Дисциплина по-испански

      Рев двигателей V6, доносящийся из динамиков телевизора, обычно действовал на Ландо успокаивающе. Воскресный день, Трансляция Гран-при Китая. По шанхайской трассе, рассекая влажный воздух, стремительно неслись болиды. Оранжевые машины McLaren шли на хороших позициях, комментатор что-то восторженно кричал про стратегию пит-стопов, но Ландо смотрел в экран абсолютно невидящим взглядом.              Он лежал на кровати поверх нерасправленного пледа, закинув руки за голову, и глупо, бессмысленно улыбался потолку.              Его гоночный симулятор – дорогущая, навороченная установка, собранная по индивидуальному заказу, – сиротливо пылился в углу комнаты уже несколько дней. Ландо пропустил квалификацию в своей любительской сим-рейсинг лиге, не заходил в командный чат и вообще забыл, когда в последний раз держал в руках руль.              Все, что раньше казалось ему жизненно важным, вдруг отступило на второй план, выцвело и потеряло свою остроту. Мир больше не вращался вокруг машин, скорости и юношеского бунта. Теперь его мир пах сандалом, крепким эспрессо и имел темные, пронзительные глаза.              Ландо перевернулся на бок, подтягивая колени к груди. Стоило ему закрыть глаза, как тело тут же отзывалось фантомным жаром. Он помнил тяжесть чужих рук, жесткий воротник расстегнутой рубашки под своими пальцами, хриплый, срывающийся голос, шепчущий грязные испанские слова ему на ухо. «Mi cachorro». От одного воспоминания об этом собственническом, жарком шепоте внизу живота сладко и тягуче скручивалось.              Дверь в комнату открылась без стука, резко разрезав кокон его мыслей.              Ландо вздрогнул и сел на кровати, инстинктивно одергивая подол домашней футболки. На пороге стоял отец.              Адам Норрис был человеком внушительным – не столько из-за роста, сколько из-за той ауры подавляющего контроля, которую он носил с собой повсюду, как свои дорогие швейцарские часы. Он окинул взглядом разбросанные по полу вещи, пустой симулятор и, наконец, самого Ландо. Тонкие губы Адама сжались в неодобрительную линию.              – Я думал, у тебя сегодня гонка в лиге, – ровным, лишенным эмоций голосом произнес отец. – Тренер звонил. Сказал, ты не выходишь на связь со среды.              Ландо напрягся. Привычный механизм защиты запустился мгновенно: спина выпрямилась, подбородок упрямо вздернулся.              – Я плохо себя чувствовал, – солгал он, стараясь звучать небрежно. – Да и вообще, это просто игра. Кому какое дело?              – Мне есть дело, Ландо, – Адам сделал шаг в комнату. – Это не просто игра, когда в твое оборудование и тренировки вложены десятки тысяч фунтов. Ты сам просил перевести тебя в «Сильверстоун», чтобы быть ближе к автодрому и техническим базам. Ты клялся, что возьмешься за ум. А что я вижу? Ты бросаешь начатое при первой же трудности.              Ландо стиснул зубы. Еще неделю назад эта тирада вызвала бы у него взрыв ярости. Он бы начал кричать, швырнул бы что-нибудь в стену или демонстративно хлопнул дверью, сбежав из дома на скейте. Но сегодня... сегодня слова отца словно отскакивали от невидимого щита.              Сложные отношения с Адамом всегда строились на ожиданиях, которые Ландо не мог или не хотел оправдывать. Отец видел в нем проект, инвестицию. Но теперь у Ландо было то, до чего холодный, расчетливый мир Адама Норриса не мог добраться.              – Я не бросаю, – спокойно ответил Ландо, глядя отцу прямо в глаза. – Я просто взял паузу. И с учебой у меня всё нормально.              Адам слегка прищурился, явно сбитый с толку отсутствием привычной агрессии со стороны сына. Он постоял еще пару секунд, словно ожидая подвоха, но, не найдя к чему придраться, кивнул.              – Надеюсь на это. В конце месяца я жду табель с твоими оценками. И, ради бога, уберись в комнате. Здесь дышать нечем.              Отец развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой.              Ландо с шумом выдохнул, падая обратно на подушки. Ему нужно было учить сослагательное наклонение. Нужно было дописать эссе по литературе. Но вместо этого он снова потянулся к телефону. Там не было новых сообщений, но сам факт того, что в его контактах теперь был записан один конкретный номер, заставлял сердце биться быстрее.              Спустя полчаса в комнату заглянула Циска. Мама, в отличие от отца, всегда стучала, даже если дверь была открыта. В руках она держала поднос с чашкой горячего шоколада и тарелкой печенья.              – Можно? – мягко спросила она.              – Да, конечно, мам, – Ландо поспешно сел, освобождая место на краю кровати.              Циска поставила поднос на тумбочку и присела рядом. От нее пахло лавандой и уютом – запахом, который всегда успокаивал Ландо в детстве после неудачных заездов на картинге. Она внимательно посмотрела на сына своими теплыми, проницательными глазами.              – Не бери в голову слова отца, – тихо сказала она, поправляя растрепанные кудри Ландо. – Он просто много работает в последнее время. Слияние компаний отнимает у него все силы.              – Я знаю. Всё нормально.              Циска улыбнулась, и в уголках её глаз собрались добрые морщинки.              – Я вижу, что нормально. Ты... стал другим в последнее время, Ландо.              Парень замер. Внутренняя тревога подняла голову.              – В смысле – другим?              – Спокойный. Задумчивый, – она слегка наклонила голову, изучая его лицо. – Ты больше не огрызаешься. И, признаться честно, я не слышала, чтобы ты ругался с телевизором из-за штрафов пилотам. Ты словно светишься изнутри, милый.              Ландо почувствовал, как к щекам приливает кровь. Он опустил глаза, судорожно теребя край пледа.              – Тебе кажется. Просто выспался.              Мама тихо рассмеялась, накрыв его суетливые руки своей ладонью.              – Ландо, я твоя мама. Я знаю этот взгляд. – Она заговорщически понизила голос. – Кто она? Девочка из «Сильверстоуна»?              Паника холодной змеей скользнула по позвоночнику. Ландо судорожно сглотнул. Если бы мама только знала, насколько далеко от истины было слово «девочка». И насколько катастрофичным было слово «преподаватель».              – Мам, нет... никого нет, правда, – пробормотал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Просто нашел новых друзей. В школе всё оказалось не так плохо, как я думал.              Циска не стала давить. Она мягко сжала его пальцы.              – Как скажешь. Но если захочешь поговорить – я всегда здесь. Я просто очень рада за тебя, малыш. Я давно не видела тебя таким... счастливым.              Когда за матерью закрылась дверь, Ландо закрыл лицо руками. Счастливым. Это было именно то слово. Пугающее, огромное, всепоглощающее чувство.              Он понимал, что влюбляется. Окончательно и бесповоротно. Это не было просто физическим влечением или желанием доказать свою взрослость. Это была потребность видеть Карлоса, слышать его голос, ловить его взгляд. Ландо, который всегда так боялся привязанностей и ограничений, теперь добровольно сдавал себя в плен. И самое страшное – он не хотел, чтобы его спасали.              

