Свет – в твоих глазах

      Неделя... или около того. Иллуги сбился со счёта снова, но теперь это неважно. Главное, что он жив, что может сидеть, опираясь на подушки, что может сам держать кружку, что повязки меняют теперь реже, а лекарь, заходя по утрам, уже не хмурится так тревожно, только кивает коротко и идёт дальше.       Слабость ещё есть. Густая, тягучая, въевшаяся в каждую кость. Когда он пытается встать — а он пытается, каждый день, понемногу, — ноги подкашиваются, и приходится хвататься за край койки, за стену, за Никиту, который всегда оказывается рядом именно в такие моменты. Старшина не говорит ничего. Только подхватывает, усаживает обратно, смотрит долгим взглядом, в котором мешается всё: тревога, облегчение и что-то ещё, задумчивое и нечитаемое.       — Рано ещё, — говорит Никита коротко и уходит.       Иллуги остаётся сидеть, смотреть в стену и думать.       А думает он всё время об одном. О том, что Флинс приезжал. Сидел подле всю ночь. А потом ушёл, не остался. И больше не возвращался.       Почему?..       Вопрос этот сидит под рёбрами занозой, гноится, не даёт покоя. Иллуги перебирает варианты один за другим, отбрасывает, снова перебирает. Флинс всё же испугался? Передумал? Жалеет ли, что предложил приезжать снова? Понял, что Иллуги для него — просто мальчишка, который однажды расклеился, разревелся, позволил себе лишнее, и теперь Флинсу неловко, теперь он не знает, как с ним быть?       Каждый вариант хуже предыдущего. Каждый оставляет после себя липкий, противный осадок, от которого хочется зажмуриться и не открывать глаза.       Но Иллуги не жмурится. Смотрит в потолок, в стену, в окно, за которым медленно, нехотя наступает весна. Считает дни. Снова ждёт четверга.       В четверг он поедет. Скажет Никите, что нужно по делам в город, или не скажет ничего, просто уйдёт рано утром, пока все спят. Доберётся до маяка, постучит в дверь. И спросит.       Прямо, глаза в глаза.       Потому что жить с этим вопросом дальше невозможно.

♤ ♤ ♤

      Четверг наступает серый, ветреный, но без дождя. Иллуги просыпается затемно, долго лежит, глядя в потолок и собираясь с духом. Потом медленно, очень медленно, придерживаясь за стены, встаёт. Одевается, проверяет повязки, те сухие и чистые, можно ехать.       Он выходит из лечебницы, когда вся Пирамида ещё спит. Никто его не окликает, не останавливает. Только ветер бьёт в лицо, холодный, солёный, привычный, и Иллуги вдруг понимает, как соскучился по этому ветру. По дороге к маяку. По ощущению, что там, впереди, есть кто-то, кто ждёт.       Но ждёт ли?       Он гонит эту мысль прочь.       Лодка на месте, вёсла на месте. Сил где-то на донышке, но на один переход хватит, а там видно будет. Иллуги отвязывает лодку, отталкивается от берега и гребёт, гребёт, не думая ни о чём, только о том, что с каждым взмахом вёсел маяк становится ближе.

