул Кирану. — На, — сказал он. — Работают. Я старался.       Киран посмотрел на его ладонь.       На ней лежали часы.       «Омега». Старые, потёртые, с пожелтевшим циферблатом, на котором время застыло и снова пошло, с ремешком, истончившимся до паутины, но всё ещё держащимся. Те самые, что мать подарила на восемнадцатилетие, вручила с поцелуем и словами, которые стали комом в горле на всю жизнь. Те самые, что рыжий чертёнок спёр в пабе, когда Киран ввязался в драку.       Те самые, которые были сломаны.       Но сейчас стрелки шли.       Киран взял часы. Поднёс к уху. Тикали. Спокойно, размеренно, с тем особенным, механическим достоинством, которое бывает только у старых вещей, переживших не одну жизнь, не одну смерть, не одну разлуку. Тик-так. Тик-так. Маленькое, упрямое сердце, которое отказывалось останавливаться. — Там мастер на Томас-стрит помог, — сказал Финн. — Старый еврей. Джимми про него рассказывал. Ещё говорил, что он может починить любые часы, даже если от них остался только циферблат. Я боялся идти сначала, думал, что ты предупредил всех мастеров в городе. Но Джимми сказал, что этот никому ничего не рассказывает, потому что ему плевать на бандитов и полицию, он просто любит часы. И деньги. Я занял у Шеймуса. — И ты пошёл? — Пошёл. Он посмотрел, покрутил, понюхал даже, представляешь? Сказал, что механизм редкий, душевный. Что такие часы не ломаются просто так: они останавливаются, когда хотят, чтобы их хозяин задумался о чём-то важном. И что починить можно. И починил.       Киран смотрел на часы. На трещинку на стекле — её не было раньше, появилась, наверное, когда Финн уронил их в первый раз, когда выбегал из паба, сжимая в кулаке свою добычу. На потёртости на корпусе, которые стали заметнее, глубже, будто часы прожили ещё одну жизнь, пока были в чужих руках. На ремешок, который держался на честном слове, на старых швах и на какой-то, видимо, святой вере в то, что он не порвётся. — Стекло треснуло, — сказал Киран. — Ага, — Финн кивнул. — Это я, когда нёс, зацепился за перила на лестнице, и они выпали. Упали на бетонный пол, прямо у входа в подвал. Я думал, что всё, теперь точно не починить. Думал, что ты меня убьёшь, когда узнаешь. — В подвал? — Ну да. Я их прятал там. В коробке из-под обуви, за старыми ящиками, где никто не ходит.       Киран молчал. Смотрел на часы, на свои руки, на Финна. — Ты хотел их продать? — спросил Кэхилл. — Вначале. Когда украл. — Хотел, — Финн не стал отпираться. — Не смог. — Почему? — Не знаю, — Финн пожал плечами. — Просто не смог. Они как-то… неправильные для продажи. Слишком много в них всего. Слишком много тебя. Я бы их продал, а потом ты бы пришёл, и я бы смотрел на твоё лицо, и знал, что я мудак, который спёр у тебя единственную дорогую вещь. Единственное, что у тебя было от матери. И я бы не выдержал этого взгляда. — Ты и так мудак, Финн. — Знаю, — Финн усмехнулся. — Но хотя бы не такой большой мудак, как ты. Без обид.       Шеймус, который всё это время стоял за стойкой и делал вид, что не слушает, наконец не выдержал. — Я, блядь, сейчас расплачусь, — сказал старый бармен. — Такая трогательная сцена. Скоро сюда режиссёров из Голливуда надо звать, сериал снимать. «Любовь в Келте». Или «Дублинские страсти» или «Как я полюбил Скармана». Оскар нам обеспечен. — Шеймус, — рявкнули оба одновременно. — Молчу-молчу, — Шеймус поднял руки в примирительном жесте. — Я просто старый сентиментальный дурак. Пойду лучше налью себе виски. У меня, между прочим, тоже нервы. И сердце. И давление. И вообще, я вас двоих кормлю, пою, а вы…       Он отошёл к другому концу стойки, налил себе из початой бутылки, отхлебнул, поморщился. И замер, делая вид, что его здесь нет. Что он просто мебель. Что он не слышит ни слова.       Киран надел часы на запястье. Ремешок застегнулся на последнюю дырочку — истончился, вытянулся, но держал. Часы легли на место, как будто никогда и не уходили. Как будто все эти недели, все эти кражи, все эти признания, все эти удары и укусы были просто сном. Странным, тяжёлым сном. — Молодец, — сказал он.       Финн дёрнулся. Потом его губы дрогнули. Криво, устало, но это была улыбка. Та самая, которую Киран видел в тот первый раз, когда рыжий чертёнок с молочным коктейлем сел за соседний стул и начал рисовать. Улыбка, которая делала его похожим на обычного мальчишку, а не на вора, не на шпиона, не на крысу. — Обращайся, дядь.       Они сидели в тишине, и Шеймус за стойкой пил виски и делал вид, что не смотрит на них. А за окном моросил дождь. — Скарман, — позвал Финн. — М? — Киран поднял взгляд на Финна. — Будь осторожен сегодня. С курьером. С документами. С Макгратом. — Откуда ты знаешь про курьера? — Я слышал ваш разговор. — Подслушивал? — Ну и что? — Финн пожал плечами. — Я всегда подслушиваю. Это моя работа. Семь лет рефлексов. Ты думаешь, их так просто отключить? Я слышу всё, что говорят в радиусе ста метров. Даже если не хочу.       Киран усмехнулся. — Не волнуйся, рыжий. Я справлюсь. — Я и не волнуюсь, — Финн отвернулся. — Мне просто не нравится, когда кто-то уходит, и ты не знаешь, вернется этот кто-то или нет. — Я вернусь, — сказал Киран.       Финн посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул. — Ладно, — сказал рыжий. — Иди уже. А я пока Шеймусу помогу пол домыть. Он без меня не справится, старый. — Я не старый! — возмутился Шеймус. — Я в самом расцвете сил! У меня ещё вся жизнь впереди!       Киран поднялся. Снял часы с запястья, сунул в карман для сохранности. Он хотел сказать что-то ещё. Что-то важное. Что-то, что нельзя откладывать, потому что никогда не знаешь, будет ли завтра. Что-то о том, что он тоже боится. Или что он тоже не спит по ночам.       Но не сказал.       Просто кивнул, повернулся и вышел.       Дверь за ним закрылась, впустив на секунду порыв ветра с запахом реки и мокрого камня. Запах свободы. Запах опасности. Запах того, что нельзя потрогать, но можно почувствовать.       Финн остался сидеть у стойки.

🍀🍀🍀

Вечером того же дня.

      Киран стоял у тайника в доках и сжимал в руке конверт с последними документами. Бумаги шуршали, пахли типографской краской и пылью.       Он сунул конверт во внутренний карман куртки, рядом с часами, и пошёл к выходу. Шаги гулко отдавались от бетонных стен, где-то капала вода, где-то скрежетал металл.       Дождь всё ещё шёл.       Он всегда идёт в Ирландии.       Киран вышел из здания и увидел их.       Двадцать человек с автоматами.       Они ждали.

