Ради истины

Прекрасная, чарующая мелодия изливалась из Вечности. Свет, для описания оттенка которого не существовало слов, пронизывал мир своими размытыми струнами, которые, напрягаясь, издавали переливчатую музыку творения. Музыку жизни. Он скользил в свободном полете по мареву невозможного сияния. Он всем своим существом проникал в каждую клеточку пространства Галактики. Он находился одновременно во всех сторонах, направлениях и формах; его воплощения и отголоски были везде, но лишь в отдаленной, потенциальной перспективе – в вероятности бытия, не упорядоченной сторонним наблюдением. Он был свободен, неудержим: он мог выбрать любое из мест, и его астральная частица тут же дала бы свой отклик, на мгновение позволив воплотить себя целиком… Но он никуда не спешил. Глубоководным левиафаном он дрейфовал в бесконечной пустоте между соединений кварков и элементарных частиц. Мельчайшие компоненты мироздания были для него что солнца; он всасывал в себя их энергию, их пульс, их кровь, и вместе с этим бесконечным ритмом сердцебиения самой жизни он впитывал Истину. Он пожирал звезды тысячами, стремясь утолить свой необузданный голод – голод до абсолютного знания, что было по зернышку рассеяно в бескрайней пустоте. Напитываясь, он рос, расширялся, разворачивал лепестки своего Разума. Он выбрал для себя направление. Ниточкой мыслительной субстанции он устремился к символу – к знаку, к слову из букв и звуков, к образу в умах бесчисленных множеств активных рассудков. Все они могли лицезреть это место. Все они знали о его существовании, и, используя самые непохожие выражения на разных языках, подразумевали одно. Центр. Истинный центр. Центр времени, воронка, сворачивающая пространство, заставляющая саму ткань реальности искривиться в замысловатое завихрение звездных плеяд. Центр Галактики. Найдя точку опоры, он избрал другое направление. Параметры координат ворвались внутрь его плазматической оболочки. Это была река бесчисленных верениц счетных систем и метрик, буйный поток, сметающий все преграды. Всевозможные способы определения точки в пространстве, какие когда-либо были изобретены живыми существами, рвались сквозь плотину его памяти. Он взвыл. Закричал от экзистенциального ужаса, от обжигающей боли и яростного трения эфирного тела об искры проносящихся слов – и вырвался. Выскочил из каскада графиков, схем и уравнений… Он снова нашел равновесие. Снова сосредоточился на единственном, исходном, истинном образе того места, куда хотел попасть. Образе, который еще не обработали, не интерпретировали чужие нейронные цепи, образе реальности, независимой от мириад точек и углов зрения – свободном, абсолютном образе. Таком же абсолютном и чистом, как и он сам. Он, лишенный плоти, статуса, личности – и свободный от контроля чужих оценок. Он обрел ориентир. Два кипящих котла химических взаимодействий, две доменные печи, обреченные медленно прогорать в полной черноте. Два светила, окруженные песчинками материи и магнетизма, которые солнца увлекали в бесконечный хороводный танец орбит. Здесь, на одной из крох звездной пыли, он увидел копошащиеся хитросплетения токов. Центр, где энтропия неуклонно нарастала, а энергетический максимум с бешенной скоростью тратился, истончался, таял… Каждую миллисекунду исчезал потенциал – энергия света, энергия электронов, энергия импульсов растворялась в неминуемом небытии. Это был город. Город, в котором все приближало Вселенскую гибель – все существовало, дышало, действовало, по кусочку стачивая тот изначальный запас силы, что был дарован миру. Среди крошечных улиц и домиков, носящих на себе клейма имен, воспоминаний и значений, сновали адепты Разума – своим жужжанием они идеально вплетались в Гармонию Музыки, играя в ней свою, незаменимую партию, сколь бы незначительными и безликими они не казались. Он с бешенной скоростью – и, одновременно, оставаясь статичным в каждой точке пространства-времени – пронесся над мостовыми проспектов и полотнами железных дорог. Он охватил своим существом всю эту запутанную структуру, переполненную роящимися, наползающими друг на друга и взаимно