Ради истины

Добротная дверь, обшитая искусственной кожей, медленно приоткрылась. В небольшую щель выглянуло чье-то морщинистое и, как и у всех эсперов, бледное лицо. – Чем могу служить? – Доброго дня, сударыня. Я бы хотел видеть человека по фамилии Фульгора… Не подскажите ли, любезнейшая, где я мог бы его найти? – Что мне передать мистеру Фульгоре? – чопорно спросил старушечий голосок. Тибо очаровательно улыбнулся: – Что некто Лукреций Тибохотел бы побеседовать с ним относительно его работы, и что этот некто готов сделать его богачом. Несколько секунд помолчав, старуха проронила сухое «ожидайте», и, шаркая, удалилась вглубь дома. В повисшем молчании послышался далекий свист клаксона, а за ним – хриплый скрип сирены, оповещавшей об обеденном перерыве на комбинате. Лукреций взглянул на часы – действительно, время перевалило за полдень. Изнутри дома послышался шорох, и дверь медленно отошла в сторону, открыв виду полноватую женщину преклонных лет, в сером ситцевом платье и поеденной молью шали. – Прошу, проходите в гостиную. Господин Фульгора выйдет к вам, как только освободиться. Желаете коккэ? Или, может, пообедать? – Вы очень великодушны, но мы не голодны, благодарю. – Вы? – слегка выгнув бровь протянула старушка. – У вас что, на всех один желудок? Бриджес непонимающе покосилась на Лукреция. – Видите ли, – Тибо потупил взгляд, – мы очень спешим, и не хотели бы понуждать мистера Фульгору к тягостному ожиданию окончания нашей трапезы. Служанка не поняла и половины старомодной тирады, но, не выдав ни капли смущения, кивнула и тихонько удалилась. Гости остались гостиной одни; Тибо, вольготно развалившись на старенькой софе, окинул помещение взглядом. Пожелтевшие обои, старая, хотя и добротная жестяная мебель, узенькие окошки, закрываемые тщательно вымытыми стеклами. Над потухшим камином – очевидно, единственным источником тепла в доме – висела выцветшая фотография какого-то банкира или министра: худой джентльмен, одетый в представительный костюм, с громоздкими и дорогими часами на запястье, венчиком угольно черных волос вокруг лысины и суровым, резким лицом, казалось, глядел прямо в глаза всякому человеку в комнате вне зависимости от того, в какой ее части тот находился. Небольшой столик из резного красного дерева – невероятной ценности антиквариат по меркам Эсперации – был завален запыленными книгами и всяким бытовым хламом: промокашками, комками бумаги, окурками, грифельной стружкой, отвертками, разномастными болтами и прочим техническим мусором. Блуждающий взгляд Тибо упал на Элизабет; та брезговала опуститься в кресло, но зато меряла шагами гостиную, пытаясь оценить характер таинственного Фульгоры. Картина складывалась самая противоречивая. Лукреция это позабавило. Спустя три долгих часа ожидания, хозяин дома так и не показался. Служанка деликатно принесла на подносе густой пряный коккэ, разлитый по чистеньким фарфоровым чашкам, и каждому – по куску свежеиспеченного хлеба с крахмалистым сиропом; только Калеб удостоился двойной порции. Элизабет и Калеб, порядком проголодавшиеся, жадно набросились на еду, но капитан, не подававший признаков беспокойства, только то глядел в окно и то и дело посматривал на часы. На улице уже темнело, когда открылась дверь рабочего кабинета Фульгоры. Тибо неторопливо привстал. – Доброго дня, господа. Я Винсент Фульгора. Прошу прощения, что вынудил ждать себя так долго – и, пожалуйста, не вините Агату: она сообщила о вашем приходе вовремя; ваше ожидание целиком и полностью моя вина. – Добрый вечер, мистер Фульгора. – Тибо протянул руку, наслаждаясь округлившимися глазами