Страсти хищника

Джису начала задыхаться посреди ночи. Чан проснулся мгновенно, в этом сказывалась многолетняя привычка агента. Рядом с ним Джису сидела на кровати, вцепившись руками в простыню, ее грудь судорожно вздымалась, пытаясь поймать воздух, которого в комнате было предостаточно. В темноте он видел только ее силуэт и слышал эти страшные, рваные всхлипы-выдохи. — Джису, — тихо позвал он, садясь рядом. Его голос был ровным, как гладь озера в безветренную погоду. — Ты здесь. Ты со мной. — Я не могу… — выдохнула она, и в этом шёпоте было столько ужаса, что у него сжалось сердце. — Всё давит. Я не могу это контролировать. Я не могу… Паника. Какой-то там Посттравматический синдром, как это понимал Бан Чан. Месяцы ада под властью Юнги давали о себе знать, стоило только сознанию выключить бдительность и остаться наедине с темнотой. Чан не стал ее обнимать, ибо знал, что в такие моменты прикосновения могут восприниматься как новая волна угроз. Вместо этого он просто сел напротив, включил тусклый ночник и посмотрел ей в глаза. Его взгляд был спокойным, теплым и таким уверенным, что за него хотелось ухватиться, как за спасательный круг. — Послушай меня, Джи, — произнес он медленно, чеканя каждое слово, после того как принес девушке стакан воды, а ее взгляд чуток прояснился. — Твой разум сейчас как переполненная чаша, ей нужно дать возможность опустеть, понимаешь? Ты пытаешься удержать все под собственным котролем. Каждую эмоцию, страх и каждое воспоминание. Она смотрела на него затравленно, все еще не в силах выровнять дыхание. — Я хочу тебе кое-что предложить, — продолжил он, не повышая голоса. — Это называется... "передача контроля". Ты просто попробуешь быть слабой. Не сразу, но шаг за шагом. Просто на время перестать быть той, кто всегда держит удар, кто выживает, кто позволяет себе чувствовать. Позволь мне позаботиться о тебе. Она сглотнула. В ее глазах все еще плескался страх, но сквозь него пробивалось что-то другое — дикое, отчаянное желание наконец-то избавиться от этого груза. — Ты хочешь, чтобы я тебе подчинилась? — спросила она тихо, гневно блеснув глазами. — Я хочу, чтобы ты мне доверилась, — поправил мужчина. — Это разные вещи. Подчинение придет потом, если ты сама этого захочешь, если оно тебя освободит. Он протянул руку ладонью вверх, предлагая выбор. — Если ты хоть на секунду почувствуешь дискомфорт, если станет слишком страшно — ты скажешь слово. Любое, которое выберешь. Но если ты решишься — ты будешь делать только то, что я скажу. Ровно до тех пор, пока это приносит тебе облегчение. — Чан говорил тихо, ровно, ни на секунду не разрывая зрительного контакта. — Твой комфорт зцесь в первую очередь. Не смотря на наши позиции — ты главная. Тишина в комнате звенела. Джису смотрела на его раскрытую ладонь, и в этом простом жесте было больше уважения, чем во всех его словах. — "Красный", — прошептала она наконец. — Мудрить не будем, если я скажу "красный", мы останавливаемся. Сразу Чан. — Сразу. И она вложила свою руку в его.

***

Первое, что он сделал — просто держал ее. Они сидели на кровати, она — спиной к его груди, а он обхватив ее руками, сцепленными в замок на животе. Никакой эротики, только тепло и неподвижность. Ее дыхание постепенно выравнивалось, подстраиваясь под ритмичное покачивание, которым он ее убаюкивал. — Хорошо, — шепнул он ей в макушку. — Умница. Ты большая молодец. Но когда, спустя время он попытался ослабить объятия, Джису перехватила его руки, не позволяя убрать. — Не надо, — выдохнула она. — Если ты отпустишь, я снова начну тонуть. В темноте его улыбки она не видела, но почувствовала — по тому, как его пальцы переплелись с ее пальцами. — Хорошо. Я не буду отпускать. Спустя приблизительно полчаса, он уложил Ким, все еще не отпуская из своих объятий. Не давая ей утонуть вновь. В ту ночь не спал лишь Чан, наблюдая как его женщина, находила покой, в его крепких объятиях.

