Ради истины

Больница святого Жерома – приземистое, желтоватое здание, с облупившейся побелкой, монументальными стенами и крохотными окошками – в своем нынешнем виде походила, скорее, на дом душевнобольных, чем на один из лучших госпиталей Центрального квартала. Между тем, именно им она и являлась. В древнем, почти исторически значимом здании располагались первоклассное оборудование, трудились самые квалифицированные врачи, практиковались экспериментальные препараты – словом, внешний вид обоих ее крыльев пациентов вряд ли волновал. Лечебница пользовалась репутацией последнего пристанища тяжелых и проблемных больных – в основном, выходцев из среднего класса, на которых прочие лекари давно поставили крест. Фонд, основанный широко известным меценатом Фернаном Фульгорой, вот уже долгие двенадцать лет снабжал больницу средствами для закупки всех необходимых лекарств и аппаратуры, найма превосходного персонала, разработки новейших вакцин и методов лечения, а кроме того – для оплаты судебных разбирательств, выплаты штрафов и даже подкупов судей, когда очередной подопытный пациент не выздоравливал. Ходили слухи, что и сам Фульгора был заинтересован в выигрыше этих тяжб – ведь лекарства, опробованные здесь, запускали на поточное производство компании, чьими акциями владел больничный спонсор. И все же, несмотря на то что больница святого Жерома стяжала всеобщую известность как испытательный полигон, место последнего шанса, где врачи трудятся на переднем крае научной мысли, Тибо побрезговал препоручать Шнайдера местным эскулапам. Выбор капитана «Арэтэ» пал на это место не столько из-за ее мрачной славы, сколько из соображений, что внутренние дела больницы – особенно, такой специфической и известной – будут оставаться в тени, что бы не происходило за увитой плющом оградой. Тибо лично выкупил целый этаж восточного крыла, а заодно, нанял одного медбрата из соседней лечебницы – чтобы тот ненароком на разболтал коллегам о том, где работает, и что делает. Санитар обладал хорошим чувством такта, и потому проронил не больше пары слов за последние недели работы. Эдуард Фогель, привыкший работать в гробовой тишине, был ему за это признателен. Уровень планетарной медицины Эсперации находился необычайно низко. Словно этого мало, Райнхард Шнайдер лишь благодаря чуду дожил до госпитализации: внутренний разрыв легкого, полученный им еще при крушении на орбите, усугубился из-за перепадов давления во время спуска в атмосферу и тяжелой акклиматизации по прибытии. В больницу навигатора доставили практически с одной ногой в могиле. Доктор Фогель провел над операционным столом одиннадцать часов, вручную устраняя все повреждения старого тела – воспаление раны удалось предотвратить лишь благодаря прихваченным с «Арэтэ» лекарствам. Дурная анестезия плохо сказалась на сердце Шнайдера; повторную, корректирующую операцию Эдуард провел лишь спустя полмесяца – когда стало ясно, что старика так просто не убить. Все последующие дни для них обоих – врача и пациента – были наполнены унылой госпитальной рутиной. Эдуард почти жил в больнице святого Жерома, помогая навигатору оправиться от операции, набрать вес (тот сильно похудел за время болезни), снова встать на ноги. Шнайдер был не слишком приятным пациентом. Он мало жаловался –ведь был солдатом, офицером, и не мог показать слабину, даже если рана тяжела и опасна; что уж говорить о тягучей и заурядной реабилитации. На все медицинские вопросы Райнхард отвечал отрывисто, раздраженно и сухо. Бывало, что Фогель вступал с ним в ожесточенную перебранку – доктор и сам не отличался тактичным нравом. Обычно, на следующей день после таких ссор навигатор почти не ел, отвечал на любую фразу лишь «да» или «нет», да часами смотрел в свое маленькое окошко – на трубу крематория, из которой то и дело валил дым. В такие часы Эдуард всем своим врачебным существом чуял сладковатый запах смерти – он сам когда-то работал в полевом госпитале, и научился безошибочно определять, кто из раненых доживет до утра, а на кого не стоит тратить даже бинтов. Шнайдер поспорил с этим чутьем. Бессонная ночь незаметно перетекла в раннее утро, как всегда мглистое и ржавое. Керосиновая лампа на его рабочем столе потускнела – в ней почти не осталось топлива. Пламя огонька плясало на темном стекле настоек, вакцин и растворов, источавших запах спирта и аспирина. Всю ночь на пролет доктор Фогель собирал рабочие принадлежности, проводил учет использованных медикаментов и сверял ведомости, чтобы