собеседника. – Мы ни капли ни утомились. Миссис Агата была крайне любезна. – Что ж, – Фульгораприглашающе взмахнул рукой, – присаживайтесь. Агата передала мне, что у вас ко мне есть дело. Я весь внимание. Элизабет подключила все доступные ей окуляры и фильтры: она не понимала ни слова из прозвучавшей беседы, и потому могла полностью сосредоточиться на внешнем виде незнакомца. Все ее познания о переговорной психологии, репрезентативной жестикуляции и мимике всплыли из глубин памяти. Весь последний час разглядывая фотопортрет в гостиной, Бриджес полагала, что изображенный на нем человек – и есть хозяин дома. Сейчас же она понимала, что такой видный господин навряд-ли снимал бы квартиру на задворках города. Настоящий Винсент был молод – не старше тридцати; у него были прямые, хотя и слегка взъерошенные черные волосы, острый, даже болезненно тощий профиль, бледная кожа с выделяющимися синими пятнами в уголках глаз. Фульгора был болен. Он вышел к гостям всем весом опираясь на трость, и тяжело дышал, хотя сделал лишь несколько шагов. Весь вид хозяина дома выдавал в нем астматика или даже зависимого от дурмана меланхолика – но его тонкие, ловкие пальцы, несмотря ни на что были быстрыми, цепкими и аккуратными; во время речи Фульгора иногда жестикулировал ими – спокойно, четко, выразительно. Все его черты, все реакции и повадки выдавали надломленного, но гордого человека, самодостаточного профессионала – пусть даже значений некоторых специфических жестов Элизабет разобрать не сумела. Сейчас, пальцы спокойно лежали на коленях Винсента, поверх теплого халата, который тот накинул на белую сорочку. – Для начала, позвольте и мне подобающе представиться. – начал Лукреций. – Меня зовут Тибо. Несколько месяцев назад я прибыл из купола Эрвих – что в южном Приполярье – как частное исследовательское лицо и, смею надеяться, щедрый меценат. Я выпускник особого факультета криптографической археологии и когнитивистики Первого Университета, и ныне состою в обществе любителей древности… Впрочем, вам это едва-ли о чем-то говорит, верно? – Нет-нет, напротив! Я весьма хорошо знаком с моими коллегами из Первого Университета. – В самом деле? – Тибо изобразил искреннюю радость. - Конечно. Я даже участвовал в последней археологической экспедиции к Монументу – не сочтите за хвастовство, но, похоже, я был единственным выходцем из этого города, кто добрался до Приполярья и вернулся оттуда в целости… Фульгора разразился глубоким сухим кашлем. Переждав приступ, он, отмахнувшись от подошедшей Агаты, продолжил: – В Эрвихе находились наши общежития и, разумеется, там проводились основные конференции по вопросам палеоинженерии. Я мог видеть вас там? – Увы! – Лукреций взмахнул рукой. – Я просто любитель. У меня нет допуска к конференциям научных комиссий. – Очень жаль. Впрочем, оттого ваш интерес более ценен… Признаться честно, когда Агата сообщила о вашем визите, я подумал, что на меня вышли бандитские воротилы. Но теперь я понимаю, что вы – образованный человек, с которым можно иметь дело. Тибо улыбнулся: - И часто такое бывает? – Такое часто бывало. С тех пор, как я стал практиковать в нижних районах, мне порог избили просьбами, предостережениями, угрозами, сделками… Были дни, когда я опасался за свою жизнь. Я имею ввиду, опасался больше обычного – жизнь здесь всегда трудная. Капитан откинулся на софе и достал из внутреннего кармана сигару. Он уже собирался было закурить, как вновь подала голос Агата: – Будьте любезны, выбросьте эту дрянь. Тибо приподнял бровь. Хозяин тихонько рассмеялся, а служанка надулась и проворчала: – Я достаточно боролась с тем, чтобы