уничтожающимися интенциями. Он заглянул в них. Патрульный инспектор, тешащий себя надеждой, что прохожая девица действительно на него засмотрелась. Пожилой шахматист, играющий сам с собой и теряющий хватку. Наемный громила, терзаемый похмельем. Продавец обувного магазина, побаивающийся ночного налета. Уборщик, протирающий заляпанный выпивкой стол. Солдат, которому подобранный не по размеру сапог натер кровавую мозоль. Чиновник, у которого разыгралась мигрень от долгого чтения. Проститутка, безразлично засыпающая в одиночестве. Дворовый увалень, от скуки пнувший валяющуюся под ногами бутылку. Маленькая девочка, плачущая от того, что мама накричала на нее из-за запачканного платьица. Машинист поезда, уставший смотреть вдаль. Студент Ассамблеи, раздосадованный задержкой стипендии. Молодой ухажер, озорничающий и выделывающийся перед жеманной девушкой. Медсестра из захолустной клиники, которая не знает, как лучше признаться в ужасном диагнозе своему старому пациенту. Чистильщик канализации, думающий, как бы ему отблагодарить соседку за то, что та согласилась присмотреть за его маленькой дочкой. Пьянчуга, пошло пристающий к печальной вдове. Мальчуган-подросток, примеряющийся к прыжку на крышу, который ему не осилить. Умирающий от заражения крови рабочий, которому хочется, чтобы все это поскорее закончилось. Все эти облики, личины Единой Системы одновременно отпечатались в его памяти. И в то же мгновение, он безошибочно определил следующую цель. Ненадолго, его внимание привлек маленький, мерцающий комочек света, притаившийся внизу, в крупном нагромождении высотных домин. Он светился, сиял ярче всех прочих индивидуальностей. Его пульсирующий, трепещущий контур лизал пространственные струны, линии вероятностей и узлы причинно-следственных связей; норовил выбраться за пределы обыденности, вытечь, распространиться всеобъемлющим пожаром. Огонек дрожал и вибрировал, пуская нестойкую рябь по первичному бульону протоматерии, в котором варилась всякое мыслящее создание. Круги, испускаемые им во все четыре измерения, заставляли Разум испытывать нечто вроде легкой щекотки, игривого интереса. Это было аномально. Это было загадочно, необычно, свежо. Но это была не его цель, и Разум понесся дальше – вглубь. Цель имела заурядный облик. Эта цель свернулась на каменном полу в позе зародыша; у нее были множественные внутренние травмы, по всему телу растекались подкожные жидкости. Ее прерывистое дыхание, ее нитевидный пульс, скорость ее нервных импульсов – еще один из многочисленных инструментов Гармонии. Вокруг витал кислый запах разочарования, поражения, краха. Она – и есть конечная цель. У нее, вернее, у него, было имя, которое эхом отдавалось в разумах всех, с кем бы только он ни был знаком за свою короткую жизнь. Его звали Лукреций Тибо. Капитан «Арэтэ» с трудом разлепил глаза. Одно из век не раскрылось – след от удара опух и воспалился, так, что теперь он ощущал сильное жжение и тупую, ноющую боль. Возможно, треснула скула. Но не травма доставляла ему такой дискомфорт. Это был сильный, давящий стресс. Тревога, от которой Лукреция едва не выворачивало наизнанку. Ощущение, владеющее им, было схоже с тем чувством, какое испытывает кружащийся на карусели человек, если в одну секунду он, вдруг, останавливается. Ему казалось, что стены темного помещения, вращаясь, наползают на него, подминают под тяжестью своей кладки, душат… Сильнейший приступ клаустрофобии. Лишь через мгновение Тибо смог осознать, что причиной страха, животного ужаса, паники – были не стены, а он сам. Ему было тесно внутри себя. Капитан снова потерял сознание. Когда он очнулся, то ощутил страшную головную боль. Череп будто раскалывался. Правая половина лица онемела, а лоб, нос и губы покрылись кровавой коркой. Стук сердца отдавался в висках, а голова ощущалась столь неподъемной, как будто бы готова прямо сейчас была лопнуть от собственного объема. Тибо прокашлялся, сплевывая железную на вкус влагу. Затем, он постарался приподняться на локтях. Попытки увенчались успехом. Капитан прислонился к прохладной и влажной стене камеры, прильнул к ней