не упустить ни единой мелочи: бумаги должны быть оформлены идеально, чтобы не пришлось лишний раз переплачивать за лечение. Обычно, подобной волокитой занималась Элизабет Бриджес. Увы, вчера капитан забрал ее и Калеба с собой – Тибо не говорил, зачем, а Эдуард не спрашивал. У него и без того забот было по горло. Когда старый, потертый кожаный чемодан идеально захлопнулся, Фогель устало выдохнул и опустился в рабочее кресло. Он снял очки и протер сонные глаза. Снаружи раздавался привычный шорох пыли и ветра по карнизам. На несколько секунд врач погрузился в короткое забытье, а затем резко распахнул веки и поднялся. Ему нужен был кофе – но здесь варили только причудливую бурду под названием «коккэ». Фогель потянулся, окинул взглядом кабинет и погасил лампу. – Райнхард, просыпайся! – доктор гулко зашагал по кафелю пустого госпитального крыла. – Пора собираться. – Я не сплю, док. – отозвался штурман. Он полусидел на своей койке, в нелепых мешковатых брюках и мятой рубашке – одежда, которую Тибо велел прихватить из его каюты перед отлетом. Шнайдер,не отрываясь, смотрел в окно. Фогель достал из кармана штанов никотиновый ингалятор – в нем оставалось совсем немного концентрата, но все же оставалось. Местные травяные самокрутки Эдуард даже пробовать не стал. Ничто не заменит бодрящего и, одновременно, успокаивающего кисловатого дымка электронной сигареты. – Прибери вещи и застели койку. – бросил он, накидывая на плечи бежевое пальто и выдыхая едкий дым. – Нам нужно освободить палату до полудня. – До чего? – протяжно переспросил штурман. Он слишком сильно привык к корабельным часам. – До двенадцати. Потом они будут тут прибираться. Как себя чувствуешь? Райнхард пожал плечами. – Терпимо. – Насколько более или менее терпимо, чем вчера? – Ни насколько. Я в порядке, док. – Сможешь дойти до особняка? Тибо будет ждать нас там. Шнайдер раздраженно повернулся. – Я что, по-твоему, знаю, где находится этот, черт его дери, особняк?! Фогель почувствовал, что ему смертельно хочется лишить старика ежедневного морфина – увы, штурман уже неделю как обходился без обезболивающих. – Километр, может, два. Мне так показалось. Райнхард в ответ лишь фыркнул и снова уставился в окно. На Эсперации не водилось птиц, даже под куполами – слишком много пыли и дыма. Зато, здесь вольготно чувствовали себя безобидные песчаные змейки и тучные пауки, то и дело норовившие забраться под оконные рамы. Один из этих тарантулов, притаившись в углу карниза, притаился и изменил цвет – из черно-бурой его кожистая шкура постепенно перетекла в рыжий, а затем стала бледно-коричневой. Здешние арахниды не плели паутины – вместо этого, они поджидали мелких насекомых, крыс и гадов в таких укромных местах, как это. Эдуард мог только надеяться на прочность оконных задвижек – вездесущие твари с радостью бы свили себе гнездо под подушкой больного. Полагая, что именно за ними и наблюдает Райнхард в очередном приступе посттравматической меланхолии, хирург молча достал коммуникатор и проверил связь. – Фогель. Тибо, ответьте. Шум статики, в котором не было слышно и зачатка голоса. – Проклятая пыль... – выругался Фогель. Оглянувшись на безжизненные палаты, он добавил под нос: – Проклятое место! Мало мне было грязи в жизни, чтобы и здесь с ней возиться… Что мы здесь вообще забыли? Проклятый Тибо… – «Доброе утро, доктор» – прошелестел отзвук жизнерадостного приветствия. – И вам не хворать. – буркнул Эдуард. – Мы уже готовы. С минуты на минуту отправимся в поместье. Я думал взять такси – Райнхард может… – Док! Эй, док! – прокричал Шнайдер со своей койки. – «Прости великодушно, но я решительно тебя не понимаю. Вчера ты говорил, что он уже поправился». Действительно, говорил. Но сегодня утром Райнхард опять таращился в свое чертово окно. – Минуту, капитан. Фогель закрыл канал связи и направился к выздоравливающему. – Док! Док! Да сколько тебя можно звать?! – Пока не надоест, очевидно. Что у тебя? – флегматично поинтересовался Эдуард. – Здесь всегда так тихо? Фогель не знал, плакать ему или смеяться. – Это не могло подождать? Я говорю с капитаном. – И какого рожна я должен знать, что вы говорите?! – Ну не утешаюсь же я беседами с собой, Шнайдер. – Ну так что? Мне казалось, на первых этажах обычно оживленнее. А сегодня… Как языки проглотили. Эдуард прислушался. Ничего. Только мерный стрекот часов, да приглушенный гул железной дороги. – Я не обращал внимания. – Ну конечно. И снаружи никого. Только во-о-он те машины. Фогель выглянул в