The winner(?)

      Изабо помнила, как познакомилась с Ильей. Она тогда была маленькой, в ней не было еще ни капли того артистизма, которым она покорила тысячи зрителей, в ней не было этой грации. Все считали ее милой, не более. Она была на два года его младше, но цеплялась за любую возможность покататься с ним и другими взрослыми ребятами, старалась ходить с Алисой Лью и бегала за Малининым хвостиком. Хлопала своими красивыми серо-зелеными глазами и краснела, когда Илья приобнимал ее на общих фотках. Всегда краснела. И всегда смотрела из-под длинных ресниц.       Потом она выросла. Стала более уверенной в себе, научилась быть собой и стала... стала той самой Изабо Левито. Стала кататься женственно, грациозно, стала проживать свои программы на льду, стала «умницей» в кругу своих товарищей по несчастью, как выражались тренеры. Ее отношение к Илье никак не менялось никогда. Ее большие светлые глаза все так же блестели, когда Малинин был неподалеку, она все так же старалась ходить рядом, старалась ловить его улыбки и улыбаться в ответ. А Илья… а что Илья? Он стал популярным, он стал секс-символом, которого хотят миллионы. Он громко смеялся с девушками, подходившими взять у него автограф, зависал в игрушках в компьютере вместе с Алисой Лью, вел стримы. Прыгнул четверной аксель, обрел мировую известность. До простой, да, красивой, но простой девчонки Изабо ему и дела не было.       А потом они сдружились. Сдружились компанией, периодически созванивались в групповых звонках, ходили гулять вместе на сборах. А у Левито глаза все так же сияли. И она сияла. И это заметила Эмбер. Подошла и спросила в лоб, мол, красавица, что за дела такие происходят. Ну а фигуристка, расстроенная отсутствием внимания к ее персоне со стороны раскрепощенного Ильи Малинина расплакалась на плече у подруги. Узнав, что у Ильи появилась девушка, Изабо была готова впасть в депрессию и никогда из нее не выходить, а когда через три года они расстались, была самой счастливой на свете и щебетала радостно Гленн в трубку о том, какая она окрыленная. Эмбер лишь качала головой и вздыхала по ту сторону телефона.       Глазки снова заблестели, как только они встретились на новых соревнованиях, Илья был более менее в норме после прекращения отношений, Изабо была рядом. И Лью была рядом. Они были рядом с Малининым, который яростно утверждал, что он в порядке. Потом поздравил Левито с первым местом, обняв ее прямо после награждения. Девушка была готова с головой прыгнуть в этот омут чувств любви, Амура и счастья. Тот день она запомнила на всю свою жизнь, навсегда запечатав его в своем горячем сердце. Гленн лишь кидала встревоженные, но радостные взгляды в сторону подруги. А потом узнал Наумов. Эмбер не сдержалась и рассказала. Изабо злилась, ругалась, но когда Максим узнал, то стало попроще: он их всегда пытался ставить рядышком, невзначай оставлял друга с ней наедине, а как-то совершенно неожиданно и «случайно» скинул ей любимые темы для разговора с Ильей. Изабо была счастлива.       И на Олимпиаде была счастлива. До восьмого места Малинина, его потерянного взгляда, его мечущихся из стороны в сторону глаз и неловких движений рук. Его ладоней, закрывающих лицо. Его нервных покусываний губ в КиК’е. Девушка всеми силами хотела ему помочь: писала, звонила, старалась увидеться в Олимпийской деревне, но того будто бы и след простыл до ее короткой программы! Она видела его по утрам в столовой вместе с Алисой Лью, но, как только хотела подойти, он сразу исчезал в толпе спортсменов. После Олимпиады Илья стал вообще сам не свой. Алиса отвечала, что он просто вымотался, ему нужно прийти в форму, но Левито знала этот взгляд: это был ее взгляд! Злой, расстроенный, абсолютно убитый и несчастный. Тот взгляд, который девушка гордо носила три года, пока Илья встречался с Анной Сретенски. Вопрос был только в том, что случилось тогда, после Олимпиады, после произвольной? Почему Малинин последнюю неделю ходил более менее нормальный, даже счастливый, постоянно искал кого-то взглядом (это девушка поняла после долгих раздумий и анализа всех моментов, связанных с Ильей), улыбался и был в принципе не очень убит?       Зато по приезде в родную Вирджинию… нет, девушка не могла об этом думать. Что-то случилось, она знает точно. Она помнит его тяжелый взгляд на Чемпионате Мира, она помнит его агрессивные прыжки, она помнит его вид на пьедестале, помнит смущенные ответы про поездку в Россию. А потом он правда поехал. А потом она смотрела его трансляцию, мечтательно хлопая глазами и вздыхая на его улыбку. Дрыгала ножками и в пол-уха слушала причитания Эмбер по телефону. «Влюбленных не судят», — повторяла постоянно она на русском, возводя мечтательно глаза к небу, которое было цвета глаз ее первой любви. Долгой любви. Или это глаза его были как небо, девушка не знает. Ей нет разницы. А сейчас разница очень большая — Эмбер, сучка, (слово-то какое, обычно Левито не употребляла такое вслух), подстроила все так, чтобы Изабо призналась-таки Малинину в чувствах. Спустя столько лет.       Специально для храбрости дала ей алкоголя, но это не помогало: руки тряслись, а ноги были ватными, сердце заходилось в невероятно галопе, который вот-вот и выбил бы грудную клетку напрочь. Глубоко вздохнув, она шагнула вслед за Ильей в темную комнату, закрыв дверь. Темнота резала глаза. Резала душу. Резала ее уверенность. Резала ее жизнь.