***

             Утро понедельника обрушилось на Ландо ледяным душем реальности.              Кампус «Сильверстоуна» гудел, как встревоженный улей. Студенты спешили на занятия, хлопали дверцы шкафчиков, смех смешивался со звонками телефонов. Ландо шел по коридору вместе с Максом и Шарлем, чувствуя, как его нервы натягиваются до предела с каждым шагом, приближающим их к кабинету 304.              – Серьезно, Норрис, ты выглядишь так, будто идешь на эшафот, – Макс толкнул его плечом, поправляя рюкзак. – Что с тобой сегодня? Ты даже не допил свой смузи.              – Не выспался, – буркнул Ландо, натягивая капюшон худи поглубже на глаза.              – Опять играл в свой симулятор до четырех утра? – фыркнул Шарль. – Смотри, Сайнс сегодня ведет первую пару. Если ты уснешь у него на уроке, он с тебя шкуру спустит. Он и так на прошлой неделе был похож на серийного маньяка.              Ландо ничего не ответил. Если бы Шарль только знал, что происходило на том самом столе, за которым сидит Сайнс, в ночь с четверга на пятницу.              Они вошли в класс за две минуты до звонка. Ландо заставил себя сделать глубокий вдох. Воздух в кабинете 304 всё еще казался ему пропитанным электричеством и их сбитым дыханием.              Учительский стол был идеально чист. Папки сложены стопкой, ноутбук открыт, красная ручка покоилась в стакане. Ничто не напоминало о том хаосе, который царил здесь несколько дней назад. Ландо прошел на свое место рядом с Ферстаппеным и уткнулся взглядом в учебник, даже не открывая его.              Прозвенел звонок, и секундой позже в класс вошел Карлос.              Сердце Ландо пропустило удар. Сайнс был безупречен. Темно-синий костюм, идеально белая рубашка, галстук с едва заметным паттерном. Он двигался плавно и уверенно, как хищник на своей территории. Ни следа от того разбитого, отчаявшегося мужчины, который стонал в шею Ландо, теряя контроль над собственным телом.              – Buenos días, clase, – произнес Карлос ровным, бархатным баритоном, кладя портфель на стол.              – Buenos días, Señor Sainz, – хором ответил класс.              Ландо промолчал. Он физически не мог выдавить из себя ни слова. Ему приходилось прикладывать титанические усилия, чтобы не пялиться. Чтобы не смотреть на эти широкие плечи, которые он царапал ногтями. На длинные, изящные пальцы, которые сейчас перебирали листы с тестами, а ночью сжимали его бедра так, что остались синяки.              «Не смотри на него. Не смотри», – как мантру повторял про себя Ландо, гипнотизируя строчки в учебнике.              Урок начался. Карлос объяснял сложную конструкцию времени Pretérito Imperfecto. Он ходил по рядам, поправлял произношение Оскара, спорил с Шарлем о правильности перевода. Он был стопроцентным, классическим мистером Сайнсом.              Ландо чувствовал, как внутри него всё сжимается от странной смеси обиды и восхищения. Как он может быть таким спокойным? Как он может так мастерски притворяться, что между ними ничего нет? Невидимая стена между учителем и учеником снова была воздвигнута, и она казалась непреодолимой.              – Мистер Норрис, – голос Карлоса прозвучал над самым ухом, заставив Ландо вздрогнуть всем телом.              Он так глубоко ушел в свои мысли, что не заметил, как Сайнс подошел к его парте. Мужчина стоял совсем рядом, от него едва уловимо пахло сандалом – тем самым запахом, который въелся Ландо под кожу.              – Прошу прощения, сэр? – Ландо медленно поднял глаза.              Макс рядом настороженно замер, ожидая очередного скандала.              Лицо Карлоса было непроницаемым. Маска строгого преподавателя сидела на нем идеально. Но когда их взгляды встретились, Ландо увидел это. Едва заметное, микроскопическое изменение. Зрачки Сайнса расширились, а челюсть на долю секунды напряглась. В этих темных омутах не было холода. Там была память. Тяжелая, пульсирующая память об их ночи.              – Я просил вас прочитать и перевести пятое предложение со страницы сорок два, – ровным, лишенным интонаций голосом повторил Карлос, опираясь одной рукой о край парты Ландо. Точно так же, как он опирался о стену, когда прижимал его к ней.              Ландо сглотнул вязкую слюну. Он опустил глаза в текст, молясь, чтобы его голос не дрожал.              – Cuando era niño, siempre iba al parque los domingos, – произнес Ландо, тщательно выговаривая каждое слово. – «Когда я был ребенком, я всегда ходил в парк по воскресеньям».              В классе повисла короткая тишина.              Карлос продолжал стоять рядом. Ландо чувствовал жар, исходящий от его тела сквозь плотную ткань костюма.              – Безупречно, – наконец произнес Сайнс. Его голос стал на полтона ниже, и в нем проскользнула та самая хрипотца, от которой по спине Ландо побежали мурашки. – Ваше произношение заметно улучшилось, Ландо. Продолжайте в том же духе.              Он назвал его по имени. При всем классе. Не «мистер Норрис», не сухим тоном наказания. Это прозвучало как личное, глубоко спрятанное признание, зашифрованное в протокольной похвале.              Карлос отстранился от парты и прошел к доске, чтобы продолжить урок.              Макс толкнул Ландо локтем под ребра.       – Чувак, – прошептал он, округлив глаза. – Он только что похвалил тебя. И не снял баллы. Ты что, спас его любимую кошку на выходных?              Ландо уткнулся лицом в ладони, пряча вспыхнувшую улыбку, которую больше не мог контролировать.              – Что-то вроде того, Макс, – пробормотал он сквозь пальцы. – Что-то вроде того.              До конца урока Ландо сидел ровно, стараясь выглядеть идеальным студентом. Он больше не провоцировал, не перечил и не привлекал к себе внимания. И только он один знал, что когда Сайнс стоял у окна, делая вид, что смотрит на улицу, его взгляд в отражении стекла был направлен точно на парту Ландо.              Двойная жизнь началась. И Ландо был готов играть по этим правилам, пока это позволяло ему оставаться рядом с Карлосом.              

***

             Хрупкое равновесие такой жизни продержалось ровно три дня. Три дня ворованных взглядов, случайных, почти невесомых касаний плечами в узких коридорах, жарких поцелуев в кабинете после окончания учебного дня и того пьянящего, электрического напряжения, которое делало каждый урок испанского похожим на хождение по натянутому канату. Ландо казалось, что он наконец-то нашел баланс. Матадор больше не пытался стереть его в порошок, а он, в свою очередь, старательно играл роль прилежного студента.              Но у любой иллюзии есть свой предел прочности. И разрушилась она из-за самой банальной, идиотской вещи в мире – школьной сплетни.              Утро четверга выдалось суматошным. Перед началом первой пары, которая по расписанию проходила в кабинете 304, в коридоре гуманитарного корпуса собралась обычная толпа зевающих студентов. Ландо стоял у подоконника, прихлебывая остывший кофе из бумажного стаканчика, и слушал, как Пьер Гасли увлеченно пересказывает Максу свежие новости с выходных.              – …говорю вам, это точная инфа, – Пьер активно жестикулировал, едва не выплескивая свой собственный кофе. – Мой брат учится в Итоне, так там скандал на весь кампус. Учительница химии крутила роман с капитаном команды по регби. Их застукали прямо в лаборантской! Представляете? Сейчас там полиция, разбирательства, её уволили к чертовой матери.              Макс фыркнул, лениво прислонившись спиной к прохладному стеклу окна.              – Ну, в нашей богадельне такое точно не прокатит. Ты видел наших преподов? Они либо ровесники динозавров, либо такие отмороженные садисты, как Сайнс. С ним в лаборантской можно только инквизицию устраивать, а не романы крутить.              При упоминании фамилии Карлоса Ландо непроизвольно поперхнулся кофе. Жидкость попала не в то горло, и он зашелся хриплым кашлем, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть мгновенно вспыхнувшие щеки.              Пьер хлопнул его по спине, мерзко хихикая.              – Осторожнее, Норрис. А вообще, Макс, ты не прав. Некоторые вон ради оценок на всё готовы. Ландо у нас вон как резко поумнел по-испански. На последнем уроке ни одной ошибки! Признавайся, Ландо, ты что, переспал с Матадором, чтобы он перестал тебя штрафовать? Или как ты его задобрил? Рубашку перед ним расстегнул?              Это была обычная, грубая пацанская шутка. Пьер не имел в виду ничего конкретного, он просто ляпнул первое, что пришло в голову, основываясь на недавней вражде Ландо и учителя. Но для Ландо эта шутка прозвучала как выстрел в упор.              Его бросило в жар, а затем окатило ледяной водой. Паника – первобытная, слепая паника – мгновенно сковала горло. «Они знают? Нет, не могут знать. Надо подыграть. Иначе они догадаются по моему лицу». Защитный механизм, отточенный годами, включился быстрее, чем Ландо успел подумать.              – Ага, раскусили, – выдавил он из себя, неестественно громко и криво рассмеявшись. Он поднял стаканчик, словно салютуя Гасли. – Это мой фирменный трюк, Пьер. Работает безотказно. Пришел, соблазнил, получил «отлично». Завидуй молча.              Пьер и Макс заржали в голос, оценив сарказм. Ландо тоже смеялся, чувствуя, как внутри всё сжимается от омерзения к самому себе за эти слова.              И в этот момент смех парней резко оборвался. Макс вытянулся по стойке смирно, а Пьер судорожно сглотнул, уставившись куда-то за спину Ландо.              Ландо медленно, чувствуя, как стынет кровь в жилах, обернулся.              В двух метрах от них, у приоткрытой двери кабинета 304, стоял Карлос Сайнс.              На нем был безупречный черный костюм, который делал его похожим на судью, выносящего смертный приговор. Лицо Карлоса было абсолютно, пугающе непроницаемым. Ни один мускул не дрогнул. Но его глаза... В этих темных, бездонных омутах плескалась такая смесь разочарования, боли и ледяного гнева, что Ландо захотелось провалиться сквозь бетонный пол прямо в ад.              Карлос слышал. Он слышал смех, слышал шутку Гасли и, самое страшное, он слышал ответ Ландо.              – Звонок прозвенел три минуты назад, господа, – голос Сайнса прозвучал сухо, как треск ломающегося льда. – Если вы закончили обсуждать ваши... фантазии в коридоре, я бы настоятельно рекомендовал занять свои места.              Он развернулся и ушел в класс, не одарив Ландо даже подобием взгляда.              Урок превратился в изощренную пытку. Карлос не кричал, не придирался и не раздавал штрафы. Он просто выключил Ландо из реальности. Матадор вернул ту самую ледяную броню, которую Ландо так отчаянно пробивал в ночь их срыва. Сайнс читал лекцию, отвечал на вопросы, но Ландо для него словно перестал существовать.              Паника внутри Ландо росла с каждой минутой. Он хотел подойти, схватить Карлоса за рукав пиджака, закричать: «Это была просто тупая шутка! Я защищался!». Но он не мог сделать этого при тридцати свидетелях.              Когда наконец прозвенел спасительный звонок, Ландо не стал даже собирать вещи. Он просто сидел, ожидая, когда класс опустеет.              – Норрис, идешь? – окликнул его Макс, закидывая рюкзак на плечо.              – Иди без меня. Мне надо... уточнить кое-что по грамматике, – пробормотал Ландо, не сводя глаз с учительского стола.              Макс хмыкнул, бросил быстрый взгляд на Сайнса и вышел, прикрыв за собой дверь.              Тишина, повисшая в кабинете, была удушающей. Карлос стоял спиной к Ландо, стирая с доски испанские глаголы. Его движения были резкими, механическими.              – Карлос... – тихо позвал Ландо, вставая из-за парты. Он сделал неуверенный шаг вперед. – То, что ты услышал в коридоре... это не то, что ты подумал. Пьер просто пошутил, и я запаниковал. Мне пришлось отшутиться, чтобы они ничего не заподозрили.              Сайнс бросил тряпку на край доски так сильно, что над ней поднялось облачко меловой пыли. Он медленно повернулся к ученику.              Его лицо было чужим.              – Отшутиться, – повторил Карлос ровным, безжизненным тоном. – Конечно. Прекрасная защитная реакция. Сделать из того, что произошло между нами, дешевую, сальную сплетню для своих дружков.              – Я не делал из этого сплетню! Я саркастировал! – Ландо подошел ближе, отчаянно заглядывая в глаза мужчине. – Ты же умный человек, ты должен понимать контекст! Если бы я начал краснеть и заикаться, они бы поняли, что это правда!              – Правда? – Карлос горько усмехнулся. В этой усмешке не было ни капли тепла. – А какая здесь правда, Ландо? Правда в том, что для тебя это игра? Приключение, которым можно прикрываться, когда тебе удобно?              – Нет! – выкрикнул Ландо, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые слезы бессилия. – Ты знаешь, что это не так! Ты знаешь, что я чувствую к тебе!              Карлос отступил на шаг назад, словно слова Ландо причинили ему физическую боль. Он поднял руку, останавливая парня.              – Замолчи, – приказал Сайнс. Его голос внезапно стал жестким, начальственным. Это был голос преподавателя, отчитывающего нерадивого студента. – Не смей говорить мне о чувствах. Эта шутка... этот мерзкий разговор в коридоре – они открыли мне глаза. Они заставили меня увидеть то, от чего я так старательно пытался отвернуться последние несколько дней.              Ландо замер. Холод сковал его внутренности.              – От чего?              Карлос оперся руками о свой стол, тяжело глядя на подростка.              – От того, что ты – ребенок.              Эти слова прозвучали как пощечина. Ландо дернулся, словно его ударили наотмашь.              – Ты несовершеннолетний мальчишка, Ландо, – продолжил Карлос, безжалостно вбивая каждый слог в сознание парня. – А я – взрослый мужчина. Я твой преподаватель. Я несу за тебя ответственность. То, что я позволил себе в этом самом кабинете несколько дней назад – это не просто нарушение этики. Это преступление. Это статья, за которую меня могут не просто уволить, а посадить за решетку.              – Ты не думал о законе, когда стонал мне в шею и называл своим! – Ландо бросил эти слова, как гранату, желая причинить Карлосу такую же боль, какую сейчас испытывал сам.              Карлос побледнел. Его челюсти сжались так сильно, что желваки заходили ходуном.              – Да, – тихо и тяжело ответил мужчина. – Не думал. Потому что я позволил своим инстинктам и своему эгоизму взять верх над рассудком. Я поддался на твои провокации, я потерял контроль. И это моя вина. Исключительно моя. Я воспользовался твоей юношеской гипервозбудимостью и твоим бунтарством.              – Ты ничем не пользовался! – Ландо ударил кулаком по столу Карлоса. Идеально сложенные бумаги разлетелись в стороны. – Я сам пришел к тебе! Я сам этого хотел! Не смей делать из меня жертву, а из себя – благородного спасителя!              – Ты не понимаешь, о чем говоришь! – рявкнул Сайнс, теряя терпение. Он выпрямился во весь свой немалый рост, нависая над парнем. – Ты не осознаешь последствий! Сегодня это шутка в коридоре с Гасли. Завтра кто-то из вас проболтается в столовой. Послезавтра это дойдет до директора Вольффа! Ты погубишь свою жизнь, Ландо! Твой отец уничтожит тебя, если узнает, что его сын спит с преподавателем!              – Мне плевать на отца!              – А мне – нет! – перебил его Карлос, и в его голосе прозвучало искреннее, глубокое отчаяние. – Мне не плевать на то, что с тобой будет! Я не позволю тебе сломать себе жизнь из-за... из-за моей минутной слабости.              Ландо задохнулся. «Минутная слабость». Карлос снова это сделал. Он снова обесценил всё, что между ними было, прикрывшись заботой.              Но Ландо был не глуп. Под маской «ответственного взрослого», который вдруг вспомнил о статьях и уголовном кодексе, Ландо ясно видел уязвленное эго и страх. Гордость Карлоса, гордость Матадора, была задета той самой шуткой в коридоре. Ему было невыносимо думать, что в глазах других учеников он может быть просто «трофеем», с помощью которого Ландо Норрис исправляет свои оценки. И вместо того, чтобы поверить Ландо, Карлос выбрал самый легкий путь – испугаться и отступить, прикрывшись моралью.              – Это из-за шутки, – прошептал Ландо, глядя на Карлоса с внезапным, горьким озарением. – Ты испугался не закона. Ты обиделся. Ты услышал, как Пьер назвал это "способом получить оценку", и твоя чертова гордость не выдержала. Ты подумал, что я правда мог так к тебе относиться.              Карлос отвел взгляд. Всего на секунду, но этого было достаточно.              – Не ищи скрытых смыслов там, где их нет, Норрис, – ледяным тоном ответил Сайнс, снова возвращая себе маску преподавателя. – Факт остается фактом. Это было колоссальной ошибкой. Мы оба запутались. Ты принял свое желание бунтовать за чувства, а я... я просто потерял рассудок.              – Прекрати, – голос Ландо задрожал, но он вздернул подбородок, отказываясь плакать перед ним. – Хватит врать мне в лицо.              – Это конец, Ландо, – Карлос оперся руками о стол, глядя прямо перед собой. Он физически отстранился, выстраивая между ними глухую стену. – Между нами больше ничего не будет. Только уроки испанского. Никаких вечерних визитов. Никаких разговоров вне класса. Если ты хоть раз попытаешься перейти эту черту, я сам пойду к директору и напишу заявление об уходе.              Эти слова обожгли больнее любого физического удара. Карлос угрожал уволиться, лишь бы не быть с ним. Он был готов сломать свою карьеру, только чтобы сбежать.              Ландо стоял неподвижно, чувствуя, как внутри него что-то надламывается и навсегда замерзает. Тепло, которое он чувствовал последние дни, исчезло, оставив после себя лишь выжженную пустоту.              Он понял, что проиграл. Нельзя бороться за человека, который сам сдался своим страхам. Карлос Сайнс, сильный, властный Матадор, оказался трусом, когда дело дошло до настоящих чувств.              – Понятно, – тихо, неестественно ровным голосом произнес Ландо.              Он наклонился, поднял свой рюкзак с пола и закинул его на плечо.              – Ландо... – Карлос вдруг сделал неуверенное движение вперед. В его голосе на долю секунды проскользнула та самая боль, которую он так старательно прятал. Он протянул руку, словно хотел коснуться его плеча, извиниться, объяснить всё еще раз.              Но Ландо резко отшатнулся, словно от прокаженного.              Его глаза, влажные от непролитых слез, полыхнули такой яростной, презрительной ненавистью, что Карлос отдернул руку, словно обжегшись.              – Не смейте ко мне прикасаться, мистер Сайнс, – процедил Ландо сквозь зубы. Каждое слово сочилось ядом. – Вы всё предельно ясно объяснили. Я – ребенок. А вы – взрослый, который знает, как лучше. Что ж, спасибо за урок. Это была отличная практика испанского.              Не дожидаясь ответа, Ландо развернулся и пошел к выходу. Его шаги отдавались гулким эхом в абсолютной тишине кабинета 304.              Он толкнул дверь плечом и вышел в коридор, не оборачиваясь. Он не видел, как Карлос, оставшись один, тяжело осел в свое кресло, спрятав лицо в ладонях, и как его широкие плечи судорожно дрогнули.              Для Ландо всё было кончено. Матадор нанес свой последний, самый точный удар. Но в этот раз бык не собирался умирать на арене. В этот раз Ландо Норрис собирался выжить. И выжечь из своей памяти всё, что было связано с этим человеком, даже если вместе с этим придется выжечь часть самого себя.              

