Дисциплина по-испански

      Утро среды началось с того, что Ландо долго и пристально разглядывал себя в зеркале ванной.              Бледная кожа, темные круги под глазами от бессонной ночи, проведенной в попытках унять бешено колотящееся сердце, и губы. Нижняя губа заметно припухла, а сбоку красовалась небольшая, но отчетливая ссадина – след от зубов Карлоса. Ландо провел по ней подушечкой пальца, снова вызывая фантомный вкус крепкого кофе и ледяной мяты.              – Упал со скейта, – отрепетировал он вслух, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. – Неудачный трюк.              Это была лучшая ложь, которую он смог придумать для матери за завтраком и для всех остальных в школе. Но кого он пытался обмануть? Каждый раз, когда он сглатывал или пытался заговорить, боль отзывалась яркой вспышкой, напоминая о том, что произошло в полумраке кабинета 304. О том, как рухнули все его защиты, и о том, как безжалостно Сайнс вышвырнул его за дверь, назвав их срыв «ошибкой и абсурдом».              По дороге в «Сильверстоун» Ландо чувствовал, как его скручивает от нервного напряжения. Как Карлос поведет себя сегодня? Снова включит режим Матадора и завалит его штрафными баллами? Будет кричать? Оставит на очередную отработку, чтобы на этот раз действительно уничтожить его академическую успеваемость? Ландо был готов к войне. Он жаждал её, потому что в этой войне были эмоции, был контакт. Был взгляд темных глаз, направленный только на него.              Но реальность оказалась гораздо, гораздо хуже.              Когда Ландо вошел в класс испанского за минуту до звонка, Макс уже сидел на своем месте. Ферстаппен выглядел бледнее обычного после вируса, но его проницательный взгляд никуда не делся.              – Выглядишь паршиво, Норрис, – поприветствовал его Макс, хрипло кашлянув. – Я два дня лежал с температурой, и выгляжу лучше, но, клянусь, ты выглядишь так, будто тебя переехал каток. Что с губой?              – Скейт, – коротко бросил Ландо, бросая рюкзак на пол и пряча лицо за воротником толстовки. – Ты сам-то как? Живой?              – Жить буду, – Макс прищурился, явно не поверив ни единому слову про скейтборд. – А вот насчет тебя не уверен. Шарль сказал, что вчера ты вылетел из школы как ошпаренный. Что-то случилось с Сайнсом? Он тебя пытал?              Ландо открыл было рот, чтобы отшутиться, но в этот момент в коридоре раздался знакомый звук шагов.              Класс мгновенно стих.              Дверь открылась, и вошел Карлос. В груди Ландо что-то мучительно сжалось. Сайнс выглядел иначе. Вчера он был воплощением первобытной, грубой силы со своими закатанными рукавами и растрепанными волосами. Сегодня на нем был строгий, застегнутый на все пуговицы темно-серый костюм-тройка. Идеально ровный галстук, ни единой складки. Броня. Он заковал себя в броню с головы до ног.              Карлос прошел к столу, положил портфель и поднял глаза на класс.              – Buenos días (Доброе утро), – произнес он своим ровным, лишенным всяких эмоций баритоном.              – Buenos días, Señor Sainz (Доброе утро, мистер Сайнс), – отозвался класс.              Ландо затаил дыхание. Сейчас. Сейчас он посмотрит на него. Бросит тот самый острый, обжигающий взгляд, который скажет: «Я помню». Или хотя бы взгляд, полный ненависти и презрения.              Взгляд Карлоса скользнул по рядам. Он задержался на Максе.              – Рад видеть вас в строю, мистер Ферстаппен. Надеюсь, вы наверстаете упущенное.              – Постараюсь, сэр, – кивнул Макс.              А затем глаза учителя скользнули дальше. Просто проскользнули мимо Ландо, словно на его стуле никого не было. Словно это было пустое место.              Сайнс отвернулся к доске и начал писать тему урока. Ландо сидел, оглушенный этим абсолютным, звенящим равнодушием.              «Он просто осторожничает», – попытался успокоить себя парень. – «После того, как нас чуть не застукал Рассел, это логично».              Но когда урок начался, стало ясно, что это не просто осторожность. Это была тотальная аннигиляция.              Карлос вызывал отвечать кого угодно: Оскара Пиастри, Пьера Гасли, даже больного Макса. Он задавал вопросы, он поправлял произношение, он мягко улыбался, когда кто-то давал правильный ответ. Но за все сорок пять минут он ни разу не произнес фамилию «Норрис».              