Дисциплина по-испански

      Холодный, пропитанный влагой ночной воздух бил в лицо, но Ландо едва ли это чувствовал. Ему становилось всё хуже и хуже. Ноги заплетались, кеды скользили по мокрой траве и гравию, а перед глазами всё плыло в неоновых пятнах, оставшихся от клубных стробоскопов. Если бы не стальная, безжалостная хватка на его предплечье, он бы уже давно рухнул в грязь.              – Шевели ногами, Норрис, – сквозь зубы процедил Карлос.              Он буквально тащил подростка за собой, подальше от ангара, подальше от любопытных глаз и от того хаоса, который Ландо только что устроил. В груди Сайнса клокотала ярость, смешанная с таким липким, первобытным страхом, которого он не испытывал никогда в жизни. Увидев Ландо в объятиях другого парня, Карлос на секунду ослеп от ревности, но сейчас, когда они оказались в темноте, на первый план вышла холодная паника. Если директор Вольфф увидит ученика в таком состоянии, отчисление будет немедленным.              Они подошли к парковке. Красный Ferrari 812 Superfast стоял под одиноким фонарем, блестя мокрыми боками в свете луны.              Карлос рывком открыл пассажирскую дверь и практически втолкнул Ландо внутрь. Подросток тяжело осел на роскошное кожаное сиденье. Привычный, доводящий до дрожи аромат дорогого парфюма – сандала и цитруса – мгновенно окутал его, смешиваясь с запахом салона.              – Куда мы... – язык Ландо заплетался, он с трудом сфокусировал взгляд на учителе, который садился за руль. – К директору? Или сразу... на эшафот?              – Заткнись, Ландо, – отрезал Карлос. Он завел двигатель, и глубокий рокот мощного итальянского мотора разорвал тишину ночи.              – Хочу домой, – Ландо откинул голову на подголовник и пьяно, горько усмехнулся. – Отвези меня к папочке. Пусть посмотрит, во что превратилась его инвестиция. Он же предупреждал: еще один прокол, и о картинге можно забыть.              Руки Карлоса, сжимавшие руль, побелели от напряжения. Он представил себе эту сцену. Представил, как отец Ландо, строгий и требующий дисциплины человек, увидит своего сына – пьяного в стельку, разбитого, с размазанными по щекам слезами. Этот человек уничтожит его. Ландо и так держался в этой школе на честном слове. Показать его родителям в таком виде было равносильно убийству.              – Нет. Домой ты точно не поедешь, – глухо произнес Сайнс. Он переключил передачу, и машина плавно, но стремительно сорвалась с места.              Ландо прикрыл глаза. Алкоголь, выпитый в ангаре в нечеловеческих количествах, наконец-то взял свое. Мир вокруг начал кружиться, как центрифуга, тошнота подкатывала к горлу. Он даже не пытался выяснять, куда они едут. Рядом был Карлос. Человек, который разбил ему сердце, который назвал его ошибкой, но который почему-то сейчас увозил его от проблем, а не бросил там, в толпе.              Через двадцать минут Ferrari нырнул на подземную парковку элитного жилого комплекса.              Карлосу пришлось буквально нести Ландо на себе от машины до лифта. Подросток обмяк, его голова безвольно упала на плечо мужчины. Сайнс чувствовал жар его тела сквозь пальто. Он открыл дверь своей квартиры, втащил Ландо в просторную, минималистично обставленную гостиную и осторожно опустил его на мягкий серый диван.              Ландо тут же свернулся в клубок, подтянув колени к груди, и тихо, жалобно заскулил.              Карлос скинул пальто, ослабил узел галстука и провел рукой по волосам, разрушая идеальную укладку. Он тяжело дышал. Ему нужно было налить воды. Ему нужно было привести мысли в порядок. Но в первую очередь нужно было обеспечить алиби.              – Ландо. Ландо, открой глаза, – Карлос присел на корточки перед диваном и несильно похлопал парня по бледной щеке. – Тебе нужно написать матери.              – М-м? – Ландо с трудом разлепил веки. Взгляд был абсолютно расфокусированным.              – Напиши родителям, что ты остался на ночь у Ферстаппена, – настойчиво проговорил Сайнс. Макс был единственным, кого родители Ландо могли знать как его друга, и это была самая правдоподобная ложь. – Скажи, что вы засиделись за проектом. Если они хватятся тебя ночью, будет катастрофа. Доставай телефон.              Ландо неуклюже похлопал себя по карманам брюк. С третьей попытки он выудил смартфон. Экран устройства был покрыт мелкой сеткой трещин – память о том самом падении со скейта.              Парень попытался разблокировать экран, но пальцы его не слушались. Буквы на клавиатуре расплывались, сливаясь в нечитаемую кашу. Он несколько раз ткнул мимо нужных иконок, тяжело вздохнул и бессильно уронил руку с телефоном на край дивана.              – Не могу... – прошептал Ландо, и в его голосе зазвучали слезы бессилия. – Всё кружится. Напиши сам... Ты же взрослый. Ты всегда знаешь, как правильно.              Эти слова ударили Карлоса больнее, чем пощечина. В этом пьяном, обиженном бормотании крылся весь тот яд, которым Сайнс сам отравил их отношения, когда оттолкнул его.              Карлос тяжело вздохнул, взял телефон из ослабевших пальцев Ландо и посмотрел на экран. Аппарат не был заблокирован.              Сайнс открыл мессенджер, нашел контакт «Мама» и быстро, стараясь копировать подростковый стиль общения, набрал:              «Мам, мы с Максом застряли над физикой. Останусь у него, сил нет ехать. Телефон садится. До завтра».              Он нажал «Отправить» и дождался, пока рядом с сообщением появятся две галочки. Всё. Алиби обеспечено.              Карлос собирался заблокировать экран и положить телефон на столик, но его большой палец, скользнув по треснутому стеклу, случайно свернул мессенджер. На экране открылось приложение, которое Ландо использовал до этого – галерея.              Сайнс замер.              Его сердце, и без того бившееся в неровном ритме, пропустило тяжелый, болезненный удар.              Вся лента недавно открытых фотографий состояла из него. Из Карлоса.              Это не были постановочные снимки. Это были кадры, сделанные украдкой, тайком, с невероятным, почти пугающим трепетом. Вот он, Карлос, сидит за своим столом в кабинете, склонившись над тетрадями, а на его скулу падает резкий луч света. Вот он стоит у окна в библиотеке, задумчиво глядя на улицу – фото сделано явно со второго яруса, откуда Ландо наблюдал за ним. Вот размытый кадр с парковки, где Карлос идет к своей машине, а ветер треплет полы его пальто.              