Страсти хищника

В комнате горел только ночник — теплый, янтарный, рисующий длинные тени на стенах. Джису лежала на спине, глядя в потолок и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле от предвкушения. Чан сидел рядом, опираясь на локоть, и смотрел на нее. В его взгляде было что-то бесконечно нежное, но при этом собственническое. — Знаешь, — заговорил он тихо, водя пальцем по ее ключице, вычерчивая понятные только ему узоры, — что в древности воины оставляли метки на своих женщинах, чтобы любой, кто посмотрит, знал — она занята. Под защитой и неприкосновенна. — Звучит архаично, — выдохнула она, а по телу пробежала дрожь. — Архаично, — согласился он, склоняясь ниже, так что его губы оказались в миллиметре от ее шеи. — Но в этом есть правда. Иногда телу нужно напоминание, что оно желанно. Его губы коснулись ее кожи легко, словно крыло бабочки. Поцелуй пришелся в ложбинку под ухом, от которого она выгнулась, подставляясь ближе. — Можно? — низким голосом прошептал мужчина и в этом вопросе было все уважение и все безумство, которое он к ней испытывал. — Да, — прошептала она. Он втянул кожу нежно, почти невесомо, но достаточно, чтобы она почувствовала это. Его язык прошелся по тому же месту, снимая напряжение, а затем снова припал губами, но теперь уже сильнее, всасывая и помечая. Это было странное ощущение легкого жжение, смешанное с таким острым удовольствием, что у Джису перехватывало дыхание. Она чувствовала, как кровь приливает к месту его поцелуев, как кожа нагревается и покалывает. Чан оторвался и посмотрел на свою работу. На бледной коже уже проступал розоватый отпечаток. — Красиво, — прошептал он и в его голосе было столько восхищения, будто он только что создал произведение искусства. — Твоя кожа словно создана для моих меток. Она не успела ответить, а его губы уже сместились ниже, на шею, туда, где пульсировала жилка. Он целовал, лизал, покусывал и каждый раз, когда зубы смыкались на нежной коже, она вздрагивала и тихо постанывала. — Чан… — выдохнула она, вплетая пальцы в его волосы. — Ммм? — отозвался он, не отрываясь от своего занятия. — Еще. Мужчина усмехнулся. Довольно, по-хозяйски и с нескрываемым удовольствием выполнил просьбу. Теперь он прокладывал дорожку вниз от уха к плечу, от плеча к ключице. Там он задержался, обводя языком призывно выступающую косточку, а затем прикусил достаточно сильно, чтобы она ахнула, но не настолько, чтобы захотелось остановиться. — Больно? — спросил он, мгновенно замирая. — Нет, — выдохнула Джи. — Все... хорошо. Чан улыбнулся и продолжил. Каждый укус, каждый засос словно оставлял на ее теле невидимую подпись: "Моя". И она принимала это с распахнутым сердцем, потому что знала, что за этим стоит не желание обладать, а желание защищать, заботиться, обернувшаяся в страсть. Мужчина поцелуями спустился к плечу, легонько прикусив дельтовидную мышцу там, где кожа особенно нежная. Джи вскрикнула, выгибаясь и он тут же зализал место укуса языком, будто успокаивая и даря нежность вслед за жесткостью. — Ты пахнешь так сладко... — прошептал он, вдыхая запах ее кожи. — Я могу делать это вечно. Он перевернул ее на живот, открывая себе доступ к спине. Его губы прошлись по позвоночнику и каждый позвонок получал свою долю внимания. Где-то он просто целовал, где-то всасывал кожу, оставляя новые метки, где-то прикусывал, заставляя ее вскрикивать и вжиматься лицом в подушку. — Ты тепеоь вся теперь в моих следах, — прошептал Чан ей на ухо, нависая сверху. — Каждый сантиметр твоего тела будет помнить, что оно мое. — Я и так твоя, — выдохнула она, поворачивая голову, чтобы видеть его. — Знаю, — он поцеловал ее в уголок губ. — Но так ты чувствуешь это кожей. Снова перевернув ее на спину, он посмотрел на дело рук своих. Ее шея, плечи, ключицы, даже верхняя часть груди — везде алели свежие следы. Засосы разных размеров и оттенков, от бледно-розовых до