отбить эту дурную манеру у господина Фульгоры – и не для того, чтобы тут дымили еще и гости. Тибо послушно отложил портсигар. – Итак… Вы хотели что-то мне предложить. – В точности так. Видите ли, я наслышан о вашей «практике». – Могу я узнать, у кого вы получили мой адрес? – Мне вручил его Антониус Граво, мой сосед. Вы, должно быть, не слишком хорошо знакомы, но он был о вас хорошего мнения. Винсент нахмурился и забормотал, вспоминая: - Антониус, Антониус… Граво… Это тот коллекционер? С Кле-Гриэн? - Да, я временно остановился в доме на Кле-Гриэн. Господин Антониус человек весьма утонченных вкусов, а потому оказал мне большую услугу, познакомив со всеми тонкостями городской истории. – Пх, ясно. – Винсент пропустил смешок. – И что же этот Граво? – Он просветил меня относительно некоторых действующих законов и их, как бы выразиться деликатнее… Основных бенефициаров. Иными словами, в нашей беседе речь зашла о первых лицах города, среди которых был упомянут и ваш дядя, нынешний глава комитета по борьбе с беднотой. Фульгора холодно произнес: – Да, это действительно мой родственник. – Я не придал значения его фамилии, поскольку, как вы понимаете, интересовался совсем другими материями. Однако, в одном из библиотечных сборников я обнаружил цитату из вашего отчета об экспедиции к Монументу, а также ссылку на вашу диссертацию… Увы, так и не защищенную. Тибо выдержал паузу, но Винсент по-прежнему хранил молчание. – Лично о вас мне удалось узнать не сразу и не без некоторых усилий с моей стороны. Я был в немалом замешательстве, Винсент, узнав, что вы оставили научную карьеру и, даже не попытавшись добиться преподавательского места, были вынуждены перейти к так называемой «практике» … Здесь. – Тем не менее, это так. - Могу я узнать, почему? – Хотите узнать, почему сын главы министерского комитета, имеющего доступ к мэрской кормушке, точает протезы для заводских калек? Мягкое лицо Тибо неожиданно стало серьезным. – Хочу узнать, почему сын главы министерского комитета – и прочее, прочее – нашел средства для исторической поездки в Эрвих, участвовал в раскопках величайшего технологического артефакта мира, опубликовал уникальнейший отчет о своей работе – а затем… Стал точать протезы для заводских калек. В целом, вы верно меня поняли. – Ответ «все деньги ушли на обратную дорогу» вас удовлетворит? – Сожалею, но нет. Элизабет, державшая руку на пульсе разговора, кожей почувствовала напряжение, повисшее в мучительно долгой тишине. Наконец, Винсент посмотрел Лукрецию в глаза: – Что вам от меня нужно, мистер Тибо? Вы ведь сюда не расспрашивать о моей экспедиции пришли, верно? Знаете, что? Я не верю, что вы с полюса. Да, вы не из этого города, но и не из Эрвиха… Акцент необычный, но речь Эрвиха я помню достаточно хорошо. Вам ведь нужен компромат на моего дядю? Сколько угодно! Он отказал мне в средствах для дальнейших исследований Монумента. В организации повторной экспедиции на Юг. Когда же я «промотал» все состояние его брата – моего отца, – промотал на все те книги, которыми заставлен мой кабинет, он едва ли не пинками вышвырнул меня с порога, лишь услышав о деньгах! На следующий день я получил должность в комитете, которую даже не просил – «организатор благотворительных работ» в квартале Нижнего Проспекта. Хотите знать, какую зарплату мне платят? Шестьдесят. Шестьдесят в месяц. Остальное, – голос Винсента стал тихим и скрипучим. – подарки доброжелателей, почти милостыня. Милостыня на благотворительность, подумать смешно! Вот, как борется с беднотой Фернан Фульгора. Шестьюдесятью кронами и парой ржавых протезов. Фульгора снова