🍀🍀🍀

— Мать твою, Кир… — выдохнул Шеймус, отступая вглубь, и голос его, обычно хриплый и прокуренный, вдруг стал тонким, почти бабьим. Бита в его руке дрожала, но он не выпускал её, будто она была единственным, что удерживало его на ногах.       Киран переступил порог сам. Шаг, другой, третий. Раненная нога волочилась, оставляя на старых досках мокрый, тёмный след. Не только от дождевой воды. Красные пятна расползались по полу, впитывались в дерево, которое помнило кровь и похуже, но всегда молчало. — Закрой дверь, — сказал Киран, и голос его прозвучал глухо, будто из-под воды. — Запри.       Шеймус захлопнул дверь, задвинул засов. Потом, секунду поколебавшись, пододвинул тяжёлый дубовый стол, подпёр им створки. Бита звякнула о косяк, когда он ставил её в угол. — Помоги дойти до стойки.       Шеймус подхватил его под здоровую руку. Кожа на лице Кирана была белой, как мел, только под глазами залегли тёмные круги, да на губах запеклась кровь. Чёрные волосы, мокрые от дождя, прилипли ко лбу, падали на глаза, делая его похожим на привидение. На того, кто уже одной ногой на том свете, но не хочет уходить.       Он двигался, стиснув зубы, и каждый шаг отдавался хриплым, свистящим выдохом. Словно лёгкие работали на износ, словно каждое движение причиняло боль, которую невозможно терпеть, но он терпел. Потому что он — Скарман. Потому что он не умеет сдаваться.       До стойки было метров десять. Они шли целую вечность. — Садись, — Шеймус подтащил табурет, помог опуститься. Киран сел, привалился спиной к стойке. — Аптечку давай, — сказал Киран. — И ножницы. И чистые тряпки. И водку. Ту, что подороже.       Шеймус кивнул, метнулся в подсобку. Загремел ящиками, выругался, вернулся с большим красным пластиковым боксом и охапкой каких-то тряпок, которые, видимо, должны были сойти за стерильные. И, конечно же, с водкой. — Чем резать-то? — спросил он, вытирая пот со лба. — Ножницами штанину? Она ж к коже прилипла. Как отдирать-то? — Ножницами, — Киран сжал челюсть. — И отдирай, не жалей. Не до эстетики.       В этот момент лестница заскрипела.       Шеймус замер. Киран поднял голову. Глаза его, зелёные с золотыми крапинками, в полумраке паба казались почти чёрными: два омута, в которых тонул свет, в которых исчезали все надежды и страхи.       Финн.       Рыжий не бежал, как в прошлый раз, когда врезался в Кирана на полном ходу и вцепился зубами в губу. Спускался медленно, переставляя босые ноги со ступеньки на ступеньку, вжимаясь в стену, будто пытался стать её частью. Серая футболка болталась на худых плечах, джинсы, подпоясанные верёвкой, висели мешком. Волосы торчали в разные стороны, и в них запутался какой-то пух.       Видимо, разбудил шум.       На последней ступеньке О’Мара замер.       Киран сидел у стойки, бледный, как смерть, истекающий кровью, с глазами, которые смотрели сквозь Финна, сквозь стены, сквозь время. — Господи, пиздец, — выдохнул Финн. И голос его, обычно дерзкий, наглый, вдруг стал тихим, почти детским. — Господи, Киран…       Он никогда не называл его по имени. Всегда «дядь», «дядь Скарман», иногда «уёбок», чаще «мудак». Но не по имени. Имя было слишком личным. Слишком настоящим. Слишком близким к тому, что он прятал под маской наглости и вызова.       Но сейчас маска слетела. — Киран, — повторил он, подходя ближе. — Что, блять, случилось? — Финн, — Киран посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то (облегчение? боль? благодарность?) и снова погасло. — Иди наверх. — Нет. — Иди наверх! — Пошёл ты, — Финн подошёл вплотную, опустился на корточки перед ним, заглянул в лицо. — Я не пойду. Я останусь. Что мне делать? Чем помочь?       Киран хотел возразить. И не смог. Потому что сил не было. Потому что каждое слово давалось с трудом, а этот рыжий чертёнок смотрел на него так, будто от ответа зависела его жизнь. Будто если Киран сейчас скажет «уйди», он, Финн, умрёт на месте. И не от пули. — Шеймус, — сказал Киран, поворачиваясь к бармену. — Ножницы давай.       