***

             Вторая неделя ноября накрыла «Сильверстоун» густым, непроницаемым туманом. Он полз по идеально подстриженным газонам, цеплялся за кирпичные фасады зданий и проникал, казалось, в самые кости.              Но для Ландо Норриса этот туман был не просто погодным явлением. Он поселился у него в голове.              Злость, которая помогала ему держаться в кабинете 304, испарилась, как только он переступил порог собственного дома. На её место пришло нечто гораздо более страшное – абсолютная, глухая пустота. Это было похоже на последствия тяжелой аварии на трассе: сначала ты не чувствуешь боли из-за шока, ты даже можешь встать и пойти, но потом адреналин отступает, и ты понимаешь, что у тебя переломаны ребра, а легкие пробиты.              Ландо понял, что сломан, в тот же вечер. Он сидел на полу в своей комнате, прислонившись спиной к холодному металлу гоночного симулятора, и смотрел в стену.              В голове снова и снова, заезженной пластинкой, прокручивались слова Карлоса.              «Это было колоссальной ошибкой».              С каждым новым витком этих воспоминаний иллюзии Ландо рассыпались в прах. Матадор не просто оттолкнул его из-за страха за карьеру или разницы в возрасте. Всё было гораздо прозаичнее и грязнее. Карлос просто взял то, что Ландо сам так отчаянно и глупо ему предложил. Взял его подчинение, его доверие, его отчаянные стоны на этом чертовом дубовом столе. Он удовлетворил свое мужское эго, потешил самолюбие, а когда запахло жареным из-за какой-то тупой шутки Гасли – брезгливо вымыл руки и назвал это «ошибкой».              Ландо использовали. Как удобную, безотказную игрушку, которая сама прыгнула в руки.              От этого осознания его скрутило так сильно, что он едва успел добежать до ванной. Его вырвало желчью – он ничего не ел со вчерашнего дня. Ополоснув лицо ледяной водой, Ландо поднял взгляд на свое отражение. На него смотрел чужой, мертвый парень с ввалившимися щеками и потухшими глазами.              – Ты жалкий, – прошептал он своему отражению. – Ты сам позволил ему вытереть об себя ноги.              С этого момента старый Ландо исчез.              В понедельник он спустился к завтраку в идеально выглаженной школьной форме. Никаких кислотно-оранжевых толстовок, никаких сползших галстуков и небрежно расстегнутых пуговиц. Волосы были аккуратно зачесаны назад.              Адам Норрис, сидевший во главе стола с планшетом, удивленно поднял бровь, но промолчал, одобрительно кивнув. Зато Циска едва не выронила кофейник.              – Ландо? Милый, ты заболел? – она подошла к нему, обеспокоенно прикладывая прохладную ладонь к его лбу. – Ты бледный как полотно. И где твоя любимая кофта?              – Я решил, что пора повзрослеть, мам, – ровным, механическим голосом ответил Ландо, аккуратно отодвигая её руку. – Дресс-код есть дресс-код. Отец ведь этого хотел.              Он взял тост, откусил крошечный кусок, который показался ему на вкус картоном, и, сославшись на то, что нужно повторить материал перед уроками, вышел из-за стола.              В школе метаморфоз Ландо не остался незамеченным. Когда он вошел в коридор гуманитарного корпуса, Макс и Шарль уставились на него так, словно увидели привидение.              – Норрис? – Макс недоверчиво сощурился, обходя друга по кругу. – Тебя что, похитили инопланетяне и заменили на скучного британского клерка? Где твоя броня? Где скейт?              – Скейт в шкафчике. Толстовка в мусорке, – сухо ответил Ландо, открывая учебник по истории. – Пошли в класс, скоро звонок.              Шарль обменялся с Максом тревожным взглядом, но промолчал.              Урок испанского был испытанием, к которому Ландо подготовился. Он возвел вокруг себя стену из бронированного стекла. Когда Карлос вошел в класс, Ландо даже не поднял головы. Он сидел с идеально прямой спиной, глядя исключительно в свою тетрадь.              Сайнс, начав перекличку, запнулся на его фамилии. В воздухе повисла пауза, длившаяся на секунду дольше обычного.              – Мистер Норрис, – произнес Карлос.              – Presente (Присутствую), – четко, громко и абсолютно безэмоционально ответил Ландо.              На протяжении всего занятия Карлос несколько раз бросал на него быстрые, почти нервные взгляды. Изменения в парне бросались в глаза. Идеальная форма, мертвая осанка, потухший взгляд. Это была покорность, но не та, которую Карлос выбивал из него в первые дни. Это была покорность сломанной вещи.              За пятнадцать минут до конца урока Карлос остановился у его парты.              – Ландо, – негромко произнес учитель, переходя на английский. В его голосе прозвучала тщательно скрываемая тревога. – Задержись после звонка. Нам нужно... обсудить твое эссе по Лорке.              Ландо медленно, словно нехотя, поднял глаза. Он посмотрел прямо в лицо Сайнсу. В его взгляде не было ни вызова, ни боли, ни обиды. Только ледяная, звенящая пустота, от которой Карлосу явно стало не по себе – мужчина едва заметно дернул кадыком.              – Мое эссе оценено высшим баллом, мистер Сайнс. Куратор уже внес оценку в систему, – ответил Ландо ровным, официальным тоном, так громко, чтобы слышали соседи. – Мне нечего с вами обсуждать. У меня следующей парой математика, и я не намерен опаздывать. Если у вас есть академические претензии, направьте их на мою электронную почту.              Он отвернулся, снова уткнувшись в тетрадь. Карлос застыл над ним, словно получив удар под дых. Он постоял еще несколько мучительных секунд, его рука слабо дернулась, словно он хотел коснуться плеча парня, но затем Сайнс резко развернулся и ушел к своему столу.              Ландо победил в этом маленьком столкновении. Но триумфа не было. Внутри всё так же выла глухая, беспросветная тоска.              К пятнице состояние Ландо стало критическим. Он перестал разговаривать даже с Максом, ограничиваясь односложными кивками. Он похудел, тени под глазами превратились в темные провалы. Он существовал на автопилоте: дом – школа – дом. Даже симулятор был отключен от сети.              После последней пары, когда Ландо укладывал учебники в рюкзак, собираясь поехать домой и снова лечь лицом в стену, на его парту с грохотом опустились две тяжелые руки.              Ландо поднял голову. Перед ним стоял Макс Ферстаппен. Лицо голландца было суровым, а челюсть упрямо выдвинута вперед. За его спиной маячил Шарль, нервно теребя ремешок сумки.              – Значит так, – безапелляционно заявил Макс. – Я не знаю, какая муха тебя укусила. Я не знаю, кто умер, кто тебя бросил, или какие экзистенциальные кризисы ты там переживаешь. И, честно говоря, мне плевать. Но ты выглядишь как гребаный труп, Норрис. Ты портишь мне атмосферу.              – Отвали, Макс, – вяло огрызнулся Ландо, пытаясь застегнуть молнию рюкзака. – Я еду домой.              – Хер там плавал, – Макс выхватил рюкзак из его рук и закинул себе на плечо. – Сегодня пятница. У старшекурсников вечеринка в заброшенном ангаре за южным кампусом. Там будут все. Там будет громкая музыка, отвратительный алкоголь и куча людей, которым на тебя наплевать. И ты идешь с нами.              – Я не хочу. Верни вещи.              – Ландо, пожалуйста, – мягко вмешался Шарль. – Ты сам не свой всю неделю. Тебе нужно развеяться. Выпустить пар. Ты же сгоришь изнутри, если продолжишь в том же духе.              Ландо посмотрел на друзей. У него не было сил даже на то, чтобы спорить. Сопротивление требовало энергии, а его бак был пуст еще в прошлый четверг.              – Ладно, – обреченно выдохнул он. – Но если мне станет скучно, я уйду.              – Договорились, – Макс хищно улыбнулся. – Поверь, скучно не будет. Я лично прослежу, чтобы ты забыл свое собственное имя к полуночи.              