♤ ♤ ♤

      Флинс знает, что он приедет.       Не потому что ждал, такое он себе по-прежнему запрещает, и не потому что считал дни, их он бросил считать где-то после той ночи в Пирамиде. Просто знает, или, даже, скорее, чувствует. Как чувствуют приближение шторма за много часов до того, как небо затянет тучами.       Он стоит у окна, когда лодка появляется на горизонте. Смотрит, как она приближается, медленно, слишком медленно. Иллуги явно с каждым взмахом приходится преодолевать не только воду, но и собственную слабость. И Флинс сжимает подоконник машинально. Заставляет себя не выходить наружу, не смотреть, не ждать.       Лодка утыкается носом в причал. Иллуги выбирается на берег неуклюже, цепляясь за камни, едва не падая. Останавливается, переводит дух, смотрит на маяк. На окно, за которым, он знает, стоит Флинс.       И идёт.       Флинс отступает от окна, тоже идёт к двери. И открывает раньше, чем раздаётся стук.       Они стоят друг напротив друга, и между ними пропасть. Не та, что разверзлась бы под ногами, а та, что внутри. Та, что из невысказанных слов, из вопросов без ответов, из страха, который оба прячут так глубоко, что сами перестали его замечать.       Иллуги выглядит откровенно плохо. Бледный, осунувшийся, с тенями под глазами, которые не скрыть никаким светом. Опирается плечом о косяк, то ли сил нет стоять прямо, то ли просто не хочет заходить без приглашения. Губы его шевелятся, пытаясь выдать хоть слово, но голос не слушается. Флинс молча смотрит и ждёт.       — Вы были там, — выдавливает наконец из себя Иллуги, хрипло, тихо, почти неслышно.       — Был, — отвечает Флинс так же тихо.       — Почему не... почему не остались?       Вот. Он спросил, глаза в глаза, как собирался. Даже не дрогнул. Ну почти.       Флинс молчит привычно, но так долго, что Иллуги начинает казаться, будто ответа опять не будет. Будто ему сейчас придётся развернуться и уйти обратно к лодке, обратно в Пирамиду, обратно в свою боль и свои вопросы, на которые никто не ответит.       Но Флинс вдруг отводит взгляд — впервые, кажется, за всё время их знакомства — и смотрит куда-то в сторону, в море, в небо, в пустоту.       — Я не умею, — нехотя говорит он наконец.       Иллуги не понимает, хмурится, ждёт объяснений.       Флинс устало собирается с силами. Слова даются ему тяжело, будто он вытаскивает их из себя крючьями, через боль, через страх, через всё, что копилось столетиями.       — Не могу долго оставаться рядом, когда происходит подобное. И когда может случиться непоправимое. Я... — Он замолкает, сжимает челюсть, потом добавляет: — Я однажды уже сидел так, у чужой постели.       Иллуги смотрит на него, задумчиво, осознавая. Это... не безразличие? Не жалость, которая переросла в неловкость?       Это... страх?       Он понимает, что... Флинс боится. Боится привязаться, боится потерять, боится снова пройти через то, через что уже проходил. И, может, не однажды. И этот страх сильнее его. Сильнее всего.       — Я... я не просил Вас ждать, — сглатывает Иллуги, говоря едва слышно. — Я просто... я хотел, чтобы Вы знали. Что я жив, что я... что я помню.       Флинс поднимает глаза, и смотрит на него долго, внимательно, будто видит впервые. И у Иллуги вновь предательски перехватывает дыхание.       — Заходите, — говорит Флинс. И отступает в сторону, пропуская внутрь.       Внутри всё как всегда. Приятно, что хоть одному месту на земле любые шторма ни по чём.       Иллуги садится на лавку тяжело, опираясь на стол, и долго не может отдышаться. Дорога отняла больше сил, чем он думал.       Флинс ставит чай, всё так же молча, и садится напротивю       Тишина теперь между ними другая. Не та, гнетущая, что уже случалась, а своя, странная, но привычная, почти уютная. Та, в которой необязательно говорить, чтобы быть понятым.       — ...мне снилось... — задумчиво выдыхает вдруг Иллуги, и сам удивляется своим словам.       Он не собирался это рассказывать. Вообще не думал об этом, да и не вспоминал. Но сейчас, сидя напротив Флинса, глядя на огонь в очаге, вдруг вспоминает. Урывками, едва уловимо.       — Что же снилось? — спрашивает Флинс ровно, разглядывая чай.       Иллуги хмурится, пытается ухватить ускользающее.       — Зал... — произносит он медленно. — Большой, высокий, с колоннами. Свечи везде, много свечей, и музыка... не знаю, как объяснить, старая какая-то, тягучая. И люди танцуют. Красиво одетые, как на празднике. А я... я будто смотрю со стороны. Будто не я это, но будто и я.       Он замолкает, трёт лоб ладонью, морщится, пытаясь вспомнить ещё.       — И есть кто-то рядом со мной. Я не вижу лица, только чувствую тепло. Руку на плече. И голос... — Он замирает, хмурясь сильнее. — Странно это. Я не помню слов, но помню, что от них было спокойно. Как будто всё хорошо, как будто ничего не случится. Как будто...       Он так и не договаривает. Потому что Флинс напротив вдруг замирает так неестественно, весь, до последнего мускула. Только глаза его распахиваются чуть шире, становятся чуть темнее, и в них что-то мелькает. Что-то, чего Иллуги не в силах разобрать.       — Что?.. — выдыхает он. — Что-то... не так?       Флинс молчит, явно пребывая где-то внутри себя.       — Нет, — отвечает он наконец, ровно и спокойно, как всегда. — Просто... странный сон. Странный, но интересный, юный господин. Я бы даже сказал... красивый сон.       Он вновь отводит взгляд. Смотрит в огонь, а внутри у него, там, где стена дала трещину в ту ночь, в Пирамиде, вновь что-то шевелится. Настойчивее и больнее, и этому чему-то он не позволяет выйти наружу.       Зал с колоннами... Свечи и музыка. Так похоже на тот самый бал, на тот самый вечер. Та самая ночь, когда она смотрела на него и улыбалась, и... Кто?       Просто Флинсу тоже снятся интересные и странные сны, связанные с далёким прошлым.       Только вот откуда Иллуги это знать? Откуда мальчишке, который никогда не был в таких местах, который родился через сотни лет после того, как тот зал сгорел дотла, — откуда ему это знать?       Впрочем, мало ли какие сны снятся, особенно в бреду. Просто игра опалённого воображения, очередное странное совпадение, насмешка злой судьбы. Просто...       Флинс поводит плечом, отмахивается. Не развивает эти мысли, не позволяет себе.       — ...выпейте чаю, согрейтесь, — говорит он глухо, и не глядя тянется к своей кружке.       Больше разговоров они не заводят. Иллуги чувствует, что сказал что-то не то, но не понимает, что именно. Флинс теперь закрыт, непроницаем, как каменная стена маяка, которую не пробить ни одним штормом.       Только моментами, когда Иллуги отводит взгляд, Флинс смотрит на него, долго и внимательно. Будто пытается разглядеть что-то, чего раньше не замечал.       А Иллуги чувствует эти взгляды кожей. Но не отвечает на них, не реагирует, будто боится спугнуть.       — Мне пора, — выдыхает он, когда за окном начинает темнеть. Поднимается, всё так же тяжело, опираясь на стол. — Спасибо... ещё раз, и... за всё.       Флинс медленно кивает, провожает до двери. А затем стоит на пороге, глядя, как Иллуги идёт к лодке, медленно, осторожно, но сам. А от помощи наверняка бы отказался.       — Иллуги, — окликает он вдруг.       Иллуги вздрагивает, оборачивается поспешно, едва не ойкнув от того, как тело среагировало болью на резкое движение. Флинс нечасто зовёт его по имени.       — ...приезжай, когда сможешь, — говорит Флинс. Те же слова, что и в прошлый раз. Но теперь они будто бы звучат иначе. Будто Флинс и вовсе другое хотел сказать, но почему-то не сказал. А у Иллуги опять перехватывает дыхание.       Он поспешно кивает, не доверяя голосу, и так же поспешно отворачивается, пряча алеющие щёки. Садится в лодку, гребёт обратно неловко, не оглядываясь.       А Флинс продолжает стоять на месте, глядя вслед уходящей лодке, и думает о том, что проклятая стена, которую он строил столетиями, дала очередную трещину. И через эту трещину теперь лезет всё. Воспоминания, что становятся отчётливее. Страхи, которые он позабыл. Вопросы, коих не возникало.       И этот мальчишка, который видит сны, каких видеть не должен.       Ветер стихает, море успокаивается, благосклонно даруя передышку от шторма, вечер опускается на остров медленно и нехотя.       А Флинс всё стоит, смотрит на пустую воду, и внутри неустанно шевелится что-то тягучее и неясное.       Он по-новой запрещает себе думать об этом. Привычным усилием, отточенным за столетия, пытается затолкать обратно всё, что выползло наружу сегодня. Слова Иллуги, его сон. Этот его взгляд. Слова собственные, брошенные напоследок, которые сорвались сами, без спросу, без разрешения.       Не думать, не вспоминать. Не придавать значения.       