The winner(?)

      Гуменник проснулся от того, что что-то было не так. Что-то было не так и все. Он открыл глаза, встретившись с темнотой комнаты. Рядом лежал тяжело дышащий Илья, который обычно обнимал Петра поперек груди и забирал все тепло себе, греясь от одеяла, тыкаясь холодным носом куда-то в шею. Сейчас Малинин лежал на спине, закрыв лицо руками. Он явно не спал. А по биологическим сбитым часам было меньше полпятого точно. — Ты не спишь, — тихо констатировал Петр. — Oh my God, — Малинин вздрогнул всем телом и, отнимая руки от лица, повернул голову на сонного Гуменника, потирающего глаза, — а ты почему не спишь? — Потому что ты. — Sleep, it's still early, — хрипло сказал Илья, отворачиваясь. — Я не могу, — вздохнул Петр, — ты не спишь, я не могу уснуть. Что случилось?       Илья молчал. Потом он резко сел на кровати, посмотрел на Гуменника. Тот был прекрасен: сонный, с немного заспанными глазами. Он смотрел вопросительным взглядом из-под черных ресниц. Его волосы разметались по подушке, футболка чуть задралась. Малинин покачал головой и отвернулся. — Peter, — казалось, что этим словом он разрезал тишину, которую так сильно хотелось сохранить хотя бы сейчас, — скажи мне... Do you... Ты любишь меня?       Странный вопрос, учитывая обстоятельства их отношений. Сумасшедшая неделя после Олимпийских игр, разрыв, просто сдуревший приезд сдуревшего Ильи в Питер, поцелуй, который доказал, что они чувствуют друг к другу что-то большее, чем просто влечение, обоюдное признание, начало отношений, совместная жизнь, общение на расстоянии, и вот они сейчас там, где были. Там, где есть. Лежат в одной постели, живут в одной квартире, обнимаются, когда им это хочется, целуются, когда они хотят. А сегодня вечером Малинин чуть не просрал все. Чуть не просрал каждую эту мелочь, из которой складывалась его жизнь, его душа и его счастье, длившееся уже так долго. — Почему ты спрашиваешь? — I mean… — Илья закусил губу до крови, — ты бы... fuck, — ладони закрыли его лицо, которое выражало невероятное сомнение в себе, в этой жизни, в этом выборе, да во всем, — ты бы не бросил меня, right?       Наверное, у Гуменника остановилось сердце. Что за дичь он несет? С чего бы его ему бросать, что за бред? — Чего? — только и смог выдавить он. — Нет просто… — Малинин набрал в грудь воздуха, — I just dreamed that you left me when you saw me hugging Isabeau. Ты даже слушать не стал мои оправдания, more precisely, not excuses, in general, you didn't listen to my words, ты просто ушел, а я не смог тебя обнять, kiss, because you just left. И я просто вечером сегодня думал, что ты бросишь меня, because you were silent, I didn't even know what to tell you, and if you left me, I would die, because I don't know how to live without you at all and what to do, and I couldn't even explain myself in my dream.       Он выдал это на одном дыхании, снова затихая и опуская голову. У Петра пропал дар речи на секунду. Ну в эту секунду в его голове пронеслись все мысли, а в особенности этот монолог. Он понял не все: когда Илья нервничал, он тараторил, мешая два языка. Но то, что Гуменник понял, его немного ужаснуло. Во-первых — Малинин допустил мысль о том, что Петр может его бросить, что вообще само по себе являлось бредом. Во-вторых — … — Ты испугался, потому что я молчал и ничего не говорил?       Малинин кивнул. — И тебе приснилось, что ты не смог со мной поговорить? Не смог ничего сказать, потому что я… — Петр прикрыл глаза, — бросил тебя?       Снова кивок. Гуменнику стало плохо. — You wanted to, didn't you? When you came into the room. Did you want to? — Нет, — отрезал Петр. Жестко, решительно. Он не мог, он не смог бы просто взять и уйти, это невозможно, — я тебя люблю, — он сел на кровати, — как я буду? Я разозлился, да, это правда, — кивнул он, — я был обескуражен. Но бросать тебя из-за этого? Нет, это бред. Илья, — позвал он фигуриста и дождался, пока тот повернет на него голову, — Илья, ты…       Гуменник не знал, что сказать. Было так много слов, что они просто застряли внутри, распирая грудную клетку. Он не придумал ничего лучше, чем взять холодную, почти ледяную руку Малинина и приложить ее ладонью к месту, где билось сердце. Сердце Петра. Оно заходилось галопом, когда Гуменник смотрел в небесно-голубые глаза, оно делало виражи, когда Илья целовал, целовал его, оно тарабанило ребра, когда фигурист выстанывал его имя, когда обнимал, когда просто находился рядом. Оно билось только ради Малинина. И сейчас Илья смотрел в его глаза, смотрел и не верил, что его кошмар, его сон — это все чушь. Это не правда. Не реальность, в которой каждый вздох Гуменника был сделан только ради Ильи. Как минимум, с Олимпиады точно. — Оно твое, — сказал Петр, — слышишь?       Илья слышал. Он слышал, он видел, чувствовал сквозь теплую футболку биение чужого сердца. Хотя оно уже не было чужим давно. Малинин, не выдержав, приблизился к Гуменнику и, отняв руку от его груди, прижался всем телом, путая пальцы в темных волосах, целуя так отчаянно, так с любовью, что у Петра потемнело в глазах. Тот прижал к себе крепче, обнимая, пытаясь дышать, хотя бы стараться дышать, хотя бы сделать вздох, но Илья выбивал из него их, не давая передышку и целуя, целуя, целуя лицо, щеки, скулы, линию челюсти, возвращаясь снова к губам. У Гуменника сносило крышу. У него от Ильи в принципе крышу сносило всегда знатно, но сейчас как-то по особенному. — Я люблю тебя, — шептал между поцелуями Малинин, — I love you. Я боялся, что мой сон — not a dream at all, — он пытался сказать это, но не мог сопоставить русские слова с английскими, а когда Гуменник, не выдержав такого напора, завалился на спину и повалил за собой Илью, Малинин прикрыл глаза и уткнулся Петру в шею, пока его руки блуждали по чужому телу. — Прости меня, — зарылся в светлые волосы носом Гуменник, — я должен был поговорить с тобой сразу. — Never mind, just kiss me, — Илья поднял голову, приподнялся на руках и снова поцеловал Петра, — Петя, я люблю тебя, правда, — говорил он, рвано вздыхая, — правда-правда, веришь?       Его голубые глаза блестели, ресницы дрожали, кудри спадали на лицо, пока Гуменник убирал их, положив свои ладони на щеки Малинина, хватая губами слова признания. Верил ли он? Да, он верил. Верил всем своим заходящимся от счастья сердцем, ломающим грудную клетку, верил карандашной росписью в паспорте на странице «семейное положение», и это было главным.       Главным были его горящие любовью глаза, смотрящие в такие же напротив, главным были его теплые руки, гладящие родные изгибы тела, судорожные вздохи, опаляющие ухо, тихие стоны, шелест простыни.       Петр касался губами губ Малинина, который со всей имеющейся в нем нежностью отвечал на эти поцелуи, выгибаясь навстречу всем своим разгоряченным телом, прижатым к нагретой кровати после того, как Гуменник «поменял их местами». Илья шептал слова любви, от которых у Петра сердце рвалось на части, от которых у него в животе порхали бабочки, бившиеся в припадке, не понимающие, что происходит.       Петр касался, касался, касался, слышал всхлипы от переизбытка чувств, целовал в искусанную им ранее шею, зализывал старые душевные раны, покрывал поцелуями грудь, вздымающуюся ответом на каждое прикосновение, сцеловывал с лица редкие слезы, слушал английско-русскую речь, целовал над кадыком, куда-то в щеку, за ухом, чувствовал, как цепляются за его плечи, слышал, как шепчут в исступлении его имя и благодарил Бога за то, что он способен настолько сильно любить.       Илья же думал, что, если восьмое место на Олимпиаде было нужно для того, чтобы сейчас он был счастлив как никогда ранее, то, оказавшись бы в прошлом, он не стал бы катать на золото. Он бы получил свое восьмое место и Гуменника. И все было бы в его руках, да и Гуменник с его целомудренными, да и с не целомудренным поцелуями тоже, и со всей любовью, и со всеми чувствами, со всей страстью, он был бы с ним. И плевать Малинин хотел на это восьмое место, плевать он хотел на отсутствие золотой медали на своей тонкой светлой шее, если сейчас она была совсем не светлая и с обжигающими поцелуями, отдающимися где-то в сердце. Малинину вообще, оказывается, для счастья было нужно мало. Только Петр, который говорил ему, что любит. Только Петр, который прикладывал к своему сердцу его ладонь и смотрел в глаза, потому что любит. Только Петр. И больше никто.       Да простит его Изабо Левито, которая сейчас наверняка плакала. Ему было ее жаль. Искренне. Но сейчас он любил, и был любим. Сейчас он откидывал голову на подушки, цеплялся пальцами то за простынь, то за сильные плечи, задыхался от медленного, размеренного темпа и не хотел просить большего, потому что у него было все, о чем он только мог просить. У него был Петя, его Петя, только его, который сейчас рвано дышал в такт своим движениям, у него был его Петя, который смотрел с самой невероятной любовью, какая только могла существовать, у него были чувства, было счастье, было все. Было все и даже больше. Не было медали — да и хуй с ней, с этой медалью. Хуй с ней, с этой Олимпиадой. Какая медаль, когда он наконец-то стал жить? Когда Гуменник из холодного, промозглого Питера прилетел к нему в солнечную Вирджинию, когда Гуменник обнимал его во сне, целовал, обнимал не во сне, позволял обвивать свое тело руками и ногами под одеялом, чтобы погреться, готовил блинчики с бананом. Какая Олимпиада, когда Илья размеренно дышал, чувствуя внутри себя Петра, ощущая не животное возбуждение, а что-то более осознанное и взрослое.       Петр прижался губами к губам Ильи, стараясь заглушить собственный стон, смешавшийся со стоном Малинина, доводящего себя до разрядки. Гуменник, тяжело дыша, лег рядом с фигуристом и прижал того к себе в объятия. Илья блаженно улыбался, лениво целуя линию челюсти.