своим пылающим лицом, стараясь смягчить жар и унять боль. – Он что, проснулся? – проскрипел чей-то голос. – Что? – сонно ответил второй. – Капитан! Капитан, как вы? Тибо прищурился. Будто в отражении мутного зеркала он различил лицо, резкое и сухое. Старое лицо. Лицо его штурмана, острого на язык, но преданного Райнхарда Шнайдера. В другом конце камеры у самой решетки сидел мужчина, одетый белую, расстегнутую на груди рубашку. Его точеный профиль и пристальный взгляд Лукреций тоже хорошо помнил. – Доктор Фогель… – Тибо прочистил горло. – Райнхард… Я рад вас видеть. Мужчина вскочил и подбежал к нему. – Капитан! Капитан Тибо, вы меня слышите? Черт… Фонарик бы не помешал! Шнайдер, есть спичка? – Шутишь? Откуда? Фогель прищелкнул языком. – Нужно проверить зрачки… Ну-ка отойди, пусть посмотрит на свет. Тибо растянулся в кривой улыбке. Когда тусклый свет тюремной лампы достиг его глаз, капитан застонал. – Я в порядке… Спасибо, Эдуард. Райнхард, встаньте на место. – Не шевелитесь. И не пробуйте встать. – лицо врача было серьезным и сосредоточенным. – У вас был приступ гравитационной непереносимости. От перенапряжения сосуды могут лопнуть. Постарайтесь расслабиться. – Боюсь, что у меня был приступ непереносимости пола, с которым мне не посчастливилось столь близко столкнуться… – Потом будете шутить. Сейчас, главное, дышите как можно глубже. Легким может быть тяжело раскрываться – тело не привыкло к такой силе тяжести. Тибо прикрыл глаза. – Я знаю, Эдуард, знаю… – Кэп, где остальные? Громила и стерва, их схватили? – осведомился Шнайдер. Медик обернулся на него, обжигая взглядом, но старик продолжал вопросительно глядеть на Тибо. Капитан собрался с силами и проговорил: – Калеба и мисс Бриджес со мной не было. Они должны были… Выйти из города и забрать шаттл. Возможно… Они вернутся за нами. – Пусть только попробуют этого не сделать: черта с два они отсюда выберутся без навигатора! – Очень проницательно, Райнхард. – А вас-то как умудрились схватить? Да и что им вообще от нас нужно? – Я… Обязательно расскажу. Но только… – Тибо протер со лба выступивший пот. – … Только когда уймется эта ужасная боль. *** Все было кончено. Эта мысль оказалась неожиданно опустошающей. Кончено. Дело закрыто. Да, еще долгие, долгие дни протоколы допросов Тибо и его людей будут подшиваться в толстые папки; многие ночи минуют прежде, чем младшие служащие рассортируют эти бумаги по архивным ящикам, навесят необходимые бирки и внесут в каталоги Бюро; долгие часы он сам потратит на то, чтобы свести всю открывшуюся картину воедино и вынести окончательный вердикт – но самое главное, что Дело бы закончено. Аберрацию удалось отыскать и устранить. Больше Лукреций Тибо не станет мешать ему карты. Больше не будет удачливого зазнайки, который думал, что ему все сойдет с рук. На этом все. Дальше – обыкновенная инерция. Фернан Фульгора, разумеется, останется чист. Да и кто Орландо такой, чтобы осудить его – во всяком случае, до той поры, пока дело не выходит за пределы городских стен. Они живут в разных мирах, и эти миры редко пересекались; главный следователь сделал свою работу, настоящую работу, и теперь мог снова возвращаться к пустой волоките розысков и обманов. Кончено. Орландо Рейес давно не оказывался на грани. Может быть, так близко к смерти, как в этот день, он и вовсе никогда не был. Сразу после задержания Тибо, Вальдрик отправился к месту взрыва на Втором Авеню. Сыщик подтвердил: эпицентр происшествия находился точно в том самом месте, которое указал Лукреций. Главный следователь отдела государственных тайн гадал, действительно ли загадочный камень-аквамарин был смертоносным оружием – быть может, Тибо попросту блефовал, заранее заминировав тот водосток? Никакая экспертиза не даст на это ответа. Да, пожалуй, ответ был ему и не нужен – дело закрыто. Все события последних дней казались теперь просто сумбурным, захватывающим сном. Но вот, настало время проснуться, и вернуться к ежедневному труду. Детектив Рейес уже собирался домой, когда перед ним снова нарисовался Вальдрик. Орландо бросил на подчиненного усталый, но доверительный