Пальцы Карлоса дрогнули. Он случайно смахнул вправо, и на экране открылась заметка, прикрепленная к одной из фотографий. Это был цифровой скетч. Быстрый, но невероятно точный рисунок его профиля. Резкие линии носа, упрямый подбородок, густые брови. Тот самый рисунок, который Карлос видел в тетради Ландо, но теперь дополненный какими-то мелкими, ласковыми деталями.              Под рисунком была короткая, обрывистая фраза, набранная на английском: «Почему он не может просто посмотреть на меня так же, как я смотрю на него?.              Воздух выбило из легких Сайнса. Телефон в его руке вдруг стал невыносимо тяжелым.              Он медленно перевел взгляд с яркого экрана на парня, лежащего на диване. Ландо спал. Его дыхание было прерывистым, лицо побледнело, а под глазами залегли глубокие темные тени.              Карлос вспомнил свои собственные слова, брошенные Ландо в лицо.              Господи, каким же слепым и самовлюбленным идиотом он был.              Он думал, что защищает Ландо. Он прикрывался законом, моралью, статусом преподавателя. Он убеждал себя, что для семнадцатилетнего парня это просто игра, бунт, способ самоутвердиться. Но эти фотографии... эти спрятанные в телефоне доказательства кричали о другом. Это не было игрой.              Это была чистая, отчаянная, болезненная влюбленность. Ландо смотрел на него не как на трофей. Он смотрел на него как на центр своей вселенной.              А Карлос, испугавшись за свою идеальную жизнь и безупречный пиджак, просто взял это открытое, уязвимое сердце и раздавил его подошвой своих лоферов. Он растоптал его чувства, назвал их грязными и вышвырнул парня в депрессию, заставив его искать забвения на дне бутылки в компании таких, как Льюис.              Острая, физическая боль пронзила грудь Карлоса. Ему захотелось выть от собственной жестокости.              Он отложил телефон экраном вниз, словно пряча от себя улики собственного преступления. Карлос опустился на колени перед диваном, прямо на жесткий ковер. Его руки дрожали, когда он осторожно, невесомо коснулся растрепанных кудрей Ландо.              Парень во сне слабо поморщился и инстинктивно подался навстречу теплой ладони.              – Lo siento... (Прости...), – хрипло, едва слышно прошептал Карлос в тишину пустой квартиры. Его идеальный испанский дрогнул, сломавшись под тяжестью раскаяния. – Perdóname, mi cachorro... (Прости меня, мой щенок...).              Он гладил спящего Ландо по волосам, чувствуя, как внутри него рушатся последние барьеры. Матадор, который так долго и упорно пытался укротить этого строптивого быка, вдруг понял, что сам добровольно надел на себя цепи. Карлос Сайнс был сломлен. И глядя на бледное лицо парня, он осознал, что сделает всё возможное и невозможное, чтобы исправить то, что натворил. Даже если ради этого придется пожертвовать всем остальным миром.              

***

             Плотный, удушливый туман в голове Ландо начал медленно рассеиваться, уступая место пульсирующей, тяжелой боли в висках. Во рту пересохло так, словно он наглотался песка, а желудок недовольно сжимался, напоминая о выпитом в ангаре дешевом алкоголе.              Он с трудом разлепил тяжелые веки. Ослепительных стробоскопов больше не было. Вместо них сетчатку мягко царапнул приглушенный свет дизайнерского торшера. Ландо попытался сфокусировать взгляд. Он лежал на чем-то невероятно мягком – кажется, это был серый замшевый диван. Вокруг царил безупречный минимализм: темное дерево, стекло, никаких разбросанных вещей. Это точно была не его заваленная коробками комната, и уж тем более не комната Макса.              Здесь пахло сандалом. Густым, теплым, обволакивающим сандалом, смешанным с нотками крепкого кофе и чистоты.              Воспоминания начали возвращаться вспышками. Ангар. Хэмилтон. Чужие, неприятные руки на талии. А потом – Карлос. Бешеные черные глаза, железная хватка на предплечье и холодный ночной ветер.              Ландо резко дернулся, пытаясь сесть, но мир вокруг предательски накренился. Он тихо застонал, хватаясь за голову.              – Тише, не делай резких движений, – раздался совсем рядом низкий, бархатный голос.              Ландо распахнул глаза. Карлос сидел на полу, прямо на ковре, возле дивана. Он был без пиджака, рукава его темной водолазки были слегка закатаны, а волосы, обычно лежащие волосок к волоску, сейчас пребывали в творческом беспорядке. Мужчина смотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде не было ни привычного холода Матадора, ни надменности, ни гнева. Только глубокая, пронзительная тревога.              Ландо инстинктивно вжался в спинку дивана, подтягивая колени к груди. Тело помнило их последний разговор в классе. Помнило ледяные слова о том, что всё это было лишь ошибкой и нарушением закона.              – Не трогай меня, – хрипло, надтреснутым голосом выдавил подросток. Его зазнобило. Влажная от пота и дождя рубашка липла к телу, вызывая отвратительный дискомфорт. – Зачем ты привез меня сюда? Чтобы прочитать еще одну лекцию о морали?              Лицо Карлоса дрогнуло, словно слова Ландо ударили его по лицу. Но он не разозлился. Он не повысил голос. Вместо этого мужчина медленно поднялся на ноги.              – Тебе нужно умыться, Ландо, – мягко сказал Сайнс. Он протянул руку. – Давай. Обопрись на меня. Ты едва держишься на ногах.              Ландо хотел огрызнуться, хотел оттолкнуть эту предложенную помощь, но желудок совершил очередной неприятный кульбит, а комната снова поплыла. Он неохотно вложил свою холодную, дрожащую ладонь в большую, горячую руку Карлоса.              Сайнс потянул его на себя так бережно, словно Ландо был сделан из тончайшего фарфора. Мужчина обхватил его за талию, поддерживая, и повел по коридору. Ландо прислонился к его плечу. От Карлоса исходило такое ровное, надежное тепло, что парню захотелось расплакаться прямо здесь, посреди коридора. Это было так неправильно. Карлос не должен был быть таким нежным после того, как сам же выстроил между ними глухую стену.              Они вошли в просторную ванную комнату, выложенную темным камнем. Карлос усадил Ландо на закрытую крышку унитаза, а сам подошел к раковине. Он включил теплую воду, взял с полки чистое, пушистое белое полотенце и намочил его.              Ландо сидел, ссутулившись, обхватив себя руками за плечи. Его знобило всё сильнее. Алкоголь выходил из организма, оставляя после себя только слабость и оголенные нервы.              