Ландо специально уронил ручку на пол, чтобы она громко стукнула о паркет. В любой другой день Сайнс бы немедленно отреагировал едким замечанием о его неуклюжести. Сегодня Карлос даже не моргнул, продолжая объяснять правило девушке за первой партой.              Ландо чувствовал, как внутри него закипает паника. Это было похоже на пытку вакуумом. Когда тебя лишают воздуха, ты сначала пытаешься дышать глубже, потом начинаешь биться в конвульсиях, а потом просто задыхаешься. Карлос лишил его своего внимания, которое, как с ужасом понял Ландо, стало для него кислородом.              Под конец урока Ландо не выдержал. Когда Сайнс задал вопрос всему классу, Норрис впервые за всё время обучения в «Сильверстоуне» поднял руку. Высоко и решительно.              Карлос обвел аудиторию взглядом. Его глаза на долю секунды мазнули по поднятой руке Ландо – парень был в этом уверен, – но лицо учителя осталось каменным.              – Шарль, прошу вас, ваш вариант, – спокойно произнес Сайнс, обращаясь к Леклеру.              Ландо медленно опустил руку. Его пальцы дрожали. Он закусил внутреннюю сторону щеки так сильно, что почувствовал вкус крови.              Звонок с урока прозвучал как избавление и приговор одновременно. Студенты начали собирать вещи. Ландо намеренно копался в рюкзаке дольше всех, позволяя Максу уйти первым.              Когда в классе остались только они двое, Ландо закинул рюкзак на плечо и медленно подошел к учительскому столу. Карлос стоял к нему вполоборота, складывая бумаги в папку.              – Мистер Сайнс, – голос Ландо прозвучал хрипло, ломая тишину.              Карлос закрыл папку. Он не повернулся.              – Вы можете быть свободны, Норрис, – произнес он тем самым тоном, которым обычно общаются с навязчивыми продавцами на улице. – Ваша вечерняя отработка отменяется. До конца семестра.              Ландо словно ударили под дых.              – Отменяется? Но почему? Вы же сами говорили, что я не знаю глаголы...              – Я пересмотрел свои педагогические методы, – Сайнс наконец повернул голову, но смотрел он не в глаза Ландо, а куда-то на его подбородок. – Тратить свое личное время на студента, который не желает воспринимать материал, нерационально. Я передам ваши пробелы в знаниях вашему куратору. А теперь идите. У меня следующее занятие.              Он взял портфель и, чеканя шаг, вышел из кабинета, оставив Ландо одного в пустом классе.              

***

             Четверг превратился в медленную, мучительную агонию.              Ландо сходил с ума. Если бы Карлос орал на него, если бы заваливал двойками или заставлял переписывать тексты до глубокой ночи, Ландо бы злился, сопротивлялся, но чувствовал бы себя живым. Но этот холодный, выверенный до миллиметра игнор сводил его с ума.              Он чувствовал себя призраком, который бродит по коридорам «Сильверстоуна», видимый для всех, кроме одного-единственного человека.              В столовой во время обеда Ландо сидел, бездумно ковыряя вилкой макароны. Он не спал уже вторую ночь. Образ Карлоса, вжимающего его в парту, и тот отчаянный стон, который мужчина издал в его губы, прокручивались в голове на повторе.              – Ты вообще ешь? – Шарль щелкнул пальцами перед лицом друга. – Ландо, прием. База вызывает Норриса.              – Отстань, Леклер, – буркнул Ландо, отодвигая тарелку.              – Он в трауре, – философски заметил Макс, отпивая сок. – Великая война закончилась. Матадор сложил оружие. Я видел сегодня на уроке: Сайнс просто прошел мимо Ландо, когда тот откровенно сидел в телефоне. Никаких криков, никаких снятых баллов. Ты добился своего, чувак. Он от тебя отстал.              Шарль ободряюще улыбнулся.              – Вот видишь. Я же говорил, что если ты перестанешь его провоцировать, он потеряет к тебе интерес. Теперь можешь спокойно учиться.              – Да, – Ландо выдавил из себя кривую усмешку. – Спокойно учиться. Именно этого я и хотел.              «Потерял интерес». Эти слова Шарля резанули по живому. Сайнс не потерял интерес. Он его похоронил. Закатал в бетон, испугавшись последствий.              В этот момент двери столовой открылись, и вошел Карлос. Он о чем-то переговаривался с преподавателем физики. Сайнс улыбался – той самой спокойной, вежливой улыбкой, которую он дарил всем вокруг. Всем, кроме Ландо.              Ландо почувствовал, как внутри поднимается темная, обжигающая волна протеста. Он не мог этого вынести. Он не соглашался на эти правила игры. Если Карлос думал, что можно просто стереть то, что между ними произошло, как мел с доски, он глубоко ошибался.              «Ты хочешь, чтобы меня не существовало?» – с яростью подумал Ландо, сжимая вилку. – «Посмотрим, как долго ты продержишься».              Вечером того же дня у них была сдвоенная лекция по испанской литературе.              Ландо пришел в класс намеренно вызывающе. Он натянул свою самую яркую, кислотно-оранжевую толстовку поверх школьной формы, капюшон небрежно бросил на спину, а на ноги надел грязные скейтерские кеды. Он сел не на свой привычный третий ряд, а на самое первое место, прямо перед учительским столом. Туда, куда обычно садились только отличники.              Когда Сайнс вошел в класс, он на мгновение сбился с шага, увидев это оранжевое пятно прямо перед собой. Ландо победно вздернул подбородок, глядя прямо в глаза учителю. «Ну давай. Сделай мне замечание. Назови меня niño. Выгони меня».              Но челюсти Карлоса лишь сильнее сжались. Он отвел взгляд.              – Мистер Леклер, – произнес Сайнс, обращаясь к Шарлю, который сидел через парту от Ландо. – Как староста, выпишите штраф факультету за нарушение дресс-кода одним из ваших студентов. Пять баллов.              – Но, сэр... – Шарль растерянно перевел взгляд на Ландо.              – Выполняйте, – сухо отрезал Карлос. Он даже не назвал имени Ландо. «Один из студентов». Безликая масса.              Урок превратился в пытку. Сайнс читал лекцию о творчестве Лорки, расхаживая по классу. Каждый раз, когда он проходил мимо первой парты, Ландо физически ощущал этот холод. Учитель двигался так, чтобы даже краем одежды не задеть парня. Он создавал вокруг себя невидимое защитное поле.              – Кто может проанализировать эту строфу? – спросил Карлос, глядя поверх голов студентов.              Ландо снова поднял руку. На этот раз он не просто поднял её, он вытянулся вперед, почти ложась грудью на парту.              – Мистер Пиастри? – Карлос посмотрел в другой конец класса.              Оскар начал отвечать. Ландо медленно опустил руку на стол. Его кулак сжался так сильно, что ногти впились в ладонь. Дышать становилось всё труднее.              Это было нечестно. Это было жестоко. Карлос знал, что делает. Он был взрослым мужчиной, который понимал, как сильно бьет это показательное равнодушие после того, как он сам же сорвал все границы. Сайнс наказывал не только себя за слабость. Он наказывал Ландо за то, что тот заставил его эту слабость проявить.              Когда звонок возвестил об окончании занятий, Ландо не стал медлить. Он вскочил с места, сгреб рюкзак и преградил Карлосу путь к двери.              Студенты уже выходили из класса, не обращая на них особого внимания.              – Отойдите с дороги, Норрис, – негромко, но с металлом в голосе произнес Сайнс. Он смотрел на галстук Ландо, упрямо игнорируя его лицо.              – Нет, – Ландо сделал шаг вперед, почти вплотную приближаясь к мужчине. Ему было плевать, что в коридоре кто-то есть. Ему было плевать на всё. – Хватит.              – Я сказал, отойдите, – Карлос сделал попытку обойти его, но Ландо сместился, снова перекрывая путь.              – Вы трус, – прошептал Ландо дрожащим голосом. В этих словах было столько боли, что Карлос всё-таки поднял глаза.              Взгляд учителя был измученным. На секунду броня дала трещину, и Ландо увидел за ней ту же самую агонию, которая съедала его самого.              – Я преподаватель, который пытается сохранить остатки твоего будущего, – процедил Карлос так тихо, чтобы его слышал только Ландо. – И своего тоже. То, что случилось – это преступление. Я не позволю тебе разрушить свою жизнь из-за минутной глупости.              – Глупости? – Ландо горько усмехнулся. Глаза подозрительно защипало. – Значит, так вы это называете? Хорошо. Но если это была глупость, почему вы так боитесь на меня посмотреть?              Карлос судорожно сглотнул. Его кадык дернулся. Он протянул руку и жестко отодвинул Ландо в сторону за плечо.              – Завтра сдашь эссе по Лорке куратору, – бросил он, выходя в коридор.              Ландо остался стоять один. Игнор не сработал. Прятки не сработали.              Внутри Ландо не осталось места для страха или сомнений. Осталась только звенящая, холодная решимость. Если Матадор думает, что может просто уйти с арены, оставив его истекать кровью, то он плохо знает Ландо Норриса.              Игра перешла на новый уровень. И теперь вести её будет Ландо.              

***

             Школьные часы на главной башне «Сильверстоуна» гулко пробили половину одиннадцатого.              Кампус был мертв. После закрытия коридоры элитного заведения погружались в глубокий, зловещий сон. Дежурные охранники совершали обход лишь раз в два часа, и Ландо досконально изучил их график за те несколько недель, что провел здесь.              Он шел по темному, холодному коридору административного корпуса, стараясь ступать абсолютно бесшумно. На нем была простая черная толстовка с натянутым на голову капюшоном – идеальный камуфляж для ночных вылазок. Сердце колотилось в груди с такой силой, что, казалось, этот стук разносится эхом по пустым сводам здания.              Адреналин, смешанный с глухой, разъедающей изнутри обидой, гнал его вперед. Карлос думал, что может просто перевернуть страницу? Захлопнуть книгу и поставить её на полку, будто ничего не было?              «Черта с два», – мрачно подумал Ландо, сворачивая в нужное крыло.              Он знал, что Сайнс всё еще там. Учительская парковка пустовала, но красный Ferrari по-прежнему стоял на своем VIP-месте под фонарем. Карлос был трудоголиком. Или, что более вероятно сегодня, он тоже прятался. Прятался от своих мыслей, заваливая себя стопками студенческих эссе и бесконечными отчетами, лишь бы не оставаться наедине с собой в пустой квартире.              В конце коридора, под дверью кабинета 304, действительно пробивалась тонкая, желтая полоска света.              Ландо замер в нескольких метрах от двери. Руки предательски вспотели. Одно дело – принять решение в своей комнате, подогреваемым злостью, и совсем другое – стоять здесь, в шаге от человека, который одним своим взглядом мог лишить его кислорода.              Ландо глубоко, судорожно вздохнул, втягивая в легкие запах старой бумаги и мастики для паркета.              «Больше никаких испуганных зверьков», – напомнил он себе собственные слова.              Он подошел к двери, решительно нажал на тяжелую медную ручку и толкнул её от себя. Без стука.              Дверь открылась с негромким скрипом.              Карлос сидел за своим столом. Настольная лампа выхватывала из полумрака часть его лица и разбросанные по столешнице бумаги. Он выглядел измотанным. Темно-серый пиджак висел на спинке стула, галстук был небрежно стянут и брошен поверх каких-то папок, а верхние пуговицы рубашки – расстегнуты. Мужчина массировал переносицу двумя пальцами, устало прикрыв глаза.              Услышав звук открывающейся двери, Сайнс резко поднял голову.              В первую секунду в его взгляде мелькнуло непонимание, которое мгновенно сменилось шоком, а затем – ледяной, жесткой броней. Он медленно выпрямился в кресле.              – Что ты здесь делаешь, Норрис? – его голос разрезал тишину кабинета, как нож. Он прозвучал хрипло, сухо, без малейшего намека на акцент, который появлялся только в моменты потери контроля. – Школа закрыта.              Ландо не ответил. Он молча переступил порог, закрыл за собой дверь и, не отрывая взгляда от Карлоса, повернул замок.              Щелк.              Этот тихий металлический звук прозвучал оглушительно. Он отрезал их от всего остального мира.              Лицо Карлоса окаменело. Мышцы на его шее напряглись.              – Открой дверь, Ландо. Немедленно.              – Нет, – коротко и твердо ответил подросток.              Он сбросил капюшон и медленно, неспешно прошел к первой парте – той самой, в которую Карлос вжимал его два дня назад. Ландо остановился, разделенный с учителем лишь пространством деревянного стола.              – Вы проигнорировали меня в коридоре, сэр, – произнес Ландо. В его голосе не было привычной ярости, только пугающее, звенящее спокойствие человека, которому больше нечего терять. – Вы вышвырнули меня, как мусор, перечеркнули всё, и решили поиграть в молчанку. Я подумал, что если я приду в нерабочее время, у вас не будет возможности спрятаться за "учебным процессом".              Сайнс поднялся из-за стола. Он опирался ладонями о столешницу, тяжело дыша, словно загнанный зверь, который внезапно обнаружил, что клетку заперли снаружи.              – Я не играю в игры, Ландо. Я защищаю тебя от твоей же собственной глупости, — процедил Карлос. – То, что ты сейчас делаешь – это безумие. Если дежурный увидит, что ты здесь, со мной, заперт в кабинете...              – Мне плевать на дежурного! – Ландо резко повысил голос, и его псевдо-спокойствие дало трещину. – Мне плевать на директора Вольффа, на исключение и на то, что скажет мой отец! Единственное, на что мне сейчас не плевать – это на то, что вы трус!              – Замолчи! – Карлос ударил ладонью по столу.              – Вы думали, это сработает? – Ландо проигнорировал его приказ. Он обошел парту и подошел прямо к столу Сайнса. – Вы думали, что если наденете свой идеальный костюм, включите режим ледяной глыбы и перестанете называть мое имя, я просто исчезну? Что я послушно соглашусь с тем, что я – пустое место?              – Я пытаюсь спасти нас обоих! – рявкнул Сайнс. Его маска дала глубокую трещину. В черных глазах полыхнул огонь. Он сделал шаг навстречу, останавливаясь по другую сторону стола, напротив Ландо. – Ты семнадцатилетний мальчишка, который не знает, чего хочет! А я – преподаватель, чья карьера и жизнь будут уничтожены одним единственным слухом! То, что было... это была ошибка. Непростительная ошибка.              – Это не было ошибкой, и вы это знаете! – Ландо ударил кулаками по столу, подаваясь вперед. Его глаза блестели от непролитых слез злости. – Вы хотели этого так же сильно, как и я!              – Это не имеет значения! – голос Карлоса сорвался на рык.              – Это имеет всё значение в мире! – выкрикнул Ландо. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел прямо в лицо мужчине, в эти глаза, которые сводили его с ума. И наконец, те слова, которые душили его все эти два дня, вырвались наружу, обжигая язык: – Ты не можешь поцеловать меня, Карлос... Ты не можешь целовать меня так, будто я – единственное, что тебе нужно, заставить меня сойти с ума, разрушить всё, во что я верил... а потом делать вид, что меня нет!              Ландо перешел на «ты». Он бросил это «ты» прямо в лицо Матадору, окончательно стирая границы, возраст, статус и субординацию.              В кабинете повисла мертвая, звенящая тишина.              Карлос замер. Его грудная клетка ходила ходуном. Слова Ландо ударили по нему с силой кувалды. Мужчина закрыл глаза на секунду, его лицо исказила гримаса неподдельной, почти физической боли.              А затем он сорвался.              Карлос быстрым, хищным рывком обошел стол. Ландо даже не успел отступить, как оказался прижат спиной к стене рядом с классной доской.              Руки Сайнса жестко легли по обе стороны от головы Ландо, впечатываясь ладонями в стену. Он не касался тела подростка, но его присутствие было подавляющим, тотальным. Жар, исходивший от него, обжигал. Запах крепкого эспрессо, сандала и нервного пота окутал Ландо плотным коконом.              – Ты думаешь, мне легко? – прошептал Карлос. Его голос вибрировал от сдерживаемой ярости и отчаяния. Он наклонился так близко, что Ландо чувствовал его прерывистое дыхание на своей щеке. – Ты думаешь, я делаю вид, что тебя нет, потому что мне плевать?!              Ландо сглотнул, не в силах отвести взгляд от его черных глаз. Страха не было. Было только безумное, пьянящее чувство того, что он пробился сквозь бетон.              – Ты сводишь меня с ума, niño, – голос Сайнса сорвался, превратившись в хриплый, болезненный шепот. Испанские интонации снова вернулись, делая каждое слово мягким и опасным одновременно. – Я два дня не могу спать. Я два дня вижу перед собой твои глаза, твои губы... Я прихожу в этот класс и задыхаюсь, потому что всё здесь пахнет тобой. Я смотрю в свои чертовы бумаги и не вижу там ни единого слова, потому что перед глазами – ты, сидящий на моем столе.              Карлос судорожно выдохнул, его лоб почти коснулся лба Ландо.              – Я пытался отгородиться от тебя, потому что если я этого не сделаю... – он запнулся.              – То что? – одними губами спросил Ландо. Его руки, до этого прижатые к стене, медленно поднялись. Пальцы Ландо неуверенно, дрожа, легли на грудь Карлоса, прямо поверх тонкой ткани рубашки. Он почувствовал, как бешено бьется сердце мужчины. Такое же сумасшедшее, как и его собственное.              Карлос зажмурился, словно это легкое прикосновение причинило ему ожог.              – Если я этого не сделаю, я перейду все границы, Ландо, – прошептал Сайнс, и в его голосе прозвучало абсолютное, чистое поражение. – Я разрушу тебя. Ты даже не представляешь, насколько я... плохой человек для тебя. Я старше. Я твой преподаватель. Мой мир сломает твой пополам.              – Я сам решу, что меня разрушит, – упрямо ответил Ландо.              Его пальцы на груди Карлоса сжались, сминая ткань рубашки. Он больше не чувствовал себя жертвой. В этой слабости Карлоса, в этом отчаянном признании, Ландо вдруг ощутил свою собственную власть. Матадор был так же беззащитен перед ним, как и он перед Матадором.              – Ты жестокий, маленький cabrón, – выдохнул Карлос, открывая глаза. В них больше не было холода. В них была только бесконечная, темная тяга.              Он не стал его целовать. Вместо этого Карлос оторвал одну руку от стены и запустил пальцы в кудрявые волосы Ландо на затылке. Жестко, властно, но в то же время с такой пронзительной нежностью, что у Ландо подкосились колени. Мужчина прижался своим лбом к его лбу, глубоко вдыхая.              – Я не могу дать тебе то, чего ты заслуживаешь, Ландо, – тихо, почти с отчаянием произнес Сайнс. – Эта школа... этот город... они нас сожрут, если хоть кто-то узнает.              – Мы никому не скажем, – прошептал Ландо, закрывая глаза и растворяясь в этом прикосновении. Его руки скользнули выше, обвиваясь вокруг шеи Карлоса. – Пожалуйста. Просто... не делай вид, что меня не существует. Не отталкивай меня. Я этого не вынесу.              Карлос ничего не ответил. Он лишь прижал его к стене чуть сильнее, его пальцы на затылке Ландо судорожно сжались. В этой темной, запертой комнате, под тиканье школьных часов, они оба понимали: шаг в пропасть сделан. И как бы Карлос ни пытался вернуть всё назад, гравитация уже начала свое безжалостное действие.              – Уходи, – спустя бесконечно долгую минуту хрипло произнес Карлос. Он не открывал глаз, всё еще прижимаясь лбом к Ландо, словно черпая в нем последние силы. – Пожалуйста, Ландо. Уходи сейчас же, пока я еще могу отпустить тебя. Завтра... завтра мы поговорим. Вне школы.              Ландо медленно открыл глаза. Он чувствовал дрожь в руках мужчины.              – Обещаешь? – тихо спросил он.              – Обещаю, – выдохнул Карлос, наконец отстраняясь. Его лицо выглядело постаревшим на несколько лет. Он отступил на шаг, разрывая контакт, и Ландо сразу же стало холодно.              Ландо кивнул. Он не стал больше спорить. Он подошел к двери и обернулся. Его рука лежала на дверной ручке, а пальцы подрагивали от пережитого напряжения. Карлос не двигался. Он замер у доски, тяжело опершись на нее руками, и его широкие плечи мерно поднимались и опускались.              – Завтра мы поговорим... – повторил Карлос, и этот голос, надтреснутый и лишенный привычной учительской уверенности, стал последней каплей.              Ландо не ушел. Вместо этого он сделал шаг назад, вглубь комнаты.              – Нет, – выдохнул Ландо. – Завтра ты снова наденешь свой серый костюм. Завтра ты снова будешь смотреть сквозь меня. Завтра ты вспомнишь о кодексе чести, о своей семье, о Мадриде, о чем угодно – и снова убьешь меня своим холодом. Я не уйду, пока ты не признаешь это.              Карлос резко обернулся. Его лицо было бледным, а глаза – черными провалами, в которых полыхало чистое, неразбавленное безумие. Он больше не пытался казаться наставником.              – Чего ты хочешь, Ландо? – прорычал он, стремительно сокращая расстояние между ними. Он шел на него, как хищник на добычу. – Чтобы я признал, что потерял рассудок? Чтобы я сказал, что каждая строчка Лорки, которую я читал сегодня, была адресована тебе? Что я хочу сорвать с тебя эту нелепую оранжевую толстовку и оставить на твоей коже столько меток, чтобы ты никогда не забыл, чье имя тебе нужно шептать? Этого ты добиваешься?              Он схватил Ландо за воротник и буквально впечатал обратно в дверь. Удар был не сильным, но ощутимым. Ландо вскрикнул, но не от боли, а от восторга. Наконец-то. Никаких масок.              – Да, – выдохнул парень, смело глядя в разъяренное лицо Сайнса. – Именно этого.              Карлос зарычал, и этот звук был полон боли и долгожданной сдачи. Он впился в губы Ландо поцелуем – на этот раз не просто жестким, а сокрушительным. В нем был вкус отчаяния и двухдневного голода. Его язык бесцеремонно вторгся в рот Ландо, требуя, забирая, подчиняя. Карлос целовал его так, словно хотел выпить его душу, и Ландо отвечал с такой же неистовой силой, обхватывая шею мужчины руками, пальцами зарываясь в густые темные волосы, которые пахли дорогим шампунем и дождем.              Сайнс оторвался от его губ лишь на секунду, чтобы переместиться к чувствительной коже под челюстью.              – Loco... me estás volviendo loco... (Безумец... ты сводишь меня с ума...), – прошептал он в самую кожу, и его горячее дыхание заставило Ландо содрогнуться.              Руки Карлоса действовали быстро и властно. Он рывком стянул с Ландо толстовку, отбрасывая её куда-то в темноту класса. Прохладный воздух кабинета коснулся кожи парня, но тут же был вытеснен жаром ладоней Карлоса. Мужчина огладил его ребра, его талию, и Ландо непроизвольно выгнулся навстречу, издавая тихий, гортанный звук.              – Проси, – приказал Карлос, прикусывая мочку уха Ландо. – Я хочу услышать это, Норрис. Скажи мне, что тебе это нужно. Что это не я один здесь умираю.              Ландо задыхался. Весь его мир сузился до этих сильных рук и темного шепота.              – Пожалуйста... – выдохнул он, чувствуя, как колено Карлоса вклинивается между его бедер, создавая невыносимое, сладкое давление. – Карлос, пожалуйста... мне нужно... я хочу тебя.              – ¿Qué quieres? (Чего ты хочешь?) – Карлос отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Ландо в глаза. В его взгляде была доминирующая нежность – он хотел владеть им, но он хотел, чтобы Ландо был соучастником этого греха.              – Всего тебя, – Ландо потянул за края его рубашки, расстегивая оставшиеся пуговицы. – Хочу, чтобы ты перестал притворяться.              Сайнс одним движением избавился от рубашки, являя Ландо свое тело – идеальное, с рельефными мышцами, покрытое легким загаром. Он подхватил Ландо под бедра, и парень послушно обхватил его талию ногами. Карлос донес его до своего массивного дубового стола, одним движением смахнув на пол стопку эссе, тетради и ту самую красную ручку, которой он подчеркивал ошибки. Сейчас единственной «ошибкой» в этой комнате был этот момент, и он был самым правильным в жизни Ландо.              Когда Карлос уложил его на стол, Ландо почувствовал прохладу дерева лопатками. Мужчина навис над ним, его глаза горели темным пламенем. Он начал раздевать Ландо медленно, почти методично, словно смакуя каждое мгновение. Когда они оба остались без одежды, Ландо почувствовал себя невероятно уязвимым под этим пристальным, оценивающим взглядом.              Карлос взял его руки и завел их за голову, сжимая запястья одной рукой. Второй рукой он начал исследовать тело Ландо, и каждое его прикосновение было как клеймо. Он опускался всё ниже, его поцелуи становились всё более интимными.              – Ты такой нежный, – прошептал Карлос, его голос стал совсем низким, вибрирующим. – Совсем еще щенок... mi cachorro (мой щенок).              Это слово – cachorro – вылетело из его уст так естественно, с таким глубоким, собственническим подтекстом, что Ландо всхлипнул. Он почувствовал себя нужным. Не просто учеником, не просто проблемой, а кем-то, в ком этот сильный, закрытый мужчина нуждался до дрожи.              Когда Карлос начал готовить его, Ландо уткнулся лицом в его плечо, кусая губы, чтобы не закричать. Карлос был невероятно терпелив и заботлив, несмотря на ту бурю, что бушевала внутри него. Он шептал ему на ухо успокаивающие слова на испанском, его пальцы двигались уверенно, растягивая, приучая Ландо к себе.              – Mírame, Lando. Mírame (Смотри на меня, Ландо. Смотри на меня), – настойчиво попросил Карлос.              Ландо поднял веки. Зрение было затуманено, но он видел лицо Карлоса – напряженное, красивое, полное обожания и боли.              – Ты мой, – произнес Сайнс, и в этом не было вопроса. – В этом кабинете, в этой школе... ты только мой. Ты понимаешь?              – Да... – выдохнул Ландо, подаваясь вперед, ища его губ. – Только твой.              Когда Карлос наконец вошел в него, мир для Ландо взорвался тысячью искр. Это была острая, ослепляющая вспышка, которая заставила его выгнуться дугой. Он вскрикнул, и Карлос тут же накрыл его рот своим, заглушая звук, деля эту боль и это наслаждение на двоих.              Движения Карлоса были глубокими и размеренными. Он задавал темп, он вел эту гонку, и Ландо оставалось только следовать за ним, полностью отдаваясь во власть своего Матадора. Стол под ними мерно поскрипывал, а тени на стенах кабинета сплетались в причудливом танце.              С каждым толчком броня Карлоса осыпалась окончательно. Он больше не был учителем. Он был мужчиной, одержимым своим учеником, человеком, который нашел свою погибель и свое спасение в одном лице.              – Dios... Lando... (Боже... Ландо...) – Карлос зарылся лицом в изгиб шеи парня, его голос сорвался на стон. – Ты даже не представляешь... что ты со мной сделал.              Ландо скулил, его пальцы судорожно скребли по спине Карлоса, оставляя красные полосы. Наслаждение накатывало волнами, оно было слишком интенсивным, слишком правильным. Когда Карлос ускорил темп, становясь более требовательным и жестким, Ландо почувствовал, что достигает предела.              – Карлос! – его голос сорвался на крик, который утонул в шее мужчины.              – Eso es, mi cachorro... ríndete a mí... (Вот так, мой щенок... отдайся мне...), – грязный шепот Сайнса, его горячее дыхание и ритмичные толчки довели Ландо до финала.              Вспышка оргазма была такой сильной, что Ландо на несколько секунд перестал соображать, где он находится. Он видел только вспышки света перед глазами и чувствовал, как Карлос, содрогнувшись всем телом, последовал за ним, изливаясь внутри и прижимая Ландо к себе так сильно, словно боялся, что тот сейчас исчезнет.              Тишина, наступившая после, была другой. Она была живой, наполненной ароматом их тел, секса и чего-то еще – чего-то гораздо более опасного, чем просто физическая близость.              Карлос не отстранился сразу. Он лежал на Ландо, тяжело дыша, его сердце билось о ребра парня, как пойманная птица. Он медленно поднял голову и убрал влажную челку со лба Ландо. В его взгляде теперь не было ни льда, ни ярости. Только тихая, обреченная нежность.              – Теперь пути назад нет, – тихо произнес он, целуя Ландо в кончик носа.              Ландо улыбнулся – слабой, измученной, но абсолютно счастливой улыбкой. Он наконец-то был на своем месте.              – Я и не хотел возвращаться, – прошептал он.              Карлос осторожно помог ему подняться со стола. Он вел себя так, будто Ландо был сделан из тончайшего фарфора. Он нашел его футболку, помог одеться, попутно застегивая свои брюки. Его движения были бережными, почти благоговейными.              – Нам нужно уходить, – Карлос взглянул на часы. – Скоро будет обход.              Он подошел к Ландо, взял его лицо в свои большие ладони и заставил посмотреть на себя.              – Это ничего не меняет в классе, Ландо. Ты понимаешь? Ради твоей безопасности. Если нас поймают...              – Я знаю, – кивнул Ландо, прижимаясь щекой к его ладони. – Я всё понимаю. Мне плевать, что будет на уроках, пока я знаю, что происходит здесь.              Карлос запечатлел на его губах долгий, медленный поцелуй.              – Иди. Я выйду через десять минут.              Ландо вышел из кабинета, его ноги слегка подкашивались, а губы всё еще горели. Он шел по темному коридору, и на его лице была та самая дерзкая улыбка, которая так злила Карлоса в их первую встречу. Но теперь он знал – эта улыбка принадлежит только одному человеку в этой школе. И этот человек только что назвал его своим.