взгляд: в конце концов, великан сегодня спас ему жизнь. – Да, Вальдрик? – Сэр, к вам прибыли. Только что. Он ожидает в холе. – Я уже ухожу. До завтра не подождет? – Нет, сэр. Это – Арно Санчез. Рейес замер. Постояв пару секунд совершенно неподвижно, он медленно кивнул. – И чего хочет? – Как обычно, сэр. Разговора. – Это как-то связано с делом Тибо, не так ли? – Он не сказал сэр. Вероятно… Да. – Тогда, проводи его ко мне. И останься за дверью – ты знаешь этикет. Вальдрик удалился. Когда он вернулся, главный следователь уже достал из ящика коробочку записывающего приемника и отключил прослушку. Дверь закрылась, но никто не запер ее на ключ. На пороге высился худой, даже тощий человек. Он был неопределенного возраста, не старый и не молодой; его темные прямые волосы казались наутюженными. Длинные пряди обрамляли обвисшее бледное лицо и подчеркивали широкие глаза: серо-голубые, безжизненные, как у дохлой рыбы. Визитер был одет в черный деловой костюм, только подчеркивавший его неестественную худобу и длинные, почти до колен, руки. Одной из них тот прижимал к груди шляпу-котелок. Вторая же, правая, сверкала начищенным металлом: вся кисть была сплошным механизмом, и, по всей видимости, протез продолжался и выше – возможно, до самого плеча. Человек молча подошел к окну и положил шляпу на подоконник. Затем, он заговорил. Его голос звучал глухо и сипло, как замогильный ветер. – Ты теряешь хватку, Орландо. – И тебе здравствуй, Паучок. – Рейес достал из кармана уличного пальто трубку и набил ее зельем. Он неспеша зажег спичку, прикурил, и, глубоко затянувшись, выпустил синеватый дым. – Ты насчет Тибо? – Не имею понятия, кто это. – Хорошо. А то я уж было начал беспокоиться. – Я пришел насчет Фернана Фульгоры. Рейес пропустил смешок. Арно Санчез медленно повернулся к нему лицом и удивленно посмотрел на детектива: – Я сказал что-то смешное? – Ты удивишься, узнав, насколько. – Тогда, я предпочту оставаться в неведении: не люблю быть шутом. Орландо еще раз наполнил легкие дымом, а затем жестом пригласил Санчеза сесть. Жесткий стул, предназначенный для допрашиваемых, уже унесли, и теперь, на его месте стояло удобное тканевое кресло. Сев в него, Санчез почти утонул в подушках. – Давай быстрее закончим с этим, Паучок. Я устал, и хочу домой. Собеседник кивнул, сохраняя все тот же уныло-равнодушный вид. – Тебе нужно отпустить задержанных сегодня, Орландо. – А тебе нужно хорошенько выспаться и обдумать все еще раз прежде, чем снова прийти ко мне с такой идиотской просьбой. – Это не «просьба». Паучок плавно убрал руку за пазуху и достал из внутреннего кармана бумажный конверт. – Сегодня, я получил его лично из рук министра Фульгоры. Рейес промолчал. – Наш общий знакомый не желает, чтобы кому-либо из них причиняли вред. Его племянник работает на задержанного тобой мецената. Если начнутся допросы – а мы оба знаем, что они начнутся – тебе придется привлечь к ним и этого милого мальчика… А этого… не хочу уже я. – Ну, конечно. Старая память. – Я не забываю тех, кто оказал мне услуги. – Санчез убрал конверт обратно, сверкнув полированной сталью. – Поэтому, мы до сих пор друг друга не трогали. Окажи мне любезность: отпусти их. Пока еще ты не начал всерьез копать. Потому что потом… Будет поздно. – Послушай, Паучок: мне совершенно не интересны твои темные делишки – замешан в них Фульгора, или нет; но я не потерплю, чтобы ты укрывал преступников, угрожающих безопасности города. В этом случае, я, скорее, объявлю чрезвычайное положение, вскрою все ваши притоны и склады, схвачу всех твоих шестерок – даже самую незначительную и мелкую… Но не стану тебе подыгрывать. Потому что город – превыше всего. Это мой Город. И мой долг. – Это было твоим долгом последние двенадцать лет. И все это время он не мешал нашему сотрудничеству: так что поменялось? – Степень вреда. – Орландо повысил голос. – Когда ты в первый раз прислал своего человека ко мне, я думал, что ты – просто очередной нижний воротила, который считает, что все на свете можно купить: даже правосудие. Я шел на встречу с тобой, неся револьвер под пальто – а мои