Карлос подошел к нему. Он опустился на одно колено, чтобы их лица оказались на одном уровне.              – Подними голову, por favor (пожалуйста), – тихо попросил мужчина.              Ландо послушно, словно под гипнозом, поднял лицо.              Карлос приложил теплое влажное полотенце к его щеке. Движения мужчины были невероятно, болезненно аккуратными. Он осторожно стирал с лица Ландо грязь, следы размазанного пота и высохших слез. Он проводил мягкой тканью по скулам, по лбу, по шее.              Ландо судорожно выдохнул. Эти руки, которые в кабинете 304 были воплощением грубой, доминирующей силы, сейчас дарили такую чистую, первозданную заботу, что это ломало Ландо изнутри. Ему было бы гораздо легче, если бы Карлос кричал. Если бы он отчитывал его за пьянство, за Льюиса, за позор. Но эта всепоглощающая нежность была невыносима, потому что она давала надежду.              – Твоя рубашка насквозь мокрая и пахнет... не лучшим образом, – прервал тишину Карлос, откладывая полотенце. – Тебе нужно переодеться, иначе ты простудишься.              Он поднялся, открыл один из шкафчиков и достал оттуда простую черную хлопковую футболку.              – Сними это, – Карлос кивнул на мятую, пропитанную запахом дыма и пива рубашку Ландо.              Парень опустил взгляд на свои руки. Пальцы совершенно его не слушались. Он попытался расстегнуть верхнюю пуговицу, но лишь беспомощно дернул ткань.              – Я... я не могу, – прошептал Ландо, чувствуя, как к горлу подступает горький комок. Он чувствовал себя таким жалким. Таким беспомощным и сломанным.              – Тише. Я помогу. Убери руки, – голос Сайнса обволакивал, успокаивал.              Карлос снова приблизился. Его длинные, ловкие пальцы легко справились с пуговицами. Он осторожно, стараясь не касаться голой кожи больше необходимого, стянул с плеч Ландо влажную ткань и отбросил её в корзину для белья.              Ландо сидел перед ним полуголый, дрожащий, покрытый гусиной кожей. Он инстинктивно попытался прикрыть грудь руками, стыдясь своей уязвимости перед этим идеальным, сильным мужчиной.              Но Карлос не дал ему спрятаться. Он одним плавным движением надел на Ландо свою черную футболку. Она была на пару размеров больше, чем нужно. Ткань мягко скользнула по телу, мгновенно окутывая подростка густым, родным запахом Карлоса. Этот запах ударил по рецепторам Ландо сильнее, чем любой алкоголь. Он словно оказался в безопасном коконе.              Карлос поправил горловину футболки, и его пальцы на секунду задержались на шее Ландо. Мужчина не спешил убирать руки. Он смотрел на парня сверху вниз, и его грудная клетка тяжело вздымалась.              Именно в эту секунду Ландо сломался.              Последняя стена, которую он так старательно выстраивал в ангаре, рухнула, погребая под собой остатки гордости. По его щекам покатились слезы. Беззвучные, быстрые, горячие слезы человека, который смертельно устал бороться.              – Зачем ты это делаешь? – всхлипнул Ландо, его голос сорвался на отчаянный, болезненный шепот. Он поднял на Карлоса покрасневшие, полные непонимания и боли глаза. – Зачем ты со мной так поступаешь?              – Ландо... – Карлос попытался что-то сказать, но парень не дал ему закончить.              – Нет, скажи мне! – Ландо схватил Карлоса за края водолазки, сминая темную ткань непослушными пальцами. Его трясло. – Ты говоришь мне, что я ошибка. Ты выставляешь меня за дверь, строишь из себя правильного учителя. Говоришь, что я просто ребенок. А потом... потом ты привозишь меня к себе домой. Ты умываешь меня. Ты даешь мне свою одежду и смотришь так, будто я... будто я для тебя что-то значу!              – Ты значишь, – глухо выдохнул Карлос, его собственные глаза подозрительно заблестели, но Ландо уже было не остановить.              – Прекрати! – Ландо замотал головой, слезы текли по щекам, капая на воротник чужой футболки. – Хватит быть таким нежным! Это жестоко, Карлос! Это в тысячу раз хуже твоих придирок и двоек! Когда ты на меня кричал, я мог тебя ненавидеть. Но когда ты делаешь это... когда ты заботишься обо мне... я начинаю верить, что нужен тебе. А потом ты снова уходишь и оставляешь меня одного.              Ландо отпустил его водолазку и закрыл лицо руками, содрогаясь от рыданий. Весь алкоголь, весь стресс, вся накопленная за неделю боль выплескивались наружу.              – Я ненавидел себя там, на этой чертовой вечеринке, – прорыдал он сквозь пальцы. – Мне было так тошно. Я не хотел Льюиса. Я не хотел никого из них. Мне было противно даже стоять рядом с ним. Но я увидел тебя с ней... с Изабеллой. Вы так улыбались друг другу... И я просто захотел сделать тебе больно. Захотел, чтобы ты смотрел на меня. Потому что я больше не могу, Карлос. Я схожу с ума. Я просыпаюсь и засыпаю с мыслями о тебе. Я влюбился в тебя, как полный идиот. И это убивает меня.              Признание повисло в воздухе ванной комнаты, звенящее, абсолютно обнаженное и искреннее.              Ландо сидел, сжавшись в комок, ожидая, что сейчас Карлос снова начнет говорить про закон. Про то, что Ландо всё путает, что это юношеский максимализм.              Но Карлос молчал.              Мужчина стоял на коленях перед подростком, и каждое слово Ландо, каждая его слеза вонзались в сердце Сайнса острыми, зазубренными лезвиями. Он смотрел на этого невероятного, смелого, сломанного им парня в своей футболке, и чувствовал, как внутри него рушатся последние бастионы того, что он называл «здравым смыслом».              Он заставлял Ландо страдать ради иллюзии правильности. Он убеждал себя, что спасает парня, а на самом деле – просто методично разрушал его психику.              И Карлос понял, что проиграл. Окончательно и бесповоротно. Больше не было сил притворяться. Больше не было сил строить из себя благородного Матадора.              – Dios mío... (Боже мой...), – сдавленно прохрипел Сайнс.              Он подался вперед и рывком, отчаянно и властно, притянул Ландо к себе. Мужчина обхватил его обеими руками, прижимая к своей груди так крепко, словно пытался физически встроить его в свое тело.              Ландо замер на секунду, а затем со всхлипом уткнулся носом в изгиб его шеи, цепляясь непослушными пальцами за спину Карлоса.              – Ш-ш-ш... тише, mi amor (любовь моя)... тише, – горячо и быстро зашептал Карлос прямо в кудри парня, осыпая его макушку, виски и лоб быстрыми, судорожными поцелуями. – Прости меня. Господи, умоляю, прости меня, Ландо.              