насыщенно-бордовых, укусы, которые уже начали чуть припухать. — Ты как полотно, — прошептал он, проводя пальцем по самому яркому засосу на её шее. — Самое красивое и дорогое в мире. — А ты типа художник? — улыбнулась она сквозь дымку удовольствия. — Не-а, коллекционер, — поправил мужчина и в его глазах блеснуло что-то темное. — Я собираю твои стоны, вздохи и крики удовольствия. Он наклонился к ее груди, отодвинул край майки, которая все еще была на ней, ведь они даже не удосужилисб разделись до конца. Его рот накрыл сосок, сначала нежно, дразняще, а затем он слегка прикусил его и девушка громко вскрикнула, вцепившись в его плечи. — Чан! — Мм? — вопросительно промычал он, глядя на нее снизу вверх с невинным выражением, которое абсолютно не вязалось с тем, что он только что сделал. — Тебе не нравится? — Нравится, — выдохнула она. — Просто.... Он кивнул непонятно чему, и стал подниматься выше, оставляя следы на каждом сантиметре, который успевал захватить. Внутренняя сторона локтя неожиданно оказалось чувствительным местом, от укуса там она чуть не подпрыгнула. Далее он перевернул ее руки и втянул кожу запястья там, где пульс бился особенно сильно. Пальцы, каждый по очереди, обсасывая и слегка прикусывая подушечки, пока она не застонала от этой странной, почти щекотной ласки. — Ты как вампир Чани, — прошептала она, когда он на мгновение оторвался, чтобы перевести дух. — Я хуже, — усмехнулся он. — Вампиры питаются кровью, а я питаюсь твоими реакциями на меня. Он провел языком по ее губам, а затем проложил нежную дорожку вниз по животу, к самому чувствительному месту. Но когда Джи уже ждала, что он коснется там, он вместо этого прикусил кожу чуть выше лобка, оставляя очередную метку. — Ты издеваешься, — выдохнула она скорее с мольбой, чем с возмущением. — Есть немного, — согласился он. — Хочу, чтобы ты запомнила, каждое место, где я тебя касался. Он развернул ее набок, прижался сзади, обхватив рукой за талию, и принялся покрывать поцелуями и укусами ее лопатки, поясницу, копчик. Каждое новое место отзывалось вспышкой удовольствия и она уже потеряла счет тому, сколько раз кончила от одних только его укусов, без прямой стимуляции. — Чан, — выдохнула она, когда он сильнее обычного прикусил ягодицу. — Чан, пожалуйста… — Что "пожалуйста", кошеяка? — спросил он, зализывая укус. — Я не могу больше… Это слишком… — Можешь, — прошептал он ей на ухо. — Ты можешь гораздо больше, чем думаешь. Он вновь перевернул ее на спину, нависая сверху, и Ким увидела его раскрасневшееся, с потемневшими глазами, с влажными от ее кожи губами, лицо. Он был прекрасен в этой своей хищной сосредоточенности. — Посмотри на себя, — прошептал он, проводя рукой по ее телу. — Ты вся в моих следах. Он указал на ее шею, где алело несколько засосов разной степени яркости. — Это — за то, что ты доверилась мне той ночью. На ключицу. — Это — за твою улыбку по утрам. На плечо. — Это — за то, что ты плакала от облегчения в моих руках. На грудь, чуть выше сердца. — Это — за то, что ты со мной. С каждым его словом слёзы наворачивались на глаза — не грусти, а какого-то огромного, переполняющего чувства. Что её видят. Что её ценят. Что каждый шрам на её душе он готов покрыть своими метками, заменить больную память на новую — сладкую. — Я люблю тебя, — прошептала она, и это вырвалось само, прежде чем она успела подумать. Чан замер. Посмотрел на нее долго, изучающе, а затем его лицо разгладилось в нежной улыбке. — Я знаю моя девочка, — ответил он. — И я люблю тебя. Он наклонился и поцеловал ее. Глубоко, жадно, вкладывая в этот поцелуй всю ту страсть, что сдерживал все это время. А затем его губы снова нашли её шею — и всё началось заново. Ее тело было покрыто свежими метками, от ключиц до бедер, от плеч до ребер. Каждая горела, каждая пульсировала, каждая кричала о нём. — Ты моя, — нависая сверху и рассматривая свою работу, сказал он не вопросом. — И теперь это видно. Ким потянулась к нему, обвивая руками его шею. В ее глазах плескалась такая же темная искорка — А ты? — спросила она тихо. — Ты тоже будешь моим? Он улыбнулся и поменял их местами, запрокинув голову, обнажая шею и открывая вид на кадык. Словно доверяя ей самое уязвимое место. — Делай, что хочешь. Джису просить дважды не заставила, впилась в его шею с голодом, которого сама в себе не подозревала. Кусала, всасывала нежную кожу, метила, оставляя свой след, свою подпись на его коже. Он шипел сквозь зубы, но не останавливал, вжимая в себя и гладил по спине, словно поощряя маленького котенка, что играл в сильного льва. Когда она отпустила, на его шее красовался темный, сочный засос, прямо на видном месте, там, где его увидят все. Это ее метка. — Теперь ты мой, — довольно выдохнула она, любуясь своей работой и провела пальцем по припухшей коже. — Всегда был, — ответил Чан, как что-то само собой разумеющееся. Он вошел в нее резко, глядя в заполненные желанием глаза. Каждое движение отдавалось в свежих метках, заставляя кожу гореть еще сильнее. Его засосы пульсировали в такт толчкам, а ее — на его шее алела вызовом. Она чувствовала себя его — полностью, без остатка и это чувство было лучшим афродизиаком. Они двигались в унисон и он целовал каждый свой засос, словно ставя финальную подпись под актом владения. Джису кончила первой — с криком, с дрожью, с ощущением, что разлетается на миллион мелких осколков. Чан догнал свое удовольствие через несколько толчков, сжимая ее в объятиях так, будто боялся потерять. А потом они долго лежали в тишине, а его пальцы гладили свежие метки, проверяя, какие получились темнее, а какие светлее. Он изучал ее тело как произведение искусства, которое создавал сам. — Этот будет красивым, — задумчиво бормотал он, касаясь засоса на ключице. Тот уже наливался темно-вишневым. — А этот, наверное, сойдет через пару дней. Придется обновить. Она засмеялась, чувствуя, как счастье распирает грудь. — Ты планируешь меня всю перекрасить? — Угу, — серьезно кивнул Чан, но в его глазах блеснули смешинки. — Это займет некоторое время, но... я готов посвятить этому жизнь. Джису повернулась к нему, пряча улыбку в его плече, там, где чуть позже появится еще одна ее метка. — Я тоже готова.

***

Вечером, проходя мимо зеркала в ванной, она остановилась, разглядывая свое отражение. Ее тело было похоже на карту звездного неба, темные пятна засосов там и тут, следы его губ, его зубов. Шея, плечи, грудь, ребра, живот, бедра — везде, куда падал взгляд, алели его метки. Вместо того чтобы испугаться или смутиться, она улыбнулась. Каждый след нес воспоминание. Вот этот, на шее, чуть ниже уха — утро, солнечный свет и его хриплый голос, разбудивший ее поцелуем. Вот этот, чуть выше сердца — его шёпот: "Ты моя". Она подняла руку, проводя пальцами по самому яркому засосу на плече. Под кожей все еще чувствовалось легкое тепло. — Любуешься? — раздалось от двери. В зеркале отразился Чан, операвшийся плечом о косяк, скрестив руки на груди, и смотрел на нее с той особенной, собственнической нежностью, от которой у нее каждый раз перехватывало дыхание. — Любуюсь, — честно ответила она, встречая его взгляд в зеркале. — Твоей работой. Он подошел, встал сзади, обнимая за талию, прижимаясь к ней всем телом. Его губы коснулись ее плеча, прямо поверх одного из засосов. — Моя лучшая работа, — прошептал он. — Моя Джису. Она откинула голову ему на грудь, закрывая глаза. В его руках, покрытая его следами, она чувствовала себя не просто любимой, а нужной, желанной. — Знаешь, — сказала она тихо, — я думала, что метки — это про обладание. — А это не так? — спросил он, гладя ее живот. — Это про доверие, — ответила она. — Про то, что я позволяю тебе оставлять на мне след и знаю, что ты никогда не сделаешь мне больно по-настоящему. Он развернув ее к себе, заглянул в глаза, наклоняясь, чтобы поцеловать ее.