***

— Давай я чуть света включу, хорошо? — улыбнулся ей фигурист.       Девушка покачала отрицательно головой. Она была уверена, что Илья ее увидел. Он пожал плечами, сел на кресло у стены и все-таки включил экран телефона, перевернув его на стеклянный столик рядом.       Левито думала, что грохнется в обморок прямо на месте. К горлу подступила тошнота вперемешку с чем-то очень страшным. Она так и стояла у двери, опустив голову и сцепив тоненькие руки в замочек. Вмиг показалось, что она такая маленькая, а все вокруг огромное. В ушах зашумело. Малинин задумчиво смотрел в приоткрытое окно на ночную Вирджинию. Изабо подошла к стоявшему стулу, села и подняла на Илью взгляд. Господи, какой он был красивый, статный, умный, какой он родной, живой. За что он такой талантливый достался этому миру, этой планете? Как же красиво в его волосах игрался свет от экрана телефона, отсвечивающего от прозрачного стола, как же красиво в его глазах отражался блик фонарей с улицы. У них пять минут. Она скажет. Скажет или будет дальше мучиться неизвестностью. — Илья, — тихо позвала девушка, сжимая край джинсовой юбки. Она думала, что умрет на месте. — А? — Илья, я... — сердце забилось о грудную клетку, отдавалось где-то в ушах ритуальным стуком барабанов, предвещающих ее кончину. Ее смерть. Она умрет прямо сейчас, она струсит. — Изабо, что случилось?       Девушка не смела отвести взгляд от упавших на лицо светлых кудрей. Она видела его голубые глаза, искрившееся свободой, нетрезвой легкостью и чем-то еще таким родным, таким... — Илья, i love you, — вырвалось у нее на английском. От страха. Она побелела, наверное, перестала дышать. Застыла, как статуя. Господи, боже мой, почему она вообще здесь?       Малинин молча смотрел на Левито. Молча. Моргнул раз, моргнул два. — Что? — Я не смогу повторить это еще раз, — тихо сказала девушка севшим голосом. Она задышала. Ей все еще было плохо. Костяшки пальцев, сжимающих край юбки, побелели. Фигуристка сглотнула. — Изабо, я.. — Илья отвел взгляд, — я не знаю, what to tell you. — Я почти шесть лет, — она запнулась, — тебя люблю.       Слово такое… люблю. Люблю… Илья помнил, что оно значило. Он любил Петра, он смотрел на него так, будто бы был готов отдать свою жизнь, свою душу. И сейчас ему признавались в том, что готовы сделать то же самое для него. Не Гуменник. А та, кого он считал чуть ли не своей сестрой, та, кто улыбалась ему в самые трудные дни и поддерживала на пару с Алисой, та, кто…Любила его? Изабо? — Изабо, стой, — выдохнул Малинин, — стой. Ты, — он посмотрел на девушку, — ты замечательная. Правда. Ты красивая, умная, добрая и невероятно милая, но ты для меня как… Как младшая сестра.       В этот момент Малинин, казалось, увидел в больших блестящих глазах свое отражение. Они смотрели на него с такой болью и горечью, с таким отчаянием, плескавшимся где-то на уровне души и смешивающимся глубоко внутри с обламывающейся надеждой. Надеждой, которая, похоже, держала Изабо на плаву. Она прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Закрыла лицо руками, покачала головой, отняла ладони от горящих щек. — Нет, подожди, дело не в тебе, — замешкался Малинин, вставая со стула, — я просто… я другого человека люблю. Давно. We've been dating for a long time…       У Левито внутри будто все оборвалось. Она не знала, что сказать, что сделать. Мыслей стало мало. Они все пропали. Вмиг стало как-то очень плохо. Она не заметила, как из глаз покатились хрустальные слезы, вымывавшие ее любовь из раненого сердца. Девушка знала, что не вымоют. Знала, что она не сможет в одночасье разлюбить того, кто был к ней так добр, того, кого она так любила и так сильно боготворила столько лет.       