***

      Они заснули с первыми лучами солнца, играющими в светлых спутанных волосах, которые Петр путал еще больше своими пальцами. Голова Ильи покоилась на мирно вздымающейся груди, через которую он перекинул руку. Одежда валялась где-то на полу вместе с одной подушкой — они поднимут все завтра, точнее все поднимет Гуменник, который по три раза на дню успевает убрать квартиру.       Они долго еще говорили. Обо всем говорили: о любви, о жизни, о будущем, о счастье, о том, как бывает сложно, о прошлом, о семье. Они говорили и говорили, и Илье казалось, что он стал любить Гуменника еще больше, хотя, казалось бы, куда больше-то, если в голове и так было только одно русское имя.       На прикроватной тумбочке валялись использованные влажные салфетки и паспорт Петра. Раскиданная одежда покоилась у кровати, а Илья мирно сопел, видя уже пятый сон точно. Гуменник заснул вообще часов в шесть утра, слушая биение собственного сердца. И понимал, что оно уже вряд ли его собственное.

***

«Спасибо, Боже, за любовь.

Спасибо за прощение,

Спасибо, что улыбку вижу я чужую

Не в отмщение.»

В глазах твоих я вижу радость,

Я слышу голос твой родной.

И вот в глазах твоих лишь счастье,

И вот в глазах твоих покой.

Не мой покой, мое несчастье,

Мое ненастье, упокой.

Прошу прощения за это,

Прошу прощения за все:

За это лето, за то, что я хочу,

Чтоб был ты мой.

Но видишь ли, судьба ужасна.

Но видишь ли, душа так просится домой!

И вот улыбка твоя ясна,

Я наконец-то слышу голос твой…