***

На следующее утро никто из них не поднимал эту тему, как и через два дня. На третий, Джи сама пришла к нему вечером, застав его за чтением каких-то отчетов на диване. Встала напротив, с глазами полными решимости, которую он научился узнавать. — Я хочу попробовать, — сказала она без предисловий. — По-настоящему попробовать, то, о чем ты говорил в ту ночь. Чан отложил планшет. — Уверена? — Нет, — честно ответила она. — Но я хочу перестать чувствовать тяжесть постоянной ответственности. Хотя бы с тобой Крис. Он поднялся, подошел к ней, взял ее лицо в ладони, заглянув в глаза — долго и изучающе. — Тогда мы сделаем это. Ты расскажешь мне о своих границах. Чего ты не хочешь, чего боишься. А я буду их соблюдать. Каждую Джису. Она перечислила, по началу голос дрожал, но слова были выходили четкими. Места, которых нельзя касаться, слова, которые нельзя произносить, жесты, которые станут сигналом остановки в случаи чего, даже если мужчина уверял, что они в их случаи не потребуются. Он кивал, запоминал, и в его глазах не было ни тени осуждения — только сосредоточенность и тепло. — А теперь, — сказал он, когда она закончила, — встань на колени. И вот тут она замерла. Ушла былая уверенность. Колени — это было символично. — Не бойся, — его голос оставался ровным. — Это просто поза, ты в любой момент можешь встать. Но если хочешь попробовать отдать контроль — начни с этого. Медленно, словно пробуя температуру воды, она опустилась на колени перед диваном. Подняла на него взгляд снизу вверх, и в этой перемене перспективы было что-то невероятно обнажающее. — Как ты себя чувствуешь Джису? — спросил он, садясь напротив. — Странно, — выдохнула она. — Уязвимо. И... спокойно? Я не знаю Чан, не понимаю... — Это нормально милая. Ты не обязана знать все. Просто чувствуй. Чан протянул руку и погладил ее по голове — легко, как гладят напуганного зверька, давая понять, что опасности нет. Ким прикрыла глаза, невольно потянувшись за лаской. — Хорошая девочка, — тихо сказал он. И это слово — «хорошая» — отозвалось в ней горячей волной, разлившейся где-то внизу живота. Ей никогда не говорили так. Никто не хвалил ее просто за то, что она есть, за то, что она пробует, чего-то не знает. — Сегодня мы не пойдем дальше, — предупредил он. — Только это и ты можешь встать, когда захочешь. Она простояла на коленях минут пять. Потом десять. А когда поднялась, в её глазах стояли слезы — тихие, освобождающие. — Это так странно, Чан, — прошептала она, утыкаясь ему в плечо. — Быть слабой и чувствовать, что это не опасно. — Это не слабость, Джи, — ответил он, гладя ее по спине. — Это доверие. Самая большая сила, на которую ты способна, милая.