От того, как Карлос произнес эти слова – с такой надрывной, абсолютной покорностью, – Ландо заплакал еще сильнее, но теперь это были слезы долгожданного облегчения.              – Я видел твой телефон, пока ты спал в гостиной, – признался Карлос, продолжая крепко прижимать его к себе, словно спасательный круг. Его рука гладила дрожащую спину Ландо сквозь тонкую ткань футболки. – Я искал, кому написать, чтобы тебя не хватились, и случайно увидел галерею. Я видел фотографии. Я видел рисунок.              Ландо судорожно втянул воздух, попытавшись отстраниться от стыда, но Карлос не позволил ему сдвинуться ни на миллиметр.              – Нет, не прячься от меня. Больше не прячься, – строго, но невероятно нежно попросил Сайнс, зарываясь лицом в его волосы. – Я был слепым, трусливым идиотом. Я думал, что если остановлюсь, то спасу твою жизнь. Спасу твое будущее. Я не мог поверить, что такой чистый, яркий парень может по-настоящему влюбиться в такого сложного, жесткого человека, как я. Я думал, это просто бунт. Что ты поиграешь со мной и пойдешь дальше. А когда я понял, как глубоко мы зашли, я просто... струсил. Я испугался, что сломаю тебя.              Карлос чуть отстранился, взял лицо Ландо в свои большие, горячие ладони. Большими пальцами он стер свежие слезы с его щек. В глазах мужчины, черных и глубоких, не осталось ни капли холода. В них плескалась такая бесконечная, собственническая любовь, что Ландо забыл, как дышать.              – Но видя тебя сегодня с этим парнем... видя, как ты плачешь сейчас, я понял, что ломаю тебя именно тем, что отталкиваю, – Карлос говорил медленно, глядя прямо в глаза Ландо, словно давал клятву. – Я не могу больше бороться с собой, Ландо. Я не могу смотреть, как ты разрушаешь себя из-за моей трусости. Я с ума схожу каждый раз, когда ты просто входишь в мой класс. Я ревную тебя к каждому взгляду.              Ландо шмыгнул носом, его губы задрожали в слабой, робкой улыбке.              – А как же уголовный кодекс? Как же директор Вольфф?              Карлос грустно усмехнулся, касаясь своим лбом лба Ландо.              – К черту Вольффа. К черту правила. Мы будем осторожны. В школе я по-прежнему твой преподаватель. Мы не должны дать им ни единого повода для подозрений, ради тебя в первую очередь. Но за закрытыми дверями... здесь...              Он замолчал на секунду, его взгляд упал на губы Ландо.              – Здесь я твой, – выдохнул Карлос. – А ты – мой. И если я еще раз попытаюсь сказать тебе, что это была ошибка, просто ударь меня.              – Обязательно, – прошептал Ландо, прежде чем сам потянулся вперед и накрыл губы Карлоса своими.              В этом поцелуе не было той дикой, первобытной жажды, которая поглотила их на учительском столе. Это было нечто гораздо более глубокое. Это был поцелуй – исцеление. Карлос целовал его медленно, бережно, словно извиняясь за каждую секунду боли, которую он ему причинил. Он изучал его губы, слизывал соленый вкус слез, отдавая всё то тепло, которое так долго прятал под маской Матадора.              Ландо обвил руками шею Карлоса, полностью расслабляясь в его объятиях. Тошнота и слабость отступили на второй план. Боль в груди наконец-то растворилась, уступив место абсолютному, согревающему покою.              Двойная жизнь больше не пугала Ландо. Потому что теперь, по эту сторону запертых дверей, он точно знал: Карлос Сайнс капитулировал. И эта победа стоила каждой пролитой им слезы.              – Пойдем спать, niño, – прошептал Карлос. Но Ландо этого уже не слышал, ведь от переизбытка чувств и алкоголя он отключился.              

***

             Пробуждение было похоже на медленное, мучительное всплытие со дна глубокого, темного океана.              Сначала к Ландо вернулись звуки: тихий, ритмичный гул где-то вдалеке, похожий на работу кондиционера, и шелест шин по мокрому асфальту за окном. Затем пришло осязание. Он лежал на чем-то невероятно мягком, укрытый тяжелым, прохладным одеялом. И, наконец, обрушилась боль.              Голова раскалывалась так, словно по черепу изнутри методично били кувалдой. Во рту было сухо, как в пустыне Гоби, а язык казался наждачной бумагой. Ландо издал тихий, жалкий стон и с трудом разлепил свинцовые веки.              Свет в комнате был приглушенным, пробивающимся сквозь плотные темно-серые шторы. Это была минималистичная, просторная спальня в темных тонах. Стены цвета графита, массивная кровать из темного дерева, идеально чистый комод.              Ландо попытался сесть, опираясь на локти. Комната предательски качнулась. Он зажмурился, пережидая приступ тошноты, и в этот момент осознал две вещи.              Во-первых, он был не в своей одежде. Вместо прокуренной и пропитанной пивом рубашки на нем была мягкая, черная хлопковая футболка, которая явно была ему велика на пару размеров.              Во-вторых, от этой футболки, как и от подушек, на которых он только что лежал, исходил знакомый, сводящий с ума запах. Терпкий сандал, свежий цитрус и легкие нотки мужского парфюма.              Сердце Ландо пропустило удар, а затем забилось в паническом, рваном ритме.              Карлос. Он в квартире Карлоса Сайнса.              Дыхание перехватило. Ландо судорожно схватился за голову, пытаясь заставить свои извилины работать. Что вчера произошло? Воспоминания были рваными, похожими на разбитое стекло. Вечеринка в ангаре. Ужасный на вкус алкоголь, который вливал в него Макс. Тошнота. Он стоит у забора под дождем и плачет от ненависти к самому себе. Потом – толпа, резкий свет прожекторов. Льюис Хэмилтон. Ландо помнил, как положил руки на грудь регбиста, как фальшиво смеялся, пытаясь привлечь внимание...              А потом – черные, полные первобытной ярости глаза Матадора. Железная хватка на предплечье.              И на этом воспоминания обрывались. Абсолютный, кромешный мрак. Алкоголь и нервный срыв стерли из памяти всё, что происходило после того, как Карлос вытащил его на улицу.              – Твою мать... – в ужасе прошептал Ландо, опуская лицо в ладони. – Что я натворил?              Он устроил пьяную сцену на глазах у преподавателя. Он вешался на левого парня. Карлос, должно быть, привез его сюда только для того, чтобы не сдавать директору и не портить репутацию школы, а заодно и не показывать такого Ландо его строгому отцу. Сайнс, наверное, в бешенстве. Он наверняка презирает его еще больше, чем раньше.              Ландо спустил босые ноги на прохладный паркет. Его знобило, но оставаться в постели учителя, сгорая от стыда и неизвестности, было выше его сил.              Он тихонько приоткрыл дверь спальни и выглянул в коридор. Квартира была огромной. Сдержанный, дорогой интерьер кричал о хорошем вкусе и педантичности своего хозяина. Никаких лишних деталей, только четкие линии, приглушенный свет и обилие темного дерева.              Ландо на цыпочках пошел по коридору, стараясь ступать бесшумно. Ему нужно было найти свои вещи и сбежать до того, как Карлос начнет читать ему нотации или, что еще хуже, скажет, что в понедельник его ждет приказ об отчислении.              Проходя мимо одной из полуоткрытых дверей, Ландо невольно остановился. Это был кабинет. Но не такой, как безликая школьная учительская. Это была комната, в которой Карлос Сайнс по-настоящему жил.              Любопытство, подогреваемое желанием узнать хоть что-то о человеке, который стал его наваждением, оказалось сильнее страха. Ландо осторожно переступил порог.              Вдоль одной стены тянулись высокие стеллажи. Как и следовало ожидать, они были заставлены книгами – тяжелые тома на испанском и английском, классическая литература, поэзия Лорки, словари. На массивном рабочем столе идеальный порядок: стопка проверенных эссе, закрытый ноутбук, дорогая перьевая ручка в кожаном футляре.              Но внимание Ландо привлекла противоположная стена.              Там не было книг. Там висели полки из темного стекла, на которых в свете скрытой подсветки поблескивали совершенно неожиданные предметы.              Ландо подошел ближе, забыв о головной боли. На полках стояли коллекционные, детализированные модели гоночных автомобилей. Раллийные болиды, классические машины Формулы-1, пара спортпрототипов. Они были расставлены с такой же маниакальной аккуратностью, с какой Карлос проверял грамматику.              Рядом, на специальной подставке, покоился настоящий, боевой гоночный шлем. Он был слегка потерт, со следами мелких царапин от гравия, выкрашенный в цвета испанского флага, с крупным номером «55» на боку.              Ландо благоговейно провел кончиками пальцев по гладкому визору шлема. Слова Карлоса, сказанные тогда в машине под дождем, всплыли в памяти: «Моя семья всегда была связана с гонками. Скорость – это тоже язык».              Чуть правее висели несколько фотографий в строгих черных рамках. На одной из них был запечатлен Карлос, но лет на пять-семь моложе. На нем был красный гоночный комбинезон, расстегнутый на груди, волосы были растрепаны ветром, а на лице сияла широкая, абсолютно счастливая и открытая улыбка. Он стоял на фоне покрытого пылью раллийного автомобиля, обнимая за плечи мужчину постарше – с такими же темными глазами и волевым подбородком. Отца. Легенду автоспорта, чье имя Ландо отлично знал, и только сейчас догадался, что он был родственником Карлоса.              На другой фотографии Сайнс был за рулем карта. Его глаза, виднеющиеся сквозь открытый визор, были сосредоточены, в них горел тот самый адреналиновый азарт, который Ландо так хорошо знал по себе.              Подросток стоял посреди чужого кабинета, и у него перехватывало дыхание. Матадор, строгий учитель в застегнутом на все пуговицы костюме, который придирался к его почерку и заставлял учить глаголы, оказался человеком, чьи вены были так же отравлены бензином и жаждой скорости, как и у самого Ландо. Карлос понимал его. Понимал ту свободу, которую дает трасса, понимал эту страсть.              Стена между ними, состоящая из возраста, статуса и взаимных обид, вдруг показалась прозрачной и хрупкой. Они были из одного теста.              Внезапно до Ландо донесся умопомрачительный запах. Запах свежесваренного кофе, жареного бекона и чего-то еще, теплого и домашнего. Желудок мгновенно отозвался громким, предательским урчанием.              Ландо нехотя оторвался от фотографий и пошел на запах, который привел его на просторную, залитую утренним светом кухню.              Он остановился в дверном проеме, словно пригвожденный к месту.              Карлос Сайнс стоял у кухонного острова. На нем не было ни пиджака, ни галстука, ни даже строгой рубашки. Мужчина был одет в простые светло-серые спортивные штаны, низко сидящие на бедрах, и обтягивающую белую футболку, сквозь которую отчетливо проступал рельеф сильной спины и плеч. Его темные волосы не были уложены гелем, мягкие пряди свободно падали на лоб. Он стоял босиком на кафельном полу и уверенно орудовал лопаткой, переворачивая что-то на шипящей сковороде.              Это зрелище было настолько уютным, настолько интимно-домашним и несовместимым с образом пугающего учителя испанского, что у Ландо защемило в груди.              Подросток переступил с ноги на ногу. Паркетина под его босой ступней тихо скрипнула.              Карлос мгновенно обернулся.              В его руках была лопатка, а на лице – выражение, которого Ландо никак не ожидал. Вместо ледяного гнева, брезгливости или презрения, в карих глазах светилась мягкая, глубокая нежность, смешанная с легкой тревогой.              – Buenos días, – тихо произнес Сайнс. Его баритон прозвучал мягко, без привычного металла. Он окинул Ландо внимательным взглядом с ног до головы, задерживаясь на своей черной футболке, которая едва доходила парню до середины бедра. – Как твоя голова?              Ландо инстинктивно обхватил себя руками, чувствуя себя невероятно маленьким и уязвимым.              – Раскалывается, – честно признался он, хрипло сглотнув.              Он не смел отвести взгляд, ожидая, что сейчас начнется отповедь. Ожидая, что Карлос скажет, как сильно он его разочаровал.              Но Сайнс лишь понимающе кивнул. Он отложил лопатку, выключил плиту и подошел к шкафчику. Достав аптечку, он вынул оттуда две таблетки и налил стакан прохладной воды из кулера.              – Выпей. Это снимет спазм, – Карлос подошел к Ландо, протягивая ему стакан и таблетки.              Ландо осторожно взял предложенное, стараясь не коснуться пальцев мужчины. Он быстро проглотил таблетки, запив их водой. Его руки предательски дрожали.              – Спасибо... сэр, – пробормотал он, глядя в пол. – Я... я не знаю, как я здесь оказался. И я... я не помню, что было после ангара.              