Илья был в ступоре. Он не знал, как объяснить расстроенной фигуристке, что дело совсем не в ней, совсем не в ее чувствах, а в нем самом. Что он любит… другого. Он уже это сказал. Но как бы он сам отреагировал, если бы ему Гуменник, например, решил бы сказать, что он любит явно не Малинина. Ну, Илья бы умер, наверное. Что чувствовал Петр, когда Илья говорил, что все их… чувства, на тот момент еще только зарождающиеся, были «ошибкой». Фигуриста передернуло. Он зажмурился, досчитал до пяти, снова открыл глаза и вздохнул. Изабо все так же плакала, стараясь стереть слезы. — Hey, Isabeau, — на английском его голос звучал в разы мягче, — погоди, — девушка подняла на него взгляд, — I… it's not about you. Совсем не в тебе, послушай, я знаю, что ты чувствуешь, но ты обязательно встретишь человека, who will love you as much as you love him. Прости. — Тебе не за что извиняться, — отвела глаза в сторону Левито, вытерев тыльной стороной ладони мокрую от слез щеку, — я сама… виновата. — Ты ни в чем не виновата, что за глупости, — Малинин встал и подошел к ней, пытаясь подобрать слова. Не получилось.       Изабо, видимо, настолько разнервничалась, расчувствовалась и была просто на грани, что подскочила со стула и обняла Илью, хватаясь за него, как за спасательный круг. Он не оттолкнул ее, нет. Совсем нет. Он обнял ее в ответ, аккуратно положив руки ей на спину. Он знал, что она чувствует, знал, что она сейчас подавлена. И его гложила совесть. Он ощущал тяжесть своих слов, сказанных когда-то Гуменнику. Чувствовал, как намокает плечо от чужих слез. Как раз в этот момент кто-то аккуратно постучал. Стук разбил всхлипывания дрожащей от переизбытка чувств девушки. Илья повернул голову на дверь.

***

      Они ушли. Ладно, славно. Ничего же не случится за эти пять минут? Всего пять. Отчаянных минут. Петру казалось, что он умрет.       Лента в инстаграме казалась далекой, все новости пробегали мимо Гуменника, оставаясь где-то на периферии сознания. Сейчас в голове набатом стучало одно: Они там. Она его любит. Они там вдвоем. Что ж, ладно. Краем уха Петр услышал свое имя, вынырнул из потока бредового сознания, который вихрем крутился в его голове, и посмотрел на Наумова, который уже минуту, скорее всего, дозывался до него. — Вот, теперь верю, — хмыкнул он, — будешь с нами в старую добрую «правду или действие»? — Давайте, — отложил телефон Гуменник, сталкиваясь с напуганными глазами Алисы Лью. Так. Это явно не к добру, этот вот ее взгляд. Потом разберутся. — Ну что, давай с тебя и начнем, — пожал плечами Максим, — правда или действие? — Правда. — Oh, guys, let's switch to English a little, — раздраженно выдохнула Гленн, отпивая остатки текилы из стакана Наумова. — Okay, — кивнул Гуменник, — The truth. — Are you dating someone?       Что за вопросы такие сразу пошли. Фу, сука, окей, он ответит, так и быть. Или не отвечать? А если он ответит, что встречается, и из комнаты выйдут Изабо с Ильей под ручку? Нет, ну это уже совсем какой-то бред. — Yes. — Wow, — присвистнула Эмбер, — Well, wow. That's interesting. — Why, I'm a human too, — хмыкнул Петр, — I can't date anyone in your opinion? — Yes, you can, no, it’s just surprising, — заключил Максим, — Come on, ask someone. — Amber, — он повернул голову в сторону фигуристки, — Truth or dare? — The truth. — Is Isabeau in love with Malinin?       Ну что, с козырей, так с козырей. Какие варианты. Надо узнать, правдивы ли его наблюдения и насколько возможен вариант того, что сейчас в той темной комнате на пятиминутке происходит что-то не божеское явно. — Okay, — вскинула брови Гленн, — Well, let's say. Everyone in this room knows that yes. — Obviously, — просто пожал плечами Петр. Сука. И что они там делают? Целуются, да? Изабо красивая, Изабо правда очень красивая, она мягкая, артистичная и плавная. И Илья ее… — And what did you ask then? — вырвала из оцепенения Гуменника Эмбер. — It was curious to confirm my guesses.       Дальше за игрой Гуменник минуты две точно не следил. Он вообще ни за чем, кроме своей цепочки мыслей в голове, не следил на данный момент. Так-так-так. Изабо любит Малинина. Судя по всему, очень давно, учитывая реакцию Гленн на его вопрос. Алиса Лью ничего не сказала, сделав вид, что ее вообще в разговоре нет. Она, естественно, знала. Конечно, она знала! Эмбер и Максим тоже. Значит, им всем очень хочется, чтобы ребята были вместе.       И что это за странное мерзкое чувство, ворочающееся в животе и не дающее нормально дышать? Чувство, что поднимается из глубины его невысказанных и подавленных эмоций и слов, которые застряли где-то в горле черным комом. Чувство, которое глушит безвозмездную и безусловную любовь, отводя ее на задний план. Что это? Это разве было с Петей всегда? Каждый день? Он же не испытывал такого мерзкого, пронзительного чувства, не испытывал такого идиотского тошнотворного головокружения. В голове всплыла только одна мысль, бьющаяся о стенки черепа: Мой. Илья — мой.       Гуменник дернулся. Что это было сейчас? Сколько прошло времени с тех пор, как Малинин и Изабо покинули эту комнату с теплым светом и грохотом отдаленной от них музыки на первом этаже? — For how long have they been there? — Oh? — оторвалась от обсуждения своего задания в игре Алиса, — More than five minutes. Let's get them back. I'll go... — No, — отрезал фигурист, вставая с пола, — Sit down. I'm going. Just in case.       Алиса Лью сжала губы и, нахмурившись, посмотрела на Петра. Вот за что ей все это досталось, думалось девушке, пока она прожигала взглядом спину Гуменнику, открывшего дверь и удаляющегося в глубь темного коридора. Господи, хоть бы Илья не накуралесил… он же мог.

***

      Казалось, что Петр слышал свои собственные шаги. Скрипучие, долгие, медленные. Он даже не мог идти быстро, мучая себя томительным ожиданием. А ведь он даже не спросил, в какой они комнате… но ноги сами привели его к нужной двери. Гуменник просто понял, что они там. Аккуратно постучав, он открыл дверь и, наверное, где-то глубоко внутри умер.       Илья, его Илья, стоял и обнимал прижимающуюся к нему девушку. Она что, плакала? «Что за хуйня тут происходит блять?» — хотел спросил Петр, но передумал. Вместо этого он молча понаблюдал за тем, как Малинин прямо-таки отскакивает от нее, держа ее за плечи и в темноте пытаясь понять, кто зашел. Понял. — Вы долго, меня попросили зайти, посмотреть, все ли нормально, — моргнул Гуменник, ровным голосом говоря эту фразу. Абсолютно спокойно он разворачивается и выходит, закрывая дверь. В голове стоит картинка обнимающихся Ильи и Левито. Еб твою мать. Что это такое. Что это такое? Что это, блять, такое?       Комната встретила его оживленным гомоном. Алиса обернулась на Петра и почему-то посерела. — Well, what are they doing there? — решила она невзначай спросить у фигуриста. — Hugging.       Его выражение лица ярко контрастировало с бурной реакцией Эмбер и Максима, которые, видимо, были невероятно счастливы. Ну что, совет да любовь, счастья, долгих, сука, лет жизни, здоровых красивых детишек, пышной свадьбы и скатертью дорога. А в эту же минуту в комнату зашел переполошенный Малинин, явно встревоженный тем, что сейчас, возможно, его убьют, посадят на кол, кинут со второго этажа и просто — расстанутся, потому что именно так это слово ощущалось в моменте. Гленн заулюлюкала, а Максим встал и похлопал товарища по плечу. — Да что вы тут за цирк устроили? — раздраженно сбросил руку с плеча Малинин. — Amber, Isabeau asks for you. Fuck off, Naumov. — Why are you so angry? — не понимая, что происходит, явно недоумевал фигурист. — So, — встала Алиса, — Max, let's go downstairs, we'll get some more tequila. We'll need it, I think.       Гленн, нахмурившись, быстро вышла из комнаты. Алиса буквально утащила за собой Наумова, оставив Малинина и Петра в одной комнате. Гуменник молчал. Илья тоже молчал. — Слушай, это не то, что ты там мог подумать… — Все в норме.       Малинин думал, что его сейчас о стенку размажут, а Петя спокойненько листал ленту себе в соцсетях и в ус не дул! — Я такси вызвал, поеду на квартиру, — встал с пола Петр, взъерошил волосы и положил телефон в задний карман джинс. — Я с тобой! — кинулся было Илья, но Гуменник остановил его. — Не надо, — покачал он головой, прожигая глазами. Ну все, пиздец. Пиши пропало. — No, it’s necessary, — Илья выдержал этот взгляд, сказал, что метнется за курткой и будет через две минуты.

