«Шелк и тайна». Когда Пенелопа ушла

Колин уехал в Лондон всего час назад, уступив настояниям Энтони о необходимости «соблюсти приличия» и показаться в клубе, чтобы пресечь слухи. В коттедже Ричмонда остались двое: Бенедикт, сидящий в кресле у камина с альбомом для набросков, и Софи, которая нервно перебирала складки своего платья, сидя напротив. Между ними висело напряжение. Бенедикт не рисовал — он просто чертил углем резкие, ломаные линии, уничтожая белизну бумаги. Он был здесь не как друг, а как страж. Тюремщик поневоле. — Дождь усиливается, — тихо произнесла Софи, пытаясь нарушить давящую тишину. Бенедикт поднял на неё глаза. В них не было злости, только бесконечная усталость. — Это Англия, мисс Бекетт. Здесь дождь смывает следы, но не грехи. Софи зябко поёжилась. Ей нужно было понять, кто эти люди. Колин был огнем — импульсивным и ярким, но этот брат... этот брат был похож на глубокую воду. Темную и непонятную. — В ту ночь... на балу, — начала Софи, осторожно подбирая слова. — Когда Колин увел меня в сад... я видела кое-что. Рука Бенедикта с углем замерла. — Что именно? — Там, у статуи Флоры, — Софи указала рукой в пространство, словно воспроизводя сцену. — Я заметила движение. Кто-то прятался в тени изгороди. Это была девушка. На ней было платье... очень яркое. Желтое, как лимон. Бенедикт медленно закрыл альбом. Его лицо окаменело. — Желтое, — повторил он глухо. — Да. Она бежала, мистер Бриджертон. Она бежала так, словно за ней гнались волки. — Софи запнулась, вспоминая тот звук, который преследовал её. — И я слышала, как она плакала. Это был даже не плач... это был звук, как будто что-то ломается. Бенедикт прикрыл глаза. Значит, это правда. Пенелопа слышала всё. Каждое жестокое слово Колина, каждое смешливое замечание его друзей. Она была там, в своей неизменной "цитрусовой броне", и принимала удары, пока они восхищались "серебряной леди". — Это была она, верно? — спросила Софи, внимательно глядя на него. — Та самая Пенелопа Фезеррингтон, из-за которой ваш брат Энтони так кричал, а ваша мать выглядела такой потерянной. Младшая дочь хозяев бала. — Почему она так важна? — в голосе Софи звучало искреннее недоумение. — Колин говорил о ней... пренебрежительно. Как о мебели. Но вы... и ваша семья... вы ведете себя так, будто потеряли фамильный бриллиант. Что она из себя представляет? Бенедикт встал и подошел к окну. В темном стекле отражалось его лицо — искаженное горечью. — Что она из себя представляет? — переспросил он. — Пенелопа... Он замолчал, подбирая слова, но они лились сами собой, минуя фильтры светских условностей. — Она не похожа на вас, Софи. Она не ослепляет, когда входит в комнату. Она не носит масок. Пенелопа... она кроткая. Она годами стояла у стены в своих нелепых платьях, которые выбирала ей мать, и никогда не жаловалась. Он повернулся к Софи, и в его взгляде появилось странное тепло, которого Софи никогда не видела у Колина. — Она добрая. По-настоящему добрая, а не вежливо-любезная, как принято в нашем кругу. Она помнит, какой чай ты любишь, и смеется над твоими шутками, даже если они несмешные, просто чтобы ты почувствовал себя увереннее. Бенедикт начал ходить по комнате, жестикулируя. — И она умна. Боже, как она умна. Она, вероятно, начитаннее любого мужчины в Оксфорде. В её молчании больше смысла, чем в болтовне всех дебютанток сезона. Она умеет слушать так, что тебе хочется рассказать ей все свои секреты. Она была... — он запнулся, — она была нашим якорем. Тихая, покладистая, всегда рядом. Мы привыкли к ней, как привыкают к солнечному свету. Думаешь, что он будет всегда, пока не наступает ночь. Софи слушала его, затаив дыхание. Она видела, как меняется лицо Бенедикта, когда он говорит о "девушке в желтом". Исчезла циничная ухмылка, исчезла настороженность. Осталась только глубокая, ноющая нежность. — Вы любите её, — тихо сказала Софи. Это был не вопрос. Бенедикт резко остановился. Слова повисли в воздухе. — Она наш друг, — ответил он, но голос его прозвучал неубедительно даже для него самого. — Она друг семьи. — Колин так не говорит о ней, — покачала головой Софи. — И Колин не смотрит так, как вы сейчас. Вы говорите о той девушке так, словно она — это все для вас. Бенедикт посмотрел на свои руки, испачканные углем. Он только сