Заслужил

— Илья, открой дверь, — в ответ тишина. Петя искал его по всему комплексу, в каждом закуточке, за каждой дверью только потому, что тот сбежал в самых расстроенных чувствах. Илью жалко, никого, даже себя так не жалко, как его. Он не заслуживал такого отношения, не заслуживал вообще хоть какого-то отношения ко всей этой истории. Но последствия, о последствиях даже думать страшно. Гуменник из тех людей, что первым пойдет успокаивать соперника, первым докажет второму месту, что это судейство такое, что не такой хороший, чистый спортсмен может проиграть. Но обычно он успокаивал равных, тех, кого обогнал на пару сотых, тех, кого даже не обогнал. Малинин не такой. Его Высочество принц льда, обожаемый, великолепно озаряемый вселенской любовью, никогда не нуждался в успокоении. Он не нуждался вообще ни в чем. До сегодняшнего дня. Юный очаровательный Малинин упал с пьедестала ожиданий в самую пучину страстей, и, чувствуя его тонкий характер, Петя предполагал невозможные последствия. Это лицо перед произвольной, падение одно за другим, неправильные элементы и полное опустошение в конце так и кричали: «Я не в порядке». — Илья, пусти, пожалуйста, — Гуменник постучал еще раз, затем еще. В ответ тишина. Илья оказался слишком хрупким, слишком легко ломаемым, слишком неопытным. Нет, не в международных соревнованиях, этого опыта у него было с горой. Он оказался неопытным в поражениях. — Гуменник, уйди, — еще после двух навязчивых стуков ему все же ответили. Тихий надломленный голос. Живой. Хоть что-то хорошее за сегодня. — Я не уйду, ты понимаешь. — Уйди, — не так давно Илья говорил, что рад, что не поехал на Олимпийские игры 2022, иначе бы его уничтожили, и он бы ушел из спорта. Сегодня ситуация не лучше, его уничтожили, но не соперники, а уйти из спорта — самый худший из возможных финалов для такого потрясающего спортсмена. Малинин не виноват, и его нужно срочно в этом убедить! И Гуменник тут же, чувствуя нарастающую панику, забарабанил по двери куда громче положенного в этом крыле гостиницы. — Открой дверь! — Стучит, если будет нужно, он найдет персонал и сам откроет эту чертову деревяшку. Потому что, потому что дело не в чертовом поражении, дело в том, из-за чего это случилось. — Петь… Уйди, пожалуйста, — последняя просьба так тиха, ее даже можно было бы не услышать, но она есть. Илья просит тишины, покоя, просит свободы, но не сегодня, не когда он в таком состоянии. — Я никуда не уйду, если будет нужно, я просижу тут до тех пор, пока твой отец не выгонит меня лично! — Нет, кажется, Илье совсем херово, потому что больше он ничего не ответил, и Гуменник, чуть дрожа, опустился спиной к двери. Илья упал ведь не больно, но обидно, и Гуменник, смотря на это со стороны, молился, чтобы он доехал живым, чтобы не пытался выкрутить это дурацкое нелепое сальто. На последних силах исполненное, казалось, в это мгновение он сломает себе шею, и этот вид спорта окончательно закроют, так и не раздав медали. — У меня времени много, я тут до 23-го февраля! Смерть на льду — красиво, но так жестоко. Смерть от давления, от возложенных надежд, от тяжести той медали, что на него повесил, кажется, весь мир, такая смерть некрасива и больна, жестока, неоправданна. Точно не то, что захотят обнародовать СМИ завтра утром, и потому Пете просто придется ворваться в этот номер, хочет Илья того или нет. Но не успевает он подумать, часы отсчитывают час ночи по Милану, и он падает спиной в номер. Даже слегка ударяется о ребристый паркет. Больно, но не обидно, потому что Илья стоит над ним живой! Какая радость. — И я у ваших ног, — улыбается, не скрывает странной детской радости от любования лицом Ильи, от почти заботливой взволнованности. — Прекрати шуметь, — Гуменник вползает в его комнату почти на коленях, почти покорно, почти готовый на любую просьбу, только бы светлые глаза не были такими красными. — Не прекращу! Ты что, правда убежал из-за Миши? — Причина тряски точно не в Шайдорове и даже не в японской мафии, захватившей весь остальной пьедестал. Причина в большем, глубинном, настоящем, живом, том, что легко могли задеть, использовать, обмануть. — Я всех подвел, — и не успевает Гуменник встать на ноги, как совсем никакой Илья падает с ним рядом, закрывает на два оборота дверь и