люди в заброшенном здании ждали команды, что положить тебя и всех твоих прихвостней одним залпом. Но ты превзошел мои ожидания. Все эти годы мне казалось, что мы преследуем общую цель: безопасность. Ты расправлялся с конкурентами и люмпенами моими руками; я – получал наводки. Бесценные наводки. – И, благодаря ним, ты сидишь сейчас в этом чудесном, уютном кабинете, и пытаешься набить себе цену… – протянул Паучок. – И я благодарен тебе за это. Но есть вопросы, в которых на уступки я идти не готов. Лукреций Тибо – опасный террорист, и я хочу знать, из какой дыры он выполз. А поскольку ты не помнишь даже его имени – здесь мне придется выбивать ответы самому. Санчез кивнул. – И сколько ты хочешь? Сколько моих сведений стоит этот… «Тибо»? Рейес сложил руки на груди: – Я хочу, чтобы ты сдал мне штаб Голубых Повязок. – Я не стану этого делать. – Почему? – Я уже говорил тебе: Голубые Повязки – мои хорошие друзья. Их профсоюзы помогают мне держать в узде магнатов Западного округа, которые, в иных случаях, могли бы вооружить все городское подполье. А я не припомню, чтобы борьба с городским подпольем перестала быть частью твоих основных обязанностей. Мне казалось, Орландо, что мы пришли к компромиссу… – Да. Пришли. – главный следователь откинулся в кресле. –И компромисс был в силе – до вчерашнего дня. Арно Санчез устало поднял брови. – Да, Паучок. Магнаты Западного округа, с недавних пор, стали хорошими друзьями Арнольда Фо – министра городского транспорта и путей сообщения. – Я знаю, кто это. – А я весьма обязан Арнольду Фо. Его сын, как ты знаешь, скоро женится. – И почему я должен об знать?.. – Потому что он женится на моей племяннице. Санчез наклонился вперед и угрожающе, низко прошептал: – И я не стану отдавать Голубые Повязки на растерзание спецслужб ради твоих семейных интриг. Орландо взглянул прямо в застывшие рыбьи глаза и отчеканил: – Если ты хочешь, чтобы я отпустил человека, который играючи готов был подорвать меня, вместе со всем Бюро, и который стал самым неуловимым и странным преступником на моей памяти – ты должен быть гораздо убедительнее. Паучок, не перебивая, выслушал всю тираду. Его выражение не изменилось; ни единый мускул не дрогнул, ни единого признака сомнения или разочарования не отобразилось на мертвенно-бледном лице. – Я могу ручаться за то, что Фернан Фульгора – и его родственник – никак не угрожают интересам города. Этого тебе достаточно? – Ты готов дать слово семьи Санчез? Клятву клана? Серьезно? – Я не стану давать тебе клятв – даже не проси. Ты приятный человек, Орландо; но всему есть предел. Нет, я просто спалю весь твой отдел. Доберусь до каждого канцеляриста, его матери, отца, детей… До его дома. До его девушки и любовницы… До всех, кого он знал: ведь мои «шестерки» вхожи во все места, на всех уровнях Нова-Диес, в любое время дня и ночи. Ничьи дома для не заперты – ни твой, ни твоих подручных, ни даже Фернана Фульгоры. Все они пожалеют, что ты не поверил мне сейчас, Орландо. Если ты хочешь объявить мне войну, если хочешь пересечь черту ради того, кого никогда – никогда больше не увидишь – то так тому и быть… Но знай: я ведь привык сжигать мосты. А вот к чему я не привык – так это к пустым угрозам. Ведь я – Арно Санчез, а ты – всего лишь очередной винтик, возомнивший себя куда более ценным, чем он есть на самом деле. Рейес сел за стол. Он пододвинул к себе пепельницу, вытряс трубку и отложил ту подальше, затягивая время перед ответом. Арно Санчез видел, как тщательно детектив подбирает следующие слова. Как собственная гордость управителя чужих судеб сталкивается с простым человеческим страхом. Как риск и амбиции соперничают с подлой, щекочущей мыслью: «А стоит ли игра свеч?». Угроза и впрямь попала в цель, но Паучок пока не знал, какой именно эффект она даст, смешавшись с властолюбием и самомнением Орландо Рейеса? Санчез терпеливо ждал, пока детектив решался, что ему ответить. Наконец, главный следователь проговорил: – Именно это я и имел ввиду. – Что? – Когда говорил, что тебе стоит быть убедительнее. Будь по-твоему, Паучок. Забирай их. И пошел вон из моего отдела.