Карлос замер. Ландо уловил, как едва заметно напряглась челюсть мужчины, а в глазах мелькнула тень сожаления. Но она исчезла так же быстро, как и появилась.              – Ты не помнишь? – тихо переспросил Сайнс, делая полшага ближе.              Ландо покачал головой, чувствуя, как от стыда горят уши.              – Помню, что ты подошел и... потащил меня к машине. А дальше – темнота. Наверное, я отключился.              Ландо набрал побольше воздуха в легкие, готовясь к худшему.              – Мистер Сайнс... Карлос. Я понимаю, что вчера перешел все границы. То, что я устроил на глазах у всех... это было жалко и тупо. Я хотел разозлить тебя. Хотел сделать больно, потому что ты... – голос Ландо дрогнул, но он заставил себя договорить, глядя на широкую грудь учителя, обтянутую белой тканью. – Потому что ты сказал, что я ошибка. И мне казалось, что если я напьюсь и забудусь, мне станет легче. Я прошу прощения за то, что тебе пришлось возиться с пьяным идиотом. Я найду свои вещи и уйду. И в понедельник... в понедельник я сам напишу заявление о переводе в другой класс, если ты не исключишь меня раньше.              Он развернулся, чтобы уйти обратно в коридор, но не успел сделать и шага.              Большая, горячая ладонь легла ему на затылок, а вторая мягко, но непреклонно перехватила за талию. Карлос одним плавным движением развернул его к себе и привлек вплотную.              Ландо ахнул, уткнувшись носом прямо в грудь Сайнса. От мужчины пахло гелем для душа и кофе.              – Ты никуда не пойдешь, – прозвучал глубокий, вибрирующий голос Карлоса прямо над его макушкой. – И ты не будешь писать никаких заявлений.              Ландо застыл, боясь пошевелиться. Сердце колотилось так, словно хотело пробить ребра.              – Но ты же сам сказал...              – Я был идиотом, – перебил его Сайнс. Его рука на затылке Ландо ласково перебирала растрепанные кудри, а подбородок оперся на макушку парня. – Трусливым, самовлюбленным идиотом, который испугался собственных чувств и попытался прикрыться моралью.              Ландо медленно поднял голову. Глаза Карлоса смотрели на него с такой абсолютной, обезоруживающей искренностью, что у парня перехватило дыхание.              – Раз уж алкоголь стер тебе память, позволь мне напомнить то, что я сказал тебе ночью в ванной, – Карлос аккуратно, кончиками пальцев провел по щеке Ландо, очерчивая линию скулы. – Я схожу по тебе с ума, Ландо. Я не могу больше бороться с собой, и я не хочу этого делать. Я видел фотографии в твоем телефоне. Я слышал, как ты плакал вчера. И я понял, что ломаю тебя именно тем, что отталкиваю.              – Ты... ты видел телефон? – Ландо густо покраснел, вспомнив свои тайные снимки и ту самую дурацкую надпись под скетчем.              – Я видел всё, – уголки губ Карлоса дрогнули в нежной улыбке. – И я отвечу на твой вопрос. Я не мог смотреть на тебя так, как ты смотрел на меня, потому что боялся, что если позволю себе это, то больше никогда не смогу остановиться.              Ландо судорожно выдохнул. Пустота внутри, которая разъедала его всю неделю, мгновенно заполнилась горячим, слепящим светом. Карлос не отталкивал его. Карлос капитулировал.              – Значит... ты не злишься из-за того дурацкого поцелуя в ангаре? – робко спросил Ландо, цепляясь пальцами за белую футболку мужчины.              Лицо Сайнса на секунду потемнело. Он наклонился ближе, и в его голосе снова проскользнули властные, рычащие нотки Матадора.              – Если я еще раз увижу, что этот малолетний идиот или кто-либо другой прикасается к тебе, я забуду о том, что я преподаватель, и сломаю ему обе руки. Ты понял меня, mi cachorro?              Услышав это обращение, Ландо почувствовал, как по позвоночнику пробежала сладкая дрожь.              – Понял, – счастливо прошептал он, подаваясь вперед и пряча улыбку в изгибе шеи Карлоса.              Сайнс тихо рассмеялся, обнимая его крепче, а затем отстранился, целуя парня в лоб.              – А теперь садись за стол. Тебе нужно поесть. Похмелье не лечится одними признаниями в любви.              Ландо послушно забрался на высокий барный стул у кухонного острова. Карлос поставил перед ним тарелку с яичницей, поджаренным беконом и хрустящими тостами, а рядом опустил большую кружку ароматного черного чая.              – Я заходил в твой кабинет, – негромко сказал Ландо, откусывая тост. Аппетит вернулся с невероятной скоростью. – Я видел модели машин. И шлем. Твоя семья... твой отец – тот самый Карлос Сайнс, верно? Легенда ралли.              Карлос налил себе кофе и облокотился о столешницу напротив Ландо. На его лице появилась легкая, ностальгическая улыбка.              – Да. Мой отец – чемпион. И я тоже гонялся. Довольно долго. Карты, академия Формулы, молодежные серии... Я жил этим так же, как ты живешь картингом и симуляторами.              – Почему ты бросил? – Ландо отложил вилку, глядя на Карлоса во все глаза. – У тебя же был талант, я уверен.              Карлос посмотрел в свою чашку с кофе, задумчиво водя пальцем по кромке фарфора.              – Авария. Не фатальная, но достаточно серьезная, чтобы заставить меня переосмыслить приоритеты. Плюс... постоянное давление фамилии. Все ждали, что я стану вторым «Эль Матадором» на трассе. А я понял, что хочу чего-то другого. Литература, языки – они давали мне ту структуру и контроль, которых не было в гонках. Я выбрал преподавание. Но страсть никуда не делась. Просто теперь она стоит на полке за стеклом.              Он поднял взгляд на Ландо, и его глаза потеплели.              – Когда я впервые увидел тебя на парковке, летящего на этом скейте с кофе в руках... ты напомнил мне меня самого. Такой же безрассудный, вспыльчивый, не признающий авторитетов. Я злился на тебя, потому что ты отражал всё то, от чего я отказался.              – А я злился, потому что ты требовал от меня дисциплины, которой у меня никогда не было, – усмехнулся Ландо.              – Мы оба были полными идиотами, Норрис, – Карлос протянул руку через стол и накрыл ладонь Ландо своей. Его пальцы мягко погладили костяшки парня. – Но теперь всё будет иначе.              Ландо переплел свои пальцы с пальцами Карлоса. Головная боль отступила. За окном всё так же висел серый, сырой лондонский туман, но на этой кухне, рядом с человеком, который так идеально готовил завтрак и пах сандалом, Ландо впервые за долгое время чувствовал себя абсолютно, безоговорочно дома.              