зашелся кашлем, согнувшись почти пополам. Когда же он, отдышавшись, с молчаливым вызовом уставился на Тибо, тот, вдруг, обронил: – Удовлетворите мое любопытство: у вас туберкулез? Губы Винсента растянулись в слабой улыбке: – Хотелось бы мне знать, что это значит. Врач говорил, что это от пыли… – Хроническое сезонное воспаление легких, я полагаю. – Нет, это из-за работы... Так вы – врач?.. – Нет, дорогой Винсент. Я – тот, кем я представился: скромный путешественник и меценат. Говоря откровенно: мне совершенно безразличнасудьба вашего дяди, и, прошу меня простить, совершенно неинтересна ваша «практика». И меня интересует судьба вашей диссертации. – Ее судьба короткая и плачевная. Комиссия не допустила ее до защиты. – Могу я?.. – Можете. Заявленный в ней предмет не составлял научной ценности. Все это время хитро прищуренные глаза капитана вдруг широко раскрылись: – Как? Почему?.. Элизабет с удивлением посмотрела на него. Неужели это – Тибо? Тибо, всегда держащий себя в руках, всегда озорной и франтоватый, всегда несерьезный и играющий со всеми, с кем бы только его не свела судьба? Это – Тибо, чьи слова сейчас прозвучали так искренне и так горько? – Потому что географии было угодно расположить Монументы на полюсах, а мы, как вы догадываетесь, не в Приполярье. Капитан резко поднялся. В полной тишине он обошел комнату, и, встав спиной к хозяину, снова взглянул на портрет. Вдалеке раздался приглушенный вой – на город опускались сумерки. Отпотевшие окна расцвели всполохами уличных фонарей. – Вы с ним непохожи. – Непохожи. Разве что, вечными поисками денег. – Нет, Фульгора. У вас куда более значимое отличие. Господин Фернан, как мне известно, в свои шестьдесят девять лет полностью здоров, полон жизни и, кажется, проживет, по меньшей мере, столько же. А вы – в свои двадцать семь – больны воспалением легких, которое год от году у вас лишь ухудшается. Вам недолго осталось, Винсент. Вы – мертвец, который пока еще по привычке хватает ртом воздух. Фульгора раздраженно скривил уголки губ: – Спасибо, Тибо. Еще мне говорили, что у нас с дядей разные глаза – может, вам и это интересно? – Мой вопрос, господин Фульгора. – Лукреций повысил голос. – Вы действительно хотите провести последние дни в своей жизни, точая протезы для недотеп из заводского квартала? Или, возможно, вы хотели бы вновь увидеть тот Монумент? Хотели бы, чтобы я отвез вас к нему? Или даже... К ему подобным. Я могу это устроить. Винсент не ответил. Он застыл, словно восковая кукла. Его взгляд устремился в точку на оконном стекле, губы сложились в тонкую линию, а тени под глазами стали еще глубже и еще тяжелее. В ржавых сумеречных отблесках были видны лишь его скулы, волновавшиеся под кожей из-за движений стискиваемых зубов. – Даже, если вы не лжете… Даже если я доживу до конца пути… Я не успею завершить работу. Я не окончу ни одного исследования, не издам ни одной книги. Я просто приеду и умру там. – Я так не думаю. Тибо развернулся лицом к Винсенту: – Я думаю, что вы – единственный человек на Эсперации, который способен завершить свое исследование за считанные дни. Потому что вы – первый за всю историю Спес, кто догадался о сущности Монумента, кто понял, что он – ни что иное, как генератор искусственных магнитных полей, в доколлапсовой древности защищавших планету от звездного ветра. – Спес? Я не зн... – Я действительно не гражданин Эрвиха, Винсент. Я вообще не житель Эсперации или Спес – как вам будет угодно ее называть. Я – капитан звездного судна, коллекционер артефактов прошлогои единственный во всей вселенной человек, который способен спасти вас от смерти.