***

             Ангар находился на окраине школьной территории, скрытый за густыми деревьями. Басы тяжелой электронной музыки были слышны еще на подходе, они вибрировали в земле, отдаваясь в подошвах кед.              Внутри царил хаос. Строгие ученики элитного «Сильверстоуна» в пятницу вечером превращались в обычных подростков, дорвавшихся до свободы. Воздух был сизым от дыма вейпов и чего-то покрепче. Пахло дешевым пивом, сладкими духами и потом. Стробоскопы резали темноту неоновыми вспышками, выхватывая из мрака танцующие тела.              Ландо чувствовал себя здесь чужим. Раньше он обожал такие тусовки. Он был бы в центре толпы, смеялся бы, перекрикивая музыку, флиртовал бы с девчонками. Сейчас эта какофония звуков и света вызывала лишь глухую пульсирующую боль в висках.              Макс, верный своему слову, потащил его прямо к импровизированному бару – длинному столу, заставленному бутылками с сомнительным содержимым.              Голландец схватил два красных пластиковых стаканчика, плеснул в них на два пальца водки, щедро долил какого-то вишневого сока и всучил один стакан Ландо.              – Пей, – скомандовал Макс, чокаясь с ним так сильно, что жидкость расплескалась. – За то, чтобы выбить дурь из твоей кудрявой головы. Залпом!              Ландо посмотрел на мутную красную жидкость. Алкоголь не решит его проблем. Алкоголь не сотрет из памяти запах сандала и тяжелый взгляд карих глаз. Но, возможно, он сделает эту звенящую пустоту внутри чуть менее болезненной. Выжжет её химическим суррогатом.              Он поднес стакан к губам и выпил всё в три огромных глотка.              Горло обожгло так, словно он проглотил битое стекло. Ландо закашлялся, морщась, на глазах выступили слезы.              – Вот это по-нашему! – одобрительно рявкнул Макс сквозь грохот басов. Он тут же забрал пустой стакан и налил по новой. – Повторяем процедуру. Анестезия должна накопиться в организме!              В течение следующего часа Ландо пил всё, что ему давал Макс. Водку с соком, теплое пиво, какой-то приторно-сладкий коктейль, от которого сводило скулы. Он пил с мрачной, методичной решимостью человека, который хочет уничтожить собственное сознание.              Мир вокруг начал терять четкие очертания. Неоновые вспышки слились в сплошные цветные полосы. Басы больше не раздражали – они резонировали с пустотой в груди, заполняя её искусственным ритмом.              Ландо стоял у колонки, покачиваясь в такт музыке. Макс куда-то пропал – кажется, ушел выяснять отношения с кем-то из параллели. Шарль пытался оттащить от бара вдрызг пьяного Пьера.              К Ландо подошла девушка. Светлые волосы, короткая юбка, яркий макияж. Кажется, её звали Лили. Она положила руки ему на плечи, прижимаясь вплотную, и что-то прокричала ему на ухо, смеясь. От неё пахло клубничной жвачкой и дешевым вином.              Ландо машинально положил руки на её талию. Это было нормальным. Это было тем, что он должен был делать. Нормальный парень, с нормальной девчонкой, на нормальной вечеринке.              Лили подняла голову и потянулась к его губам.              И в ту секунду, когда их губы почти соприкоснулись, Ландо накрыла волна удушающей тошноты. Не от алкоголя. От отторжения.              Это были не те губы. Это был не тот запах. Это были не те жесткие, уверенные руки, которые сжимали его так, что оставались синяки.              Перед глазами вспыхнуло лицо Карлоса, искаженное страстью в кабинете 304. «Ты мой. В этом кабинете, в этой школе... ты только мой».              – Отвали! – хрипло крикнул Ландо, резко, почти грубо отталкивая девушку от себя.              Лили возмущенно охнула, едва не упав в толпу, но Ландо не стал извиняться. Ему не хватало воздуха. Комната вдруг стала крошечной, стены давили, музыка превратилась в невыносимый визг.              Расталкивая плечами потных, танцующих подростков, Ландо ринулся к выходу. Он едва не снес с петель ржавую железную дверь ангара и вывалился в прохладную, влажную ночь.              Он пробежал несколько метров, остановился у старой сетчатой ограды и вцепился в неё пальцами. Его колени подогнулись, и он с глухим стуком упал на влажную траву, тяжело, судорожно глотая холодный воздух.              Алкоголь снял все барьеры, разрушил ту стеклянную стену равнодушия, которую он выстраивал всю неделю. Боль обрушилась на него с утроенной силой, разрывая грудную клетку изнутри.              – Ненавижу, – всхлипнул Ландо, уткнувшись лбом в холодную металлическую сетку. – Как же я тебя ненавижу.              Слезы, которые он так долго и упрямо сдерживал, наконец прорвались. Они текли по щекам, смешиваясь с грязью и потом. Он плакал от бессилия, от унижения, от осознания того, что его просто использовали и выбросили за ненадобностью.              Карлос обманул его. Заставил поверить в свою уязвимость, заставил Ландо раскрыться, отдать самое сокровенное, а потом растоптал это, испугавшись за свой безупречный костюм и репутацию.              Ландо Норрис сидел в грязи за ангаром, пьяный, разбитый и абсолютно одинокий. Анестезия не сработала. Она лишь сделала рану глубже. И в этой холодной темноте он впервые по-настоящему испугался того, что эта рана не затянется уже никогда.       Холодный металл сетки-рабицы впивался в лоб, но Ландо этого почти не чувствовал. Его трясло. Слезы, прорвавшие плотину, смешались с дождевой моросью, оставляя на щеках грязные, липкие дорожки. Он ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел за то, что позволил какому-то надменному испанцу выпотрошить себя и оставить гнить заброшенным ангаром.              Скрип тяжелой двери заставил его вздрогнуть. Полоса желтого, неонового света прорезала темноту, и на мокрую траву легла длинная тень.              – Норрис? Ты где там сдох? – раздался недовольный, слегка заплетающийся голос Макса.              Ландо торопливо вытер лицо рукавом рубашки, размазывая влагу, отлепился от забора и встал.              – Я здесь. Отливал, – хрипло бросил он, стараясь, чтобы голос звучал твердо.              Макс подошел ближе, щурясь в темноте. В руке он сжимал наполовину пустую бутылку какого-то дешевого пойла. Голландец критически оглядел Ландо с ног до головы, хмыкнул, но ничего не сказал о красных глазах. У них в компании действовало негласное правило: не лезть в душу, если тебя не просят.              – Музыку вырубают, – сообщил Макс, делая глоток из горла. – Облава. Кто-то из местной деревенщины стуканул преподам. Сейчас будут зачищать периметр и переписывать тех, кто не успеет свалить. Шарль уже увел Пьера через черный ход.              Слова «облава» и «преподы» подействовали на Ландо как удар тока.              Остатки слез высохли мгновенно. На смену жалкой, всепоглощающей тоске вдруг пришла ослепительная, ядовитая злость. Злость на Карлоса. На его правильность. На его трусость.              – Дай сюда, – Ландо выхватил бутылку из рук растерявшегося Макса и сделал три огромных, обжигающих глотка. Жидкость огнем прокатилась по пищеводу, ударяя в голову и стирая последние тормоза. – Пошли внутрь.              – Ты больной? – Макс попытался забрать бутылку. – Нам надо валить, пока нас не записали в нарушители режима!              – Мне плевать на режим. Я хочу посмотреть им в глаза, – процедил Ландо, разворачиваясь и уверенно шагая к приоткрытой двери ангара.              Внутри царила атмосфера организованной паники. Тяжелые басы стихли, сменившись резким, режущим светом включенных под потолком прожекторов. Толпа студентов, еще пять минут назад бывшая единым танцующим организмом, теперь суетливо распадалась на испуганные группки, пытающиеся просочиться к выходам.              Ландо замер у входа, обводя взглядом огромное помещение. Алкоголь притупил страх, сделав зрение неестественно четким, сфокусированным на деталях.              И он увидел его почти сразу.              Карлос Сайнс стоял у противоположных дверей, перекрывая один из главных выходов. На нем не было привычного школьного костюма. Черное кашемировое пальто, надетое поверх темной водолазки, делало его фигуру еще более массивной и подавляющей. Он выглядел как хищник, лениво пересчитывающий попавшуюся в капкан добычу.              Но не это заставило сердце Ландо пропустить удар и сжаться в болезненный комок.              Рядом с Карлосом стояла женщина.              Ландо знал её – мисс Изабелла Родригес, преподавательница истории искусств, приехавшая по обмену из Барселоны. Она была ослепительно красива: густые каштановые волосы волнами спадали на плечи, идеальная фигура подчеркивалась узким бежевым тренчем, а на губах играла кокетливая улыбка.              Карлос не смотрел на расходящихся студентов. Он смотрел на Изабеллу. И он улыбался. Наверное, обсуждали наказания для подростков.              Это не была та холодная ухмылка Матадора, которую Ландо так часто видел на уроках. И это не был тот измученный, отчаянный оскал, с которым Карлос вжимал его в стол. Это была расслабленная, теплая, искренняя улыбка взрослого, уверенного в себе мужчины, который наслаждается обществом красивой женщины. Изабелла что-то сказала, дотронувшись кончиками пальцев до рукава пальто Карлоса. Мужчина тихо рассмеялся, наклоняясь к ней чуть ближе.              Внутри Ландо с оглушительным треском лопнула последняя струна.              Конечно. Зачем ему проблемный, истеричный подросток с кучей комплексов, когда в его мире есть такие, как Изабелла? Умные, взрослые, красивые. Те, с кем не нужно прятаться по пустым кабинетам и рисковать карьерой. Те, кого можно просто и открыто хотеть.              Ревность – густая, черная, удушающая – залила горло, мешая дышать. Больше не было депрессии. Было только желание уничтожить. Растоптать это его спокойствие. Заставить эту улыбку исчезнуть с его лица. Если Ландо Норрису больно так, что хочется содрать с себя кожу, Карлос Сайнс тоже не будет стоять здесь и смеяться.              Ландо отшвырнул пустую бутылку. Она со звоном покатилась по бетонному полу. Он окинул взглядом рассеивающуюся толпу и приметил цель.              Льюис Хэмилтон. Капитан школьной команды по регби, выпускник, высокий, красивый и известный на всю школу ловелас. Льюис стоял недалеко от бара, лениво допивая свой коктейль и никуда не торопясь.              Ландо поправил воротник рубашки, стряхнул с плеч невидимую пыль и, пошатываясь, направился прямо к нему.              Льюис удивленно поднял брови, когда Ландо вторгся в его личное пространство, остановившись на непозволительно близком расстоянии.              – Норрис? – регбист окинул его насмешливым взглядом. – Решил остаться и сдаться преподам с поличным?              Ландо проигнорировал вопрос. Он поднял глаза на Льюиса, натягивая на лицо самую отвязную, дерзкую улыбку, на которую был способен в таком состоянии. Краем глаза он контролировал другой конец ангара.              – Мне скучно, Льюис, – Ландо повысил голос, перекрывая гул голосов. Он поднял руку и бесцеремонно положил её прямо на широкую грудь парня, медленно проведя пальцами по ткани его куртки. – А ты выглядишь так, будто знаешь, как эту скуку развеять.              Хэмилтон моргнул, явно не ожидая такого поворота. Слава о выходках Ландо гуляла по школе, но до открытого флирта с парнями дело никогда не доходило. Однако алкоголь и внезапная податливость симпатичного кудрявого новичка сделали свое дело. Льюис ухмыльнулся, его рука собственнически легла на талию Ландо.              – Серьезно? И что же ты предлагаешь, мелкий? – голос регбиста стал ниже. Он притянул Ландо ближе к себе.              – Что-нибудь, за что можно получить выговор, – Ландо звонко, истерично рассмеялся, запрокидывая голову, подставляя шею. Он заставил себя придвинуться вплотную, так что их бедра соприкоснулись.              Это было мерзко. От Льюиса пахло дешевым пивом и чужим потом. Ландо мутило, всё его тело кричало об отторжении, но он продолжал улыбаться, глядя сквозь регбиста на входные двери.              Ждать пришлось недолго.              Карлос, отвлекшись от разговора с Изабеллой, чтобы окинуть взглядом периметр, внезапно замер.              Его глаза, с точностью самонаводящейся ракеты, выхватили из толпы яркое пятно. Ландо. Прижатый к стене здоровенным старшекурсником. Ландо, чья рука поглаживала чужую грудь. Ландо, который смеялся, запрокинув голову и позволяя чужой руке хозяйничать на своей талии.              Даже с расстояния в двадцать метров Ландо увидел, как изменилось лицо Карлоса.              