Семь шагов до...

Рома просыпается от того, что солнце всё-таки пробивается сквозь шторы. Тонкая полоска света лежит поперёк кровати, разрезает одеяло, упирается ему в бок. Он щурится, переворачивается на спину и замирает. Кожа не горит. Совсем. Рома осторожно трогает плечо. Потом грудь. Потом живот. Везде — нормально. Чуть розово, чуть тепло, но не больно. Не то что вчера, когда он чувствовал, словно сгорает заживо. Крем. Молоко верблюда, черт его дери. Рома нахмурился. Воспоминания накатили волной: как США затащил в номер, поймал, прижал. Как втирал эту вонючую дрянь — везде, долго, противно. Как Рома вырывался, а он не отпускал. Как они упали с кровати. Как лежали друг на друге, красные, как два дурака. Как Рома сбежал на балкон и полчаса делал вид, что изучает звёзды, хотя на самом деле пытался вспомнить, как дышать. И главное — США потом всё убрал. Рома оглядывается. Постель чистая. Простыни свежие, пахнут кондиционером для белья. На тумбочке — стакан воды. И даже халат висит на спинке стула, хотя Рома его точно вчера скинул на пол. Сам убрал. Сам постелил. Сам воду поставил. Обида поднимается откуда-то изнутри — тёплая, липкая, глупая. Рома знает, что она глупая. Но от этого она не становится меньше. Вчера мазал. Сегодня заботливый. А спросить? А разрешения спросить? А "Ром, можно я тебя буду трогать"? Нет. Сразу хватать, валить, втирать. Роман садится на кровати. Вздыхает Этот крем. Верблюжий. Вонючий. Которым он меня натирал целый час. Рома трогает хвост. Хвост чистый, пушистый, ни следа крема. Тоже вытерли. Всё вытер. Всё убрал. Сам. Обида становится невыносимой. Рома встаёт. Медленно, осторожно, прислушиваясь к телу. Ничего не болит. Кожа мягкая. Даже шрамы не чешутся. Вот гад. Он одевается. Точнее, выбирает что одеть. Но все не то. Штаны, майка, снова штаны — нет, не те. Долго выбирает, сам не зная зачем. Подходит к зеркалу, смотрит на себя. Волосы, отросшенные до плеч, которые пора бы срезать, торчат в разные стороны, под глазами тени, уши взлохмачены. Хвост сам собой обвивается вокруг бедра. Месть... Рома смотрит на дверной проём. Там, за ним, коридор. А за коридором — вторая спальня. Где спит США. Отомстить. Он выходит из комнаты. В коридоре прохладно, кондиционер гудит где-то в стене. Рома доходит до двери, останавливается. Прислушивается. Тишина. Он толкает дверь. И замирает. Альфред спит. Рома ожидал чего угодно, только не то что увидел. Реальность словно смеётся над ним. Смит лежит поперёк кровати. Совсем поперёк. Голова — на подушке, но ноги свисают с другого края, одна почти на полу. Одеяло сползло, скомкалось где-то в районе груди — и непонятно, то ли он под ним, то ли он на нём. Руки раскинуты в разные стороны, будто он пытался обнять всю кровать сразу. Рот приоткрыт. Волосы торчат в стороны, как у рассерженного ёжика. И он... Храпит. Тихо, но со свистом. На вдохе — свист, на выдохе — присвист. Рома смотрит. Секунду. Две. Три. А потом начинает смеяться. Тихо, в кулак, чтобы не разбудить. Плечи трясутся, хвост дёргается, слёзы выступают на глазах. Он зажимает рот рукой, но смех всё равно прорывается — шипящий, почти беззвучный, идиотский. США дрыгает ногой во сне. Переворачивается на бок. Одеяло сползает окончательно, открывая живот в мелких завитках чёрных волос. Рука падает на пол и остаётся там лежать. Рома закусывает губу. Отомщу Обязательно отомщу. Но при том, весело смеётся, щурясь от веселья. Когда смех стих, русский вытер выступившие слезы из глаз, пригладил шёрстку и волосы. И начал подходить к кровати. Медленно. Осторожно. Как настоящий хищник. Садится грациозно на край кровати. США во сне что-то мычит, переворачиваясь полностью на спину. Рука, которая висела на полу, теперь неловко задирается вверх, будто он голосует во сне. Храп на секунду затихает, потом возобновляется — с присвистом. Рома смотрит. Альфред спит раздетый. Только боксеры и майка. Оба серые, мятые. Грудь открыта, широкая, тёмная от волос. Волосы на животе — дорожкой вниз, густые, жёсткие. Плечи — широкие, руки — сильные, тяжёлые. Всё в нём большое, плотное, грубое. — Противный, — шепчет Рома. — Грубый америкашка. США не реагирует. Только губами шевелит. Рома наклоняется ближе. Пахнет от него... странно. Потом, да. А ещё вчерашним днём, морем, беготнёй. Но под этим — что-то ещё. То, что не смывается душем. То, что есть у каждой страны и чувствуют это только другие страны. У Альфреда этот запах — острый. Как перец. Как бензин на жаре. Как металл и жареный хлеб. Рома обычно его не замечает — привык, наверное. Но сейчас, вблизи, когда Альфред беззащитный и спящий, запах бьёт в нос. Рома втягивает воздух. И морщится. — Воняешь, — шепчет он. — Как всегда. Но не отодвигается. Запах постели — другой. Отельный кондиционер, свежее бельё, хвоя из диффузора. И поверх всего — кокос. Тот самый дурацкий одеколон, которым США брызгается каждое утро. Рома ненавидит этот запах. Ненавидит так сильно, что специально вдыхает глубже. Уши сами собой поворачиваются к США. Хвост ложится на одеяло. Рома смотрит на шею. Шея у США мощная. Коричневая от загара, с ямочкой у кадыка. Пульс бьётся — видно, как кожа чуть подрагивает. Зубы чешутся. Буквально. Рома трогает клык языком. Острый. Убить можно, если всерьёз. Он не всерьёз. Почти. — Кусну, — шепчет он. — И ничего мне не будет. Ты сам виноват. Вчера мазал. Сегодня получай. Альфред не отвечает. Храпит. Рома наклоняется. Ещё ближе. Запах усиливается. Металл, перец, кокос, пот, сон. Рома чувствует тепло чужого тела — от него идёт жар, как от печки. Хочется прижаться. Хочется укусить. Он выбирает второе. Зубы смыкаются на шее. Резко. Сильно. До крови. Альфред вздрагивает всем телом. Глаза распахиваются — тёмные, мутные со сна, но мгновенно фокусируются на Роме. Рот открывается для крика или мата, но Рома не даёт — держит зубами, рычит. Настоящий рык. Низкий. Горловой. Которым большие кошки предупреждают, что шутки кончились. Альфред замирает. Смотрит на Рому снизу вверх. На белые волосы, рассыпавшиеся по его груди. На прижатые уши. На черные глаза — ну ладно, фиалковые, но сейчас они кажутся черными, потому что зрачок расширился до предела. — Ты... — голос у Альфреда севший, хриплый. — Ты что... Рома рычит громче. Челюсти сжимаются крепче. Альфред чувствует, как по шее течёт тёплое. Кровь. Не сильно, царапина, но течёт. И вместо того, чтобы испугаться, разозлиться, отшвырнуть — он смеётся. Тихо. Хрипло. Сонно. — Барсик, — выдыхает он. — Ты охотишься? Рома отпускает шею. Отодвигается ровно настолько, чтобы видеть лицо. — Я не Барсик. — Кусаешься, как Барсик. — Я Россия. — Который кусается. — Ты заслужил. — Чем? — Альфред трогает шею, смотрит на пальцы, они в крови. — Кремом? — Всем. — Тем, что спас тебя от солнца? — Тем, что мазал меня верблюжьей гадостью. — Которая помогла, между прочим. Рома замолкает. Смит садится на кровати. Рома теперь ниже — сидит на краю, а Смит нависает. Шея в крови, но улыбка во весь рот. — Ты как кошка, — говорит Альфред. — Ночью бесишься. Утром кусаешь. Может есть так просишь? А сейчас начнёшь умываться? — Я не умываюсь языком. — А чем? — Руками. — Лапками? — Руками! Альфред смеётся громче. Рома злится. Уши прижаты к голове, хвост хлещет по кровати. — Не смейся. — Не могу. — Я тебя серьёзно укусил! — Знаю. — Кровь идёт! — Вижу. — А ты ржёшь! — Ты смешной и милый, просто! Рома вскакивает. Хочет уйти — резко, гордо, с достоинством. Но США ловит его за запястье. — Стой. — Отпусти. — Посмотри на меня. Рома смотрит. Альфред серьёзный вдруг. Глаза тёмные, но в них что-то тёплое. Странное. — Тебе понравилось? — спрашивает он тихо. Рома замирает. — Что? — Кусать. — Нет. — Врёшь. — Не вру. — Глаза горят. — От злости. — От удовольствия. Рома выдёргивает руку. Отступает к двери. Смотрит исподлобья. — Ты ничего не понимаешь. — А ты объясни. — Не буду. Уходит. Проходит два шага — и останавливается. Сам. Стоит спиной. Хвост нервно дёргается. — Там... — голос тихий. — Обработай. Чтобы не загноилось. — Поможешь? — в голосе США усмешка. — Я зубы чистил. Утром. — Рома не оборачивается. — Так что заразы нет. — Утешил. — Сам справишься. — Сам справлюсь. — И вообще — нечего было спать так странно. — Странно? — Да. Раскинулся. Храпишь. — Я не храплю. — Храпишь. Как старый пылесос. — Врёшь. — Не вру. Рома уходит. Дверь закрывается. США сидит на кровати, смотрит на кровь на пальцах. Потом переводит взгляд ниже. На боксеры. — Чёрт, — шепчет он. Стояк никуда не делся. Наоборот — стал только заметнее. — Чёрт, чёрт, чёрт. США откидывается на подушку. Закрывает глаза рукой. Дышит глубоко. — Барсик, — бормочет он. — Просто барсик. Ничего личного. Просто кошачьи инстинкты. Просто... Он замолкает. Потому что внутри всё дрожит. И шея горит. И кровь всё ещё течёт. И запах Ромы — холодный, резкий, как снег и сосновая смола — всё ещё в ноздрях. — Ну... Или не совсем... Что это было, вообще...

***

А Рома в своей комнате стоит у зеркала и смотрит на щёки. Красные. Горят. Он трогает лицо — горячее. Опускает руку ниже — живот сводит. Не больно. По-другому. — Глупости, — шепчет он в зеркало. — Это просто адреналин. Я просто разозлился. Это ничего не значит. Хвост обвивает ногу. Уши горят. — Ничего, — повторяет Рома. — Не значит. Зеркало молчит. Но щёки не остывают.