Шеймус протянул ножницы. Руки его дрожали. — Ты чего трясёшься? — спросил Киран, беря инструмент. — Я не трясусь, — ответил Шеймус. — У меня руки всегда трясутся. Это возраст. Артрит, понимаешь ли. И нервы. — Врёшь. — Вру, — согласился Шеймус. — Давай уже, режь, не тяни. Я сейчас в обморок грохнусь, и будешь ты без помощника.       Киран усмехнулся — криво, с привкусом крови на губах — и принялся разрезать штанину. Ножницы шли туго, ткань пропиталась кровью и прилипла к коже. Пришлось отдирать, и каждое движение отзывалось вспышкой боли в позвоночнике, в глазах темнело, но он терпел. Он всегда терпел. Это было его проклятие и его сила.       Финн смотрел.       Смотрел, как Киран режет штанину, как открывается рана: глубокая, с рваными краями, с чёрной дырой, из которой сочилась кровь. Смотрел, как Шеймус подаёт бинты, как Киран смачивает тряпку водкой и прижимает к ране. Шипит, сквозь зубы матерясь, но продолжает. — Помоги, — сказал Киран Финну. — Возьми бинт. Обмотай вокруг бедра. Плотно.       Финн взял бинт. Пальцы его не слушались, дрожали, но он заставил себя работать. Обмотал раз, другой, третий. Кровь пропитывала марлю. — Так? — Так, — Киран кивнул. — Теперь плечо.       Финн перевязал плечо. Аккуратно, почти нежно, боясь причинить лишнюю боль. Киран смотрел на его руки (худые, с графитовой пылью под ногтями, которая не отмывалась ничем) и думал о том, что эти руки рисовали его портрет. Сжимали карандаш. Сжимали край его футболки. Сжимали его самого, когда он не дал упасть на лестнице. Теперь эти руки в крови. В его крови. — Откуда они знали, где ты будешь? Кто знал о встрече? — спросил Финн, закрепляя бинт. — Кто-то продал, — ответил Киран спокойно, будто речь шла о погоде. — Кто-то из своих.       Шеймус, стоявший у стойки с тряпкой в руке, замер. Тряпка выпала из его пальцев, упала в лужу воды, но он даже не заметил. — Кто-то из своих, — повторил бармен. — Ты уверен? — Двадцать человек с автоматами, Шеймус. Они ждали меня у тайника. Это нихуя не совпадение. Меня кто-то слил. — Может, следили? — голос Шеймуса дрогнул. — Может, засекли тебя ещё раньше? — Может, — Киран повел здоровым плечом. — Но я бы заметил слежку. Я всегда замечаю.       Он посмотрел на Шеймуса долгим, тяжёлым взглядом. В глазах его, в этих зелёных глазах с золотыми крапинками, которые сейчас казались почти чёрными, было что-то такое, от чего у старого бармена внутри всё похолодело. — Ты знаешь, кто это мог быть? — спросил Шеймус, и голос его превратился в шёпот. — Знаю, — ответил Киран. — Но сейчас не об этом.       Он перевёл взгляд на Финна, который закончил перевязку и теперь стоял рядом, сжимая в руках окровавленные бинты. — Ты как? — спросил Киран. — Я? — Финн усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти жалкой. — Без дыр. А вот ты… — Жить буду.       Финн смотрел на Кирана. В глазах его, в этих серо-голубых глазах, плескалось что-то такое, от чего у Кирана внутри всё переворачивалось. Страх. Облегчение. Боль. И что-то ещё. То, что прятал за наглостью, за вызовом, за привычной маской.       А Киран смотрел на Финна. На веснушки, которые в свете единственной лампочки горели как маленькие солнца. На губы, разбитые, с запёкшейся кровью. На руки, сжимающие окровавленные бинты. На всю эту боль, которую он носил в себе семь лет и которую, казалось, не мог выплеснуть.       Шеймус за стойкой отвернулся, делая вид, что протирает стаканы. Но руки его тряслись, и стакан звенел о стакан, выдавая то, что он пытался скрыть. Он тихо кашлянул, сглотнул, провёл рукой по лицу, будто хотел стереть то, что там написано. — Шеймус, — позвал Киран. — Налей виски. — Тебе нельзя, у тебя рана, Кир… — Шеймус, налей.       