***

      В такси ехали молча. Илья пытался пару раз взять Петра за руку, но тщетно: тот просто убирал теплую ладонь и смотрел в окно на ночную Вирджинию, горящую разными огнями. Малинина потихоньку накрывала паника. Почему он такой не такой? Что происходит, что с этим делать, как из этого быстренько вылезти и не залезать обратно?..       Зашли тоже молча. Прошло минут десять их возвращения домой, а Петр молчал. Не переодеваясь сел на диван и в темноте продолжил писать что-то в телефоне. Первым взорвался Илья, который сел рядом и не получил никакой реакции. — Нет, так не пойдет! — воскликнул он, — What is this anyway? At least say a word! That we're breaking up, that you're offended, well, at least something! — А мы расстаемся? Я уже что-то пропустил? Не знал, что ты сошелся с Изабо Левито, — не отрывая взгляд от экрана, проговорил Гуменник. — Да господи, нет! Я не… — Малинин раздраженно выдохнул, — мне ее жаль стало! Она призналась мне в любви, а я не ответил ей взаимностью, она расплакалась, ну я ее обнял по-дружески. Больше ничего! Ты думал, мы потрахаться успели?       Петр молчал. Своим непроницаемым спокойствием он начинал порядком бесить. И сильно. Не так себе Илья представлял их времяпрепровождение. — Ты хоть скажи мне что-нибудь! — взмолился Илья, уже готовый лезть хоть на стену, хоть куда. — Сядь. — I'm already sitting! — На пол. На колени.       Фигурист вскинул брови, скосил глаза. Гуменник все также не отрываясь смотрел в телефон. Малинин спорить не стал — нечего его бесить, когда можно отхватить по шапке еще сильнее. На коленях перед Петром он оказался довольно быстро. Он поднял взгляд на Петра, который, наконец отложил телефон, сложил руки на груди и поймал взгляд голубых глаз, наливавшихся похотью.       Петр наклонился, взял Илью за подбородок. Посмотрел в глаза. Малинин было потянулся за поцелуем, но Гуменник отвел голову в сторону. — Ты мне хочешь сказать, что я тебя поцеловать должен? — выдохнул он ему в губы. — А почему бы и нет? — попытался склонить голову на бок Малинин, но ему не дали. — Ну чего ты хочешь? — Как думаешь сам?       Илья хитро улыбнулся. Ну раз так, значит так. Какие вопросы? Петр в ответ отпустил его и откинулся на диван. Смерил взглядом Малинина, который расстегнул ширинку синих джинс, не отрывая взгляда от лица Гуменника. Злые карие глаза напротив собственнически прожигали его насквозь. От этого Илья почувствовал странное шевеление внизу живота.       Малинин умел. И Петр знал, что он умел. Знал, как похабно Илья мог смотреть и брать в рот, знал, как может сделать Гуменнику приятно. А сегодня сделал как-то очень плохо: фигурист даже вспоминать не хочет, что было в его голове, когда он зашел в комнату. Он вообще думать об этом не хочет. Никак. И не будет. Потому что сейчас голубые глаза смотрели прямо в душу. Член упирался куда-то в горло, а спутанные светлые волосы ниспадали Илье на лицо.       А Малинин был доволен. Он делал это медленно, растягивая удовольствие, получая его сам. Видя, как агрессивный взгляд напротив сменяется чем-то более тяжелым и приятным, Илья был готов застонать в голос.       Член во рту налился и потяжелел. Илья отодвинулся, выпустил его изо рта, оставив на языке головку, придерживая ствол ладонью. Петр рвано выдохнул и откинул голову на подушки. Есть. Малинин ухмыльнулся, похвалил себя за успехи. Ну, что еще сказать — он умница! Просто чудо, а не человек! Так быстро сразить Гуменника надо было еще постараться, а Малинин умел стараться. Даже, можно сказать, хотел стараться и делал это с огромной радостью. Поэтому почувствовав ладонь у себя на макушке, приятно больно тянущую за волосы, Илья был готов взвыть от счастья: Петр обижался, но не сильно, раз решил впутаться пальцами в его волосы, направлять и задавать темп.       