***

Через неделю история повторилась. Ким вошла в спальню, где он уже ждал ее и встала на колени без команды. Ее сердце колотилось где-то в горле, но это трудно было назвать страхом. Уже нет. Это было предвкушение. Чан сидел в кресле напротив — спокойный, собранный, и смотрел на нее с той особенной теплотой, от которой у нее подгибались колени еще до того, как опускалась на пол. — Я хочу, чтобы ты меня связал, — выдохнула она, глядя ему в глаза. — Ты знаешь, что это значит Джису? — Что я не смогу контролировать. Что я буду только принимать. И что... ты обо мне позаботишься. — Ровным голосом перечисляла девушка, как ученица у доски. Мужчина поднялся и подошел к ней. Его пальцы скользнули по щеке, заправили выбившуюся прядь волос за ухо. — Тогда встань. Разденься и сядь на край кровати. Она подчинилась, чувствуя, как с каждым движением напряжение постепенно отпускает ее тело. Одежда упала на пол. Она села обнаженная на прохладный шелк простыни и ждала. Чан подошел сзади, в руке у него был моток мягкой веревки, как он объяснил, не оставляющей следов. Взяв ее запястья, завел за спину и начал оборачивать веревку вокруг них, медленно и ритмично. — Если станет больно или руки затекут — скажи, — напомнил он, фиксируя узел. — Ты можешь остановить это в любой момент. — Я знаю, — выдохнула она. Она чувствовала его дыхание на своей шее, его пальцы, проверяющие, не слишком ли туго, его тело, нависающее сзади. И в этой полной уязвимости было нечто окрыляющее. Чан обошел кровать и сел напротив, рассматривая ее. Связанные руки, распущенные волосы, глаза, полные доверия и желания. — Ты так красива, — сказал он просто. — Не только телом. А всей своей... решительностью. Ким смущенно улыбнулась, стараясь скрыть румянец. — А теперь ложись на живот. Она легла, уткнувшись щекой в подушку, и зажмурилась от удовольствия, когда его ладони легли ей на спину. Он массировал ее долго, тщательно, разминая каждый мускул, каждое зажатое воспоминанием место. Его руки спускались все ниже, к пояснице, к ягодицам, и каждое прикосновение заставляло ее выдыхать всё глубже. — Расслабься, — шептал он. — Ты в безопасности, ты под контролем. Моим контролем. Его ладонь легла на ягодицу. Сначала просто погладила, а затем шлепнула. Легко, скорее обозначая, чем причиняя боль. Она вздрогнула от неожиданности и того, как этот звук отозвался в ней. — Цвет? — спросил он. — Зелёный, — выдохнула она, и в этом слове была отчаянная просьба не останавливаттся. Он шлепнул вновь, на этот раз чуть сильнее, уже по другой ягодице. Кожа начинала гореть, и в этом жаре растворялись все тревоги, все страхи, все, что она носила в себе годами. — Что ты чувствуешь? — спросил он, поглаживая покрасневшие места. — Тишину, — прошептала она. Он продолжал — чередовал ласку и легкие шлепки, доводя ее до грани, где боль и удовольствие переставали различаться, сливаясь в одну горячую волну. Джису уже не сдерживала стонов, дергала связанными конечностями, выгибалась навстречу его руке и когда он остановился, чтобы погладить ее между ног, она закричала от контраста ощущений. Чан вошел в нее пальцами, сразу двумя и сразу глубоко. Ким задохнулась от этого заполнения, но когда волна уже поднималась внутри, готовая накрыть с головой, он убрал руку. — Нет, — выдохнула она почти слезливо. — Пожалуйста… — Попроси, — его голос был низким, вибрирующим. — Скажи, чего ты хочешь Джису. — Я хочу кончить, — выдохнула она. — Пожалуйста, Чан. Я хочу… — Хочешь — что? Попроси правильно, милая. Ты сможешь. — Хочу, чтобы ты позволил мне кончить! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — Ни о какой гордости и речи не шло. Она сдалась ему. Целиком и полностью. — Хорошая девочка, — прошептал он, и его пальцы снова скользнули внутрь. — Кончай, я разрешаю. На этот раз он уже довел ее до конца — жестко и ритмично, не давая опомниться. Джису кричала в подушку, срывая голос, содрогаясь в жару оргазма и чувствовала, как вместе с этим спадает последний панцирь, которым она защищалась от мира. Чан развязал ее, перевернул и прижал к себе. Она плакала. Навзрыд, не стесняясь, утыкнувшись ему в грудь, а он гладил её по голове, целовал в висок и шептал что-то бессвязное и нежное. — Ты была невероятна, — сказал он, когда всхлипы стихли. — Ты умница. Ты позволила себе быть слабой. Я горжусь тобой, моя маленькая девочкая. — Я… — она искала слово. — Как будто я все время тонула, Чан, а теперь вдруг вынырнула... — Потому что ты перестала бороться, — ответил он. — Позволила течению нести тебя. И оказалось, что я держу тебя над водой. Она подняла на него глаза — красные, опухшие, но такие ясные, какими не были давно. — Спасибо. — Не за что, кошечка. — А что если мне понравится быть слабой? Чан улыбнулся той самой улыбкой, от которой у нее последнее время, стало перехватыватывать дыхание. — Тогда ты будешь слабой ровно настолько, насколько захочешь. В моих руках, потому что твоя слабость в них становится силой. А твое доверие — лучший подарок, который я когда-либо смогу получить. Она прикрыла глаза, чувствуя, как сон накрывает ее мягкой волной. Впервые за долгое время — без снотворного, без вина, без попыток заглушить мысли. Просто — сон. Просто — покой. Просто — он.

***

Утро встретило их солнечным светом и ее улыбкой и когда Джису потянулась к мужчине за поцелуем, он понял, что это только начало долгого пути, на котором она будет учиться быть собой. Учиться быть слабой, учиться быть сильной. Учиться доверять. И он будет рядом. Каждый шаг, каждое падение и каждый взлет. Потому что ее доверие стоило всего.