Но приказ самому себе не срабатывает. Контролировать происходящее всё тяжелее.       Флинс возвращается в дом, закрывает дверь, прижимается лбом к прохладному дереву, глубоко выдыхая. Стоит так долго, слушая, как скрипят половицы, как потрескивает огонь в очаге, как за окном начинают кричать чайки, возвращаясь с моря на ночлег.       В голове его обрывки. Слова Иллуги про этот чёртов случайный сон. Чужой сон, от которого внутри всё переворачивается, потому что Флинс помнит этот зал, из собственного сна, из собственного прошлого. Помнит каждую колонну, каждый огонёк, каждое движение в том танце, который длился, казалось, вечность.       Совпадение, нелепое совпадение, шутки Небесного Порядка. У Иллуги ведь была лихорадка, бред, мозг перемешал всё, что когда-либо видел, слышал, воображал. Ничего в этом нет удивительного. Богатая фантазия в таком возрасте не редкость.       Но абсолютно логичное объяснение не убеждает даже самого Флинса. Будто бы он хочет верить в то, во что верить смысла нет, и сам же эту идею отрицает.       Флинс выдыхает с тихим вымученным стоном, отходит от двери, садится в кресло у очага, смотрит на огонь. Пламя пляшет, мечется, отбрасывает тени на стены, словно насмехаясь, будто скрывая в себе тайны. И где-то там, в этом танце, ему чудятся лица. Незнакомые, ускользающие чужие черты. И черты лица Иллуги. Они сменяют друг друга, перетекают одно в другое, и Флинс не может понять где заканчивается одно и начинается другое.       Он устало проводит ладонью по лицу. Древность и одиночество явно не идут ему на пользу. Какая чушь. Слишком много свободного времени на размышления. Ему нужно работать, проверить кладбище, маяк, и запасы проверить, сделать хоть что-то, лишь бы не сидеть и не выдумывать того, чего нет.       Флинс решительно встаёт, идёт к лестнице, поднимается к фонарю маяка. Проверяет механизм привычно, и руки делают всё сами, на автомате, а мысли... они всё равно никуда не деваются.       При чём тут Иллуги? И почему эти сны? Почему именно эти... слова?       Почему именно сейчас?       Опять вопросы без ответов. Они роятся в голове, как мошкара, от которой не отмахнуться. Флинс пытается их игнорировать, но они лезут, лезут, лезут, и с каждой мыслью делать вид, что их нет, всё труднее.       Он возвращается, садится обратно в кресло. Задумчиво смотрит в огонь, в котором теперь нет ничего, и тем более нет и не будет ответов.       И возвращается мыслями к Иллуги. О том, как тот стоял на пороге, бледный, осунувшийся, едва держась на ногах, но стоял. Приехал, чтобы спросить, чтобы что-то понять. Чтобы оказаться рядом, даже когда страшно, даже когда непонятно.       Флинс думает и о том, что в ту ночь, когда он сидел подле постели и ждал, внутри было не просто беспокойство. Это был давний страх. Настоящий, липкий, вымораживающий страх, которого он не испытывал столетиями.       Страх... Потерять его? Этого мальчишку, который смущается, когда на него смотрят слишком долго, который прижимался к нему тогда, ночью, и дрожал, и плакал, и не отпускал его руку? Который просил не уходить?       Флинс хмурится. Опять заталкивает настойчивую мысль туда же, куда заталкивал всё последние сто лет. Но она возвращается, упрямая, настырная, как сам Иллуги.       Это страх не за него. За себя. Страх, что снова придётся пройти через это.       И Флинс больше не желает спорить с самим собой.       Он остаётся сидеть так надолго. Огонь догорает, угли тлеют багровым, за окном окончательно темнеет.       А Флинс всё думает. О том, что Иллуги — не просто случайный гость, не просто знакомый, и даже не просто мальчишка, которому захотелось тепла.       Он... что-то большее. Вот только Флинс не знает, что именно, да и не хочет знать. Боится знать.       Но одно он понимает сейчас, в этой тишине, и понимает предельно чётко.       В следующий раз, когда Дикая Охота нападёт, когда Иллуги снова пойдёт в бой, когда над ним нависнет опасность, — Флинс будет рядом. Не вдалеке. А там, где сможет защитить. Где сможет сделать хоть что-то, где не придётся снова сидеть и ждать, сходя с ума от неизвестности.       И он не знает, что это значит. Не знает, куда это приведёт.       Но обещает себе, в следующий раз он будет рядом. И обещая, он даже не догадывается, что где-то там, вдалеке, в ночи, Иллуги вновь видит тот же повторяющийся по кругу сон, и просыпается в слезах.