Малинин чуть ли не задыхался, пока Петр откровенно трахал его рот быстрыми движениями. В уголках глаз выступили слезы, пальцы вцепились в бедра — останутся синяки, но Илье было плевать, потому что Гуменнику явно было все равно. Он вбивался Малинину в горло быстрыми толчками, даже не пытаясь оттянуть его назад, когда достиг оглушительного оргазма, сопровождаемого громким стоном.       Илья понять не успел, как он оказался прижатым к дивану спиной, жарко целуя Петра и прижимая того за затылок, чтобы никогда не отпускать. Он вцепился в него, открывая покусанную шею, которую Гуменник покрывал поцелуями, пытаясь оставить как можно больше красных пятен, чтобы все видели, что Малинин занят. Что он только его. И когда трахал его размашистыми толчками, выбивая громкие стоны, потому что, цитата: «Пусть каждая девушка в округе знает, что ты занят, понял?», и когда рвано дышал в унисон, ловя своими губами чужие губы, Петр говорил: — Ты — мой, Илья, — пытался что-то донести он до млеющего от власти над ним фигуриста, — ты слышишь?       А Илья все слышал. Илья слышал, извивался под горячими ладонями, а потом отчаянно всхлипнул, когда резко почувствовал пустоту внутри себя. — Перевернись, — последовала команда, и Малинин перевернулся на живот.       Его голову лицом вдавили в лежащие квадратные подушки, пока Илья пытался цепляться за синюю бархатную обивку и вспомнить свое имя. Получалось плохо, потому что вылетало из уст только помятое: “Peter”, “My God”, «Твой».       Именно. Илья был его и точка. Только его. И ничьим он больше не был. Эти голубые глаза могли с безусловной любовью смотреть только на Гуменника, эти волосы могли разметаться только на его подушке, этот рот мог вылизывать только Петр, эти губы целовать мог тоже только он. И больше никто. Перед глазами у Ильи заметались звезды. Он с криком кончил, даже не прикоснувшись к себе. Спустя пару толчков второй оргазм настиг и Гуменника, который, поддерживая Илью за живот, целовал его сильную спину.       Уже лежа на кровати, разомлевшие, после душа, в чистой одежде с вымытым диваном, Илья поднялся на локтях и посмотрел в глаза Петру. — Что? — спросил Гуменник, потеряв долю тепла у себя на груди. — Дай паспорт. — Зачем тебе мой паспорт, — вскинул брови Петр, — давай завтра уже, хотя я не знаю, заче… — Ну тебе сложно?       Тем не менее, под вздох Гуменника, которому пришлось покинуть нагретую постель, он дал Илье свой паспорт, а тот, вооружившись карандашом, найдя нужную страницу «Семейное положение», поставил свою роспись. Петр даже моргнуть не успел. — Ты что, совсем с ума сошел? А как я буду на паспортном контроле стоять? — Ну я ж карандашиком. — Ручкой надо было, балбес, — хлопнул паспортом по лбу его Петр и с улыбкой лег обратно в кровать. — Peter, — начал Илья, — Петь… прости. — За что? — не понял Гуменник, пытаясь укрыть одеялом и себя, и Малинина. — За те слова в Олимпийской деревне. I'm sorry. Прости.       Петр застыл. — Это уже не важно, — отмахнулся он, хотя в душе что-то трепетнулось. — Важно, — вздохнул Илья, устраивая голову у Гуменника на груди. — Петь, — позвал он. Дождавшись короткого звука «а», Малинин, набрав в грудь воздуха, сказал, — я тебя люблю.       И одному только богу известно, чего стоили эти слова Малинину на русском. Чего стоило просто сказать эту фразу, от которой Петру даже стало стыдно за свою тупую ревность.