окно. Просторный внутренний двор лечебницы был пуст и тих. Лишь два черных реактивных автомобиля – и ни души. Ни снующих туда-сюда грузчиков, ни мерно прогуливающихся врачей, ушедших на перерыв, ни медсестер, бегающих на склад за порцией недостающих лекарств. Никого – только маленькие песчаные вихри на брусчатке. – Я не помню, как они приехали. – Скажу тебе больше: я сам не помню. И я их не слышал – а ты знаешь, как рычат эти дьявольские тарантайки. Фогель не знал, откуда взялись транспорты, да и знать не хотел. – Ну и что? Наверное, ты заснул – со всеми ночью бывает. Райнхард уже собирался было съязвить в ответ, как послышался грохот массивных входных дверей. Кто-то зашел на этаж. Кто-то, гремящий несколькими парами кованых сапог. Передатчик Фогеля призывно пиликнул, и врач нажал на кнопку ответа: – Тибо, у нас гости. – «Позволь?» – Военные. Шесть человек. – «В какой форме?» Высокие, плечистые, в серых запыленных плащах, с респираторами на лицах и в длиннополых шляпах, они стройным шагом приближались к врачу. Громилы были одеты в штатское – на первый взгляд обыкновенные прохожие; но Фогель прекрасно знал эти лица и эти синхронные шаги – одинаковые в любое время и на любой планете. Один из верзил, крутолобый и чисто выбритый, выступил вперед. Он хмуро оглядел на Эдуарда, затем кивнул – остальные обступили медика полукругом, зажав между койкой и деревянной ширмой. Командир снял с лица фильтрационную маску; его губы сжались в узкую линию. Глубокие серые глаза недобро блеснули. – Добрый день. Могу служить? – на простом эспераде спросил доктор Фогель. Коммуникатор шикнул: – «Я скоро буду. Отрицай все. Дождитесь меня». Врач незаметным движением прервал связь. Вошедший убрал руку за пазуху и извлек на свет удостоверительный документ в тяжелом пластиковом переплете. С фотографии на хирурга посмотрели холодные, тяжелые глаза. Глаза палача. – ЛюсьенТивольт? Не разобрав слов, Фогель выпалил первую фразу на эспераде, которую ему удалось выучить: – Я не понимаю. – Док, что им надо? – хрипло прокричал Шнайдер. – Кто это, черт их побери?.. – Пока не знаю. – ответил Фогель не оборачиваясь. Офицер сделал резкий жест рукой – в палату ввели седьмого человека. Пухленького, низкого и лысоватого, совершенно безобидного на вид и с маленьким лицом, выражающим испуг. Это лицо, невыразительное, похожее на мордочку хорька, показалось доктору смутно знакомым – будто бы тот случайно видел мужчину на улице, но не мог вспомнить, где и когда именно. Военный указал на Фогеля пальцем, и пожилой эспер отрицательно покачал головой. По крайней мере, доктору хотелось верить, что этот жест и на Эсперации означал «нет». Великан с холодными глазами снова повернулся к врачу. – Вы – ЛюсьенТивольт? «Лукреций Тибо. Он хочет знать, я ли тот человек, что называет себя Лукрецием Тибо». – Нет. Я врач. – Где находится Люсьен Тивольт? Фогель неторопливо достал небулайзер и затянулся последними каплями никотина. Спустя долгие пару секунд, он выпустил облачко дыма. – Я не понимаю. Тем временем, старичок что-то старательно и торопливо пытался объяснить своим сопровождающим – Эдуард смог выхватить только отрывочные слова: «Он… Его… Не было… Но… Иногда… Видеть…» «Он не знает Райнхарда, но иногда видел меня» – догадался Фогель. – «Но где? Когда? Кто этот человек?» Великан резко прервал его тираду: – Спасибо, Граво. Граво… Граво… Алоизиус, Августус... Антониус Граво? Неужели, тот сухенький человечек, с которым беседовал Тибо в тот промозглый день? Эдуард лишь раз видел их вместе – когда ненадолго забежал в особняк, чтобы захватить с собой в больницу тревожный чемоданчик. Капитан настоял, чтобы они всегда носили с собой такие – саквояж и сейчас лежал на кровати штурмана, в считанных сантиметрах от его руки… Тогда, в гостиной старинного поместья, за чайным столиком из светлого мрамора, Лукреций представил их друг-другу – и он не понял ни единого слова, сказанного на языке эсперов. Он запомнил лишь то, что Лукреций тихо добавил для него: «Алоизиус Граво, наш информатор и друг». Друг. Фогель поправил очки и хладнокровно произнес: – Я врач. Пристав или детектив – вероятно, кем-то из них он точно был – убрал удостоверение. Повысив голос, он зачитал монотонную и длинную речь, используя слова и выражения, которые Фогель никогда ранее не слышал: чеканные, холодные и полные официоза. Тем не менее, смысл тирады он уловил очень скоро, когда, в подкрепление своих слов, великан достал на свет две пары отличных стальных наручников.