прячет что-то живое за волосами. — Ты никого не подвел! Ты не виноват! — Он хотел донести это ему еще на льду, крикнуть в громкоговоритель, что от этих падений, от странного восьмого места Илья не перестанет быть золотым солнцем фигурного катания, озаряющего всех и каждого своим теплом. — Как это не виноват? Я упал, Петь, упал много раз, перекрутил, упал, я… Я плохо катал даже короткую, я… Я не хочу тут быть, — он не покажет лица, гордый, но его тело дрожало, чуть всхлипывало так сильно, будто душа хотела вырваться на волю. — Нет, это не твоя вина. Ты не должен думать, что всех подвел, — Гуменник хочет его коснуться, хочет пожалеть, успокоить, но Малинин не равный ему соперник, он будто над ними всеми, и его слезы не следствие, а причина, и потому Илья исключительный, не такой, как все. Илья особенный, и ему требовался особенный уход, которым пренебрегли, кажется, все под этим проклятым звездчатым флагом. — Но я подвел, я сделал все, что мог… Но... но этого оказалось недостаточно, я… Я не знаю, они все ждали только медали, — и наконец, спустя долгую, длинную минуту тишины, он заговорил, и, боже правый, лучше бы он молчал. — Мне больно, я устал, им нужен был 4,5 прыжок, нужно было войти в историю, я… Я не хотел, зачем? — Ты и так в истории, — по крайней мере, в сердце Гуменника, в его жизни и в его системе координат Илья на вершине был, есть и будет. — Мама не смотрит мои прокаты… Она этот не посмотрит. Я не хочу, чтобы она видела, как я, — и вся сила, с которой он смотрел на Гуменника, распалась, Илья заплакал, как ребенок, по-детски, обидно, потеряв будто самое ценное. Веру в себя, свои возможности. Петр смотрит на него и чувствует, как внутри всё разрывается. Этот человек, который еще вчера сиял так, что глаза слепило, сейчас сидит на полу холодного гостиничного номера и плачет так, будто мир кончился. — Илья, — Петр тянется к нему, но Илья отшатывается, забивается в угол у кровати, обхватывает колени руками. — Не трогай, — голос хриплый, мокрый. — Я ужасен. Я всё испортил. Я… — Он замолкает и вдруг начинает царапать себе руки. Не сильно, но жадно, будто хочет содрать с себя кожу вместе с этим днем. — Илья! — Петр перехватывает его запястья, сжимает крепко. — Прекрати. Слышишь? Прекрати сейчас же. — Пусти, — Илья дёргается, но Петр держит. — Я заслужил. Я всё заслужил. Я… — Ничего ты не заслужил. — Петр садится напротив, не отпуская рук. — Смотри на меня. Смотри. Илья поднимает глаза. Красные, опухшие, совершенно безумные. — Ты лучший фигурист в мире, — говорит Гуменник медленно, чеканя каждое слово. — Ты. Не Миша, не я, не эти японцы. Ты. — Я упал. — Ты упал. И что? Люди падают. Все падают. Юдзуру падал. Плющенко падал. Нейтан падал. Ты думаешь, они переставали быть великими? Нет. — Но я… я всех подвёл… — Кого? Илья молчит, только всхлипывает. — Кого ты подвёл, Илья? Скажи мне. — Всех, — шепчет он. — Болельщиков. Тренеров. Маму. — Голос срывается на маме. — Она не смотрит мои прокаты, но этот… этот бы посмотрела. А я упал. Я опозорился. — Твоя мама любит тебя не за медали. — Откуда ты знаешь? — Потому что так бывает. Потому что мамы любят просто так. — Петр отпускает одну руку, проводит по мокрой щеке Ильи. — И никто не считает тебя опозорившимся. Никто. Илья мотает головой, утыкается лбом в свои колени. Плечи трясутся. — Миша сегодня катался в память о Денисе Тене, — говорит Петр тихо. — Ты знал? Илья кивает в колени. — Японцы как один катаются за Юдзуру. За его наследие. Андрей — за родителей, которые в него всю жизнь вкладывали. Я… Я за Россию, наверное. За флаг, — замолкает на секунду. — А ты за что катаешься, Илья? Снова пустая тишина. Только всхлипы. — Я не знаю, — выдыхает Илья в колени. — Я… Я думал, что за медали. За рекорды. За то, чтобы войти в историю. — И? — И это просто железка, Петь. — Он поднимает голову, и в глазах такое отчаяние, что у того сердце останавливается. Что же с ним сделали? — Это просто кусок металла. Я гонюсь за куском металла, просыпаюсь и думаю о нём, я тренируюсь и думаю о нём, я не сплю ночами и думаю о нём. А сегодня я упал и понял — даже если я получу эту медаль, что дальше? Что? — Жизнь, — просто отвечает Петр. — Дальше жизнь. — Какая жизнь? У меня нет жизни. У меня только лёд и эта дурацкая железка. И когда