***

             Остаток завтрака прошел в атмосфере, которая еще вчера показалась бы Ландо невозможной. Напряжение, неделями висевшее между ними тяжелым, грозовым облаком, рассеялось, уступив место хрупкому, но невероятно теплому уюту.              Ландо сидел на барном стуле, поджав под себя одну ногу, и допивал остывающий чай. На нем всё еще была черная футболка Карлоса, пахнущая его парфюмом, и это ощущение чужой вещи на собственном теле дарило какое-то детское, собственническое чувство безопасности.              Карлос стоял у раковины, неспешно споласкивая тарелки. Он больше не казался Ландо пугающим монолитом. В его расслабленных движениях, в том, как он чуть склонял голову, слушая болтовню парня, проступала обычная человеческая мягкость.              – Значит, «беременный бык»? – Карлос усмехнулся, не оборачиваясь, но Ландо увидел, как дрогнули его плечи от смеха. – Признайся, Норрис, ты ведь даже не читал, что выдал тебе переводчик. Просто скопировал первый попавшийся бред.              – Я искал самые идиотские метафоры! – возмутился Ландо, хотя его щеки предательски порозовели. – Я хотел, чтобы это звучало как изощренное оскорбление. Откуда мне было знать, что искусственный интеллект решит сделать из тебя фаната кофе в положении?              Сайнс тихо, раскатисто рассмеялся. Этот звук – глубокий, искренний – заполнил кухню, и Ландо поймал себя на том, что готов слушать его вечно.              – Твое счастье, что я оценил карикатуру на полях, – Карлос вытер руки полотенцем и облокотился о столешницу, глядя на парня с лукавым прищуром. – Но в понедельник пощады не жди. Если ты перепутаешь окончания в сослагательном наклонении, я сниму с твоей группы столько баллов, что Шарль Леклер лично задушит тебя галстуком.              Ландо улыбнулся в ответ, но улыбка вышла слегка неуверенной. Упоминание понедельника стало первым легким дуновением холодного ветра.              – Как мы... как мы будем вести себя в школе? – тихо спросил подросток, опуская взгляд на кружку. – Я имею в виду, после всего этого. Я не смогу просто сидеть и делать вид, что ты – это просто мистер Сайнс.              Карлос мгновенно посерьезнел. Он подошел ближе, встал напротив Ландо и мягко накрыл его ладонь своей.              – Сможешь, mi cachorro, – твердо произнес мужчина. – И я смогу. Мы должны. В стенах «Сильверстоуна» мы находимся под прицелом десятков камер и сотен глаз. Там нет Карлоса и Ландо. Там есть преподаватель и студент. Ты должен дерзить мне в меру, я должен быть строгим. Никаких долгих взглядов. Никаких случайных касаний в коридорах.              Ландо судорожно вздохнул. Звучало логично и правильно, но от этой мысли всё равно становилось тоскливо.              – Это будет похоже на пытку. Мы уже пытались, у ничего не вышло, – признался он.              – В этот раз мы справимся, – Карлос переплел их пальцы, слегка сжав руку парня. – Зато когда двери этой квартиры будут закрываться за нами...              Он не договорил.              Резкий, пронзительный звук рингтона разорвал тишину кухни, заставив их обоих вздрогнуть.              Телефон Карлоса, лежавший на кухонном острове экраном вверх, завибрировал, скользя по гладкому камню столешницы.              Сайнс неохотно отпустил руку Ландо и взял смартфон. Его расслабленное лицо в ту же секунду окаменело. Теплая, домашняя аура исчезла, словно её выключили рубильником. Перед Ландо снова стоял Матадор – напряженный, собранный и готовый к отражению удара.              – Mierda (Дерьмо), – сквозь зубы выругался Карлос.              – Кто там? – шепотом спросил Ландо, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом от внезапной смены атмосферы.              – Джордж Рассел, – так же тихо ответил Сайнс, не сводя глаз с мерцающего экрана. – Он никогда не звонит в выходные просто так. Сиди тихо. Ни звука.              Ландо закивал, вжимаясь в стул и задерживая дыхание. Он отлично помнил этого дотошного британца с проницательным взглядом голубых глаз, который едва не застукал их в кабинете после первого поцелуя.              Карлос провел пальцем по экрану и поднес телефон к уху.              – Доброе утро, Джордж, – голос Сайнса зазвучал ровно, холодно и абсолютно безупречно. Ни единой нотки тревоги. – Неожиданно слышать тебя в субботу. Что-то случилось?              Из-за идеальной тишины на кухне Ландо мог уловить искаженный динамиком голос Рассела. Он звучал бодро, слишком бодро для человека, звонящего коллеге ранним утром выходного дня.              – Доброе утро, Карлос! Надеюсь, я не оторвал тебя от проверки эссе или утренней пробежки? – прощебетал британец. – Извини за беспокойство. Просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке после вчерашнего.              Ландо почувствовал, как желудок сжимается в ледяной комок.              – После вчерашнего? – Карлос чуть приподнял бровь, хотя Рассел не мог этого видеть. – Уточни, о чем ты. Мой вечер прошел в абсолютной тишине.              – Ах, значит, ты не в курсе всех деталей? – в голосе Джорджа проскользнула змеиная, вежливая насмешка. – Вчера ночью в заброшенном ангаре за южным кампусом была масштабная попойка старшекурсников. Кто-то из местных жителей пожаловался на шум. Я был в составе дежурной группы, мы проводили зачистку.               Карлос свободной рукой оперся о столешницу. Костяшки его пальцев побелели.              – Очень жаль это слышать. Надеюсь, дисциплинарный комитет разберется с нарушителями. Но при чем здесь я, Джордж?              Повисла короткая, театральная пауза. Ландо, сидящий на стуле, перестал дышать. Ему казалось, что стук его собственного сердца сейчас выдаст их с потрохами.              – Видишь ли, дружище... – тон Рассела стал мягче, вкрадчивее, словно он сообщал неприятный диагноз. – Когда мы подъехали к периметру, большинство студентов уже разбежались. Кто-то их спугнул раньше нас… Но ещё я совершенно случайно заметил знакомые габариты.              Джордж сделал еще одну паузу, наслаждаясь моментом.              – Красный Ferrari. Согласись, таких машин в нашем кампусе, да и во всем графстве, не так уж много. А если быть точным – одна.              Лицо Карлоса стало пепельно-бледным. Он посмотрел на Ландо, и в его глазах отразилась та самая паника, которую он так мастерски скрывал в голосе.              – Моя машина действительно была там, – Сайнс не стал отрицать очевидное. Врать человеку, который всё видел, было бы тактической ошибкой. Он перешел в наступление. – Я заехал в школу за документами, которые забыл в кабинете. Услышал шум, поехал проверить. Увидел толпу разбегающихся подростков.              – Какая похвальная бдительность, – хмыкнул Рассел. – Но меня смутило не само твое присутствие, Карлос. Меня смутило то, что я увидел, как ты буквально волок одного из наших учеников к своей машине. И, если зрение мне не изменяет в темноте, это был тот самый кудрявый новичок. Норрис.              Слово было произнесено. Оружие наведено.              Ландо зажмурился, вцепившись побелевшими пальцами в край сиденья. Всё кончено. Их раскрыли. Пьяная истерика стоила Карлосу карьеры. Сейчас Рассел скажет, что уже доложил директору Вольффу.              – Ты абсолютно прав, Джордж. Зрение тебе не изменяет, – голос Сайнса вдруг стал жестким, почти агрессивным. Лучшая защита – это нападение. – Это был мистер Норрис. И он был в состоянии сильного алкогольного опьянения.              – И ты решил поиграть в личного водителя для пьяного студента? – в голосе британца зазвучало неподдельное, холодное удивление. – Карлос, ты же знаешь протокол. Ты обязан был передать его дежурной охране или вызвать скорую, если ему было плохо. Увозить несовершеннолетнего ученика с территории школы в личном автомобиле посреди ночи... это выглядит крайне, крайне компрометирующе.              – Это выглядит как предотвращение катастрофы для репутации школы, – отрезал Карлос, чеканя каждое слово. – Норрис едва стоял на ногах. Если бы его увидела охрана, а затем полиция – мы бы получили грандиозный скандал в прессе. Сын Адама Норриса, инвестора, пойман пьяным на территории «Сильверстоуна». Тебе напомнить, сколько отец этого парня вложил в наш новый лабораторный корпус?              На том конце провода повисла тяжелая тишина. Аргумент Карлоса был железным. Директор Вольфф ненавидел скандалы больше, чем нарушение протоколов. А деньги Норриса-старшего были весомым фактором.              – Допустим, – медленно произнес Рассел. – И куда же ты его отвез?              – К его однокласснику, мистеру Ферстаппену, – Карлос лгал так гладко и убедительно, что Ландо сам на секунду поверил в эту версию. – Они живут недалеко. Норрис написал родителям, что останется у друга готовить проект. Я сдал его с рук на руки Максу и уехал. Инцидент исчерпан. Школа вне подозрений. Семья не в курсе.              Рассел молчал. Ландо слышал, как в динамике шуршит ткань – видимо, британец потирал подбородок, обдумывая услышанное.              – Что ж... звучит как весьма благородный, хотя и рискованный поступок, Карлос, – наконец ответил Джордж. Но яд из его голоса никуда не делся. – Однако я звоню тебе как друг. Будь осторожен. Директор Вольфф очень трепетно относится к личным границам между преподавателями и студентами. Особенно с учетом того, что этот конкретный студент проводит подозрительно много времени в твоем кабинете на вечерних отработках. Слухи, Карлос. Они рождаются из мелочей.              – Я учту твою заботу, Джордж, – сухо процедил Сайнс. – Спасибо за звонок. Увидимся в понедельник.              – Хороших выходных, дружище.              Гудки.              Карлос медленно опустил телефон на стол. Экран погас, погрузив кухню обратно в тишину, но эта тишина теперь была отравлена страхом. Идеальный мир, который они построили на этой кухне всего полчаса назад, рухнул, раздавленный суровой реальностью.              Сайнс оперся обеими руками о столешницу, тяжело склонив голову. Его плечи напряглись.              – Он знает? – Ландо нарушил молчание первым. Его голос дрожал, он сжал руки в кулаки, пытаясь унять внутреннюю дрожь.              – Он подозревает, – мрачно ответил Карлос, не поднимая головы. – Рассел не из тех, кто бросается обвинениями без доказательств. У него есть только факт: я увез тебя с вечеринки. Он пытается спровоцировать меня, выбить признание или заставить нервничать. Он ищет слабые места.              – Это всё из-за меня, – Ландо соскользнул с барного стула. Ноги всё еще были ватными, но он подошел к Карлосу вплотную. – Если бы я не напился... если бы не устроил ту сцену с Льюисом...              – Прекрати, – Карлос резко выпрямился и развернулся к парню. Он схватил его за плечи, жестко, но без боли. В его глазах полыхал тот самый огонь, который Ландо видел ночью в классе. Огонь человека, которому есть что защищать. – Не смей винить себя. Ты сделал это, потому что я довел тебя до срыва.              – Но Рассел доложит Вольффу! Если они узнают... Карлос, это статья. Тебя могут посадить. Тебя могут уничтожить.              Слезы снова подступили к горлу. Перспектива потерять Карлоса была невыносимой, но перспектива стать причиной его краха убивала Ландо изнутри.              – Послушай меня внимательно, Ландо, – Сайнс слегка встряхнул его, заставляя смотреть себе прямо в глаза. Его голос был твердым, как сталь. Это говорил не влюбленный мужчина, а Матадор, готовый выйти на арену. – Они ничего не узнают. Мы не дадим им ни единого повода. Моя версия идеальна, если её подтвердит Макс.              – Макс... – Ландо судорожно сглотнул. – Я должен написать Максу.              – Прямо сейчас, – Карлос отпустил его плечи и кивнул в сторону гостиной, где остался лежать телефон с разбитым экраном. – Ты должен написать ему. Сказать, что вчера я подобрал тебя на улице, когда ты едва не упал в обморок. Что я отвез тебя к нему, и ты спал у него на диване. Ферстаппен должен подтвердить эту легенду, если Рассел или кто-то другой решит его расспросить.              Ландо метнулся в гостиную, схватил телефон и дрожащими пальцами разблокировал экран. Сообщение Максу улетело через десять секунд.              «Макс. Срочно. Если кто спросит про вчера – Сайнс подобрал меня пьяного у ангара и привез к ТЕБЕ. Я спал у тебя на диване. Умоляю, подтверди это. Это вопрос жизни и смерти».              Ответ пришел почти мгновенно. Ферстаппен, видимо, уже проснулся и тоже страдал от похмелья.              «Норрис, ты больной ублюдок. Ты должен мне новую печень и новые нервы за это дерьмо.»       «Понял. Спал у меня. Блевал в мой унитаз. Сайнс – таксист. Будешь должен».              Ландо с шумом выдохнул, прикрыв глаза. Макс был надежным. Макс никогда не сдавал своих.              Он вернулся на кухню с телефоном в руке.              – Макс в деле. Он всё подтвердит.              Карлос тяжело выдохнул, проведя ладонью по лицу, словно стирая невидимую паутину усталости. Мышцы на его шее немного расслабились, но тревога никуда не ушла.              – Хорошо, – Сайнс подошел к Ландо, осторожно, словно боясь спугнуть, забрал телефон из его рук и положил на стол. Затем он притянул парня к себе, обнимая его так крепко, что Ландо почувствовал биение его сердца.              Это объятие было полным отчаяния и решимости.              Ландо обвил руками широкую спину мужчины, утыкаясь лицом в его грудь. Страх никуда не исчез, он поселился где-то в животе холодным, пульсирующим комком. Но теперь Ландо был не один. Они были вместе против всего мира.              – Мы справимся, Карлос, – тихо, но твердо пообещал Ландо. – Я буду идеальным студентом. Я буду смотреть только на доску. Никто ничего не поймет.              Сайнс отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза подростку. В них он увидел ту самую упрямую смелость гонщика, за которую и полюбил этого парня.              – Я не позволю им прикоснуться к тебе, Ландо, – произнес Карлос, и каждое его слово было пропитано абсолютной, безжалостной решимостью. – Я уничтожу любого, кто попытается навредить нам. Но нам придется играть в эту игру по их правилам.