Шеймус налил. Два стакана. Поставил перед Кираном и Финном. Финн взял свой, отпил, поморщился. Виски обжёг горло, разлился теплом в груди. Киран не пил. Просто держал стакан в руке, смотрел на янтарную жидкость и думал. — Ты знаешь, кто тебя продал, — констатировал Шеймус. — Знаю, — Киран поднял глаза. Посмотрел на Шеймуса в упор. В самую глубину. — И что ты сделаешь? — Ничего, — ответил Киран. — Пока. Сначала это, — он кивнул на раненную ногу. — Пуля ещё там. Я знаю человека, который сделает все как положено и не будет задавать вопросов. Но надо дождаться утра.       Шеймус кивнул. Отвернулся. Начал снова протирать стаканы. Движения его были механическими, бездумными — старый ритуал, который помогал ему сохранять спокойствие, когда внутри всё кипело.       Финн переводил взгляд с одного на другого, не понимая, о чём они говорят, но чувствуя, что между ними происходит что-то важное. — Киран, — позвал рыжий. — Кто это был? Кто тебя подставил?       Киран посмотрел на него. Долго. Так долго, что Финн начал задыхаться от этого взгляда. В нём было столько всего: и боль, и усталость, и что-то ещё, что Финн не мог прочитать. — Неважно, — ответил наконец Кэхилл. — Важно то, что я жив. И что ты здесь. — А куда я денусь? — Финн усмехнулся. — У меня даже своего угла нет.       Киран хотел ответить. Не успел.       Потому что раздались шаги. Много шагов. Тяжёлых, уверенных, с хлюпаньем воды под подошвами. Они шли к пабу. Не прятались, не пытались казаться незаметными. Они знали, что их ждут. Или думали, что знают.       Финн побледнел ещё сильнее. Шеймус выронил стакан, и тот разбился вдребезги, разлетевшись осколками по полу. Звон стекла прозвучал как выстрел — предупреждение о том, что время истекло.       Киран медленно, очень медленно поднялся с табурета, опираясь на стойку здоровой рукой. Нога болела так, что в глазах темнело, но он заставил себя встать. Потому что он — Скарман. Потому что он не умеет сидеть, когда враги рядом. — Свет туши, — сказал он Шеймусу. — И молчи.       Шеймус метнулся к выключателю. Темнота накрыла паб, густая, маслянистая, и остался только свет с улицы.       Киран вытащил пистолет.       «Глок-17». Семь патронов. Всего семь. — Финн, — сказал он шёпотом. — Наверх. Быстро. И не высовывайся. — Нет. — Финн! — Нет! — Финн подошёл ближе, встал рядом. — Я остаюсь. Ты ранен. Я не дам тебе одному… — Ты мне поможешь, если будешь наверху, — перебил Киран. — Если я не поднимусь через десять минут, звони моей матери. Номер в телефоне, — он вытащил телефон из заднего кармана, сунул в руки Финна. — Скажешь: «Сильвия, ваш сын в «Келте», он ранен, приезжайте». Понял?       Финн смотрел на него. В темноте его глаз было не разглядеть, но Киран чувствовал его взгляд: тяжёлый, тёплый, почти осязаемый. В нём было столько боли и страха, что у Кирана внутри всё сжалось. — Понял, — сказал наконец Финн.       И пошёл к лестнице.       Босые ступни ступали бесшумно, но Киран слышал каждый шаг. Каждый скрип половиц. Каждый вздох. — Киран, — раздалось уже с лестницы. — Что? — Не сдохни.       Киран усмехнулся в темноту. — Постараюсь.       Финн исчез наверху.       В пабе остались только Шеймус, Киран и тишина. Та самая, в которой слышно, как стучит сердце. Как капает вода из крана. Как за дверью, снаружи, тяжело дышат те, кто пришёл забирать долги. — Шеймус, — позвал Киран. — М? — Ты знал, что они придут?       Шеймус молчал. Долго. Секунда, две, десять. Киран уже решил, что он не ответит. Что он просто исчезнет в этой темноте, растворится, как будто его никогда и не было. — Знал, — ответил наконец Шеймус. И вздохнул. В темноте его лицо было не разглядеть, но Киран знал, что там, в этой темноте, происходит что-то страшное. Что-то, что старый бармен прятал годами. Что-то, что теперь вырвалось наружу. — Киран… — начал Шеймус. — Не сейчас, — перебил Кэхилл. — Потом. Если выживем.       Он перезарядил пистолет. Щелчок затвора прозвучал как выстрел.       Шаги за окном затихли.       Они были уже у двери.