я без неё — я никто. — Ты не никто. — Петр сжимает его плечи. — Ты Илья Малинин, это уже много значит. Ты человек, который делает четверной аксель так, будто это просто. Ты человек, который улыбается так, что вокруг всё светится. Ты есть. Без медалей. Без рекордов. Просто ты. Илья смотрит на него — и вдруг лицо кривится снова, это почти признание, это так… как всегда, как в комментариях, будто он, Петр Гуменник, которому нет до всех дела, может что-то ставить выше своего флегматизма. — Я не хочу жить, — выдыхает он. — Я правда не хочу. Я устал. — Илья… — Нет, ты послушай. — Он хватает Петра за руки, сжимает до боли. — Я каждую ночь думаю об этом. Что, если просто взять и не проснуться? Не надо будет прыгать, не надо будет доказывать, не надо будет… ничего не надо. — Не смей, — голос Петра становится жёстким. — Ты слышишь меня? Не смей так думать. — А что мне делать? — Илья кричит, срываясь на визг. — Если мама не приедет, потому что боится, что я неровно упаду? Что делать, если всё, что я умею, — это прыгать, а сегодня я даже это не смог? Он бьёт кулаком по полу. Раз. Другой. Кожа на костяшках ранится, выступает кровь, краснота проступает по всей руке от боли, от ненависти на одно свое существование. — Илья! — Гуменник перехватывает его руку, прижимает к себе. — Прекрати. Хватит. — Пусти! — Нет. — Пусти, я сказал! — Нет, — Петр обнимает его, прижимает к груди, не давая вырваться. — Я не пущу. Ты можешь кричать, можешь плакать, можешь ненавидеть меня, но я не дам тебе сделать себе больно. Илья бьётся в его руках несколько секунд, а потом обмякает. Весь. Будто воздух выпустили. — Мне страшно, Петь, — шепчет он куда-то в плечо. — Мне очень страшно. — Чего? — Себя. Своих мыслей. Этой пустоты внутри. Я смотрю в будущее и не вижу там ничего. Только лёд. Только прыжки. А если прыжки закончатся — я закончусь тоже. — Не закончишься. — Закончусь. Я не умею ничего. — Научишься другому. — Как? — Петр гладит его по голове, по этим спутанным волосам, по затылку, по спине. — Знаешь, за что я катаюсь? — спрашивает он тихо. — За Россию, ты сказал. — Это слишком громко. На самом деле я катаюсь, потому что однажды, когда мне было десять и я уже умел кататься, мне стало так странно, будто я что-то упустил, и однажды я вышел на лёд и забыл обо всём, и мне стало так легко. — У меня так не было, — шепчет Илья. — У меня никогда так не было. — Было. Просто ты забыл. Слишком много медалей, слишком много давления. Но оно есть, это чувство. И когда ты его найдёшь — ты поймёшь, что жить можно и без железок. Илья молчит долго. Потом поднимает голову, смотрит на Петю заплаканными глазами. — А ты… Ты правда считаешь, что я лучший? — Правда. — Даже после сегодняшнего? — Особенно после сегодняшнего. — Я… Я не знаю, что мне делать. Я так устал. Я просто хочу, чтобы кто-то был рядом. Чтобы кто-то сказал, что всё будет хорошо. — Всё будет хорошо, — отвечает Петр. — Ты не знаешь. — Знаю. Потому что я буду рядом. — Илья снова всхлипывает, утыкается лбом ему в плечо. Гуменник чувствует, как его единственная приличная рубашка намокает от слёз, таких дорогих почти как драгоценные камни. И тогда он делает то, что хотел сделать с того самого момента, как увидел Илью на льду сегодня. То, что, кажется, единственное, что может сейчас помочь. Защитить, отгородить от всех тех камер, людей, СМИ и тренеров. Забрать его к себе в объятья и никогда больше не отпускать. Он берёт лицо Ильи в ладони — осторожно, нежно трёт мокрую красную щёку своим пальцем и целует ласково так, порядком даже свято, будто не поцелуй вовсе, а какое-то священное действие. Илья замирает, трезвеет. На секунду перестаёт дрожать, дышать и вообще, кажется, на секунду взаправду умирает. А потом отвечает — жадно, отчаянно, вцепляясь в Гуменника так, будто тот единственное, что держит его в этой жизни. Поцелуй солёный, неловкий, сбивчивый, не такой, как они себе представляли прежде. Илья плачет в губы, но не отстраняется, наоборот — прижимается сильнее, будто хочет раствориться, спрятаться, исчезнуть в этом человеке. — Петь, — выдыхает он, когда они отрываются друг от друга на секунду. — Петь, зачем ты… — Затем, — перебивает Петр. — Затем, чтобы ты знал. Ты не один. Ты есть. Ты лучший. Ты нужен и любим. Мне нужен и мной любим.