Мягкая, расслабленная улыбка стерлась мгновенно, словно её сдуло ураганом. На её место пришла ледяная, непроницаемая маска, но глаза... Глаза полыхнули таким черным, первобытным бешенством, что Ландо инстинктивно вжал голову в плечи.              Удар сработал.              Карлос что-то коротко, отрывисто сказал Изабелле. Женщина удивленно посмотрела на него, но он уже не обращал на неё внимания. Сайнс двинулся сквозь толпу. Он не бежал, но его шаг был таким тяжелым и неотвратимым, что студенты инстинктивно расступались перед ним, словно перед ледоколом.              Сердце Ландо забилось где-то в горле. Страх смешался с пьяным, токсичным торжеством. «Ты всё-таки смотришь. Ты не можешь не смотреть».              Он решил добить. Когда Карлос оказался в десяти шагах от них, Ландо поднялся на носочки, обвил руками шею Льюиса и потянулся к его губам.              Он не успел.              Стальная хватка сомкнулась на его предплечье. Пальцы впились в руку сквозь ткань рубашки так сильно, что Ландо вскрикнул, и его буквально оторвало от регбиста.              – Какого хера... – начал было Льюис, расправив плечи, но осекся на полуслове, увидев, кто именно стоит перед ним. – Мистер Сайнс?              Карлос не смотрел на Хэмилтона. Его испепеляющий взгляд был прикован к Ландо, который пошатнулся и едва устоял на ногах, удерживаемый только жесткой хваткой учителя.              – Мистер Хэмилтон, – голос Карлоса был тихим, но в нем лязгал металл. – На вашем месте я бы немедленно покинул территорию ангара, пока ваше имя не оказалось в списке на отчисление. У вас есть ровно десять секунд.              Льюис сглотнул, бросил виноватый взгляд на Ландо, поднял руки в примирительном жесте и растворился в толпе быстрее, чем Карлос успел досчитать до трех.              Они остались одни. Музыка уже не играла, вокруг суетились дежурные преподаватели, выгоняя последних зевак.              – Отпусти меня, – прошипел Ландо, пытаясь вырвать руку. Алкоголь бурлил в крови, придавая безрассудной смелости. – Мне больно!              – Замолчи, – процедил Карлос сквозь зубы. Он не разжал пальцы. Наоборот, он дернул Ландо на себя, сокращая дистанцию. Запах сандала, смешанный с морозным воздухом, ударил в нос, вызывая предательские мурашки. – Что ты творишь, Норрис? Ты совсем потерял рассудок? Напиваешься до скотского состояния и вешаешься на первого встречного на глазах у половины преподавательского состава?!              – А вам какое дело? – Ландо вздернул подбородок, криво усмехаясь. Слезы снова подступили к глазам, но он смаргивал их, глядя на учителя с неприкрытым вызовом. – Я – несовершеннолетний мальчишка с гипервозбудимостью. Вы же сами так сказали. Вот я её и реализую. Я имею полное право развлекаться со своими ровесниками.              Лицо Карлоса исказилось. Желваки на скулах заходили ходуном. В его глазах мелькнула такая боль, что Ландо на секунду стало страшно.              – Ты делаешь это назло мне, – хрипло выдохнул Сайнс. Это был не вопрос, а констатация факта.              – Много берете на себя, мистер Сайнс, – Ландо ядовито рассмеялся, хотя смех больше походил на всхлип. – Я просто пытался забыть ту колоссальную ошибку, которую совершил на вашем столе. И Льюис отлично подходил для этой цели. В отличие от вас, он не боится уголовного кодекса.              Хватка на руке Ландо стала железной. Карлос судорожно втянул воздух через нос, пытаясь взять себя в руки, но его трясло от гнева. Ревность, которую он так отчаянно пытался запереть в дальнем углу сознания, вырвалась наружу, сжигая все логические доводы.              Видеть, как эти руки, которые царапали его спину, обнимали чужую шею. Видеть, как губы, которые он целовал до синяков, тянулись к чужому лицу. Это было невыносимо. Это было похоже на физическую пытку.              – Возвращайтесь к своей подружке, Карлос, – Ландо кивнул в сторону входа, где Изабелла обеспокоенно смотрела в их сторону. – Она вас заждалась. А я пойду найду Льюиса. Кажется, мы не закончили.              Он рванулся в сторону, но Карлос не отпустил. Вместо этого он перехватил вторую руку Ландо, жестко фиксируя его перед собой.              – Ты никуда не пойдешь, – прорычал Сайнс. Маска сдержанности рухнула окончательно. – Ты пьян. Ты не соображаешь, что делаешь.              – Не трогай меня! – Ландо закричал, пытаясь вырваться. Голос сорвался на истерику. Алкоголь и нервный срыв взяли свое. – Ты потерял это право! Ты сам отказался от меня! Ты назвал меня ошибкой! Так отвали! Оставь меня в покое!              Несколько студентов и преподавателей обернулись на их крики. Карлос заметил это боковым зрением. Оставлять Ландо здесь в таком состоянии было нельзя. Это означало публичный скандал, вызов родителей и немедленное исключение.              Но помимо холодного расчета, Карлосом двигало нечто иное. Первобытное чувство собственности. Он не мог оставить его здесь. Не после того, что он видел.              – Закрой рот, пока не наговорил на отчисление, – жестко приказал Карлос.              Он не стал с ним спорить. Одним неуловимым, профессиональным движением он перехватил Ландо за локоть и, не обращая внимания на его слабое сопротивление, буквально потащил парня к выходу, подальше от любопытных глаз.              – Отпусти! Я никуда с тобой не пойду! – шипел Ландо, спотыкаясь на ходу.              – Идешь. К моей машине, – процедил Карлос, таща его в темноту парка, прочь от света прожекторов ангара. – Я отвезу тебя домой, пока ты не натворил того, о чем мы оба будем жалеть всю оставшуюся жизнь.              Ландо перестал сопротивляться, только когда холодный ночной воздух снова ударил в лицо. Он едва перебирал ногами, повиснув на железной руке учителя. Пьяный кураж стремительно испарялся, оставляя после себя лишь всепоглощающую, свинцовую усталость и тошноту.              Он посмотрел на профиль Карлоса, напряженный и жесткий. Матадор злился. Он ревновал. Но он всё равно тащил его за собой, спасая от директора и позора.              Ландо закрыл глаза, позволяя темноте поглотить себя. Пьяная ошибка удалась. Он заставил Карлоса сорвать маску. Но Ландо Норрис понятия не имел, что они будут делать с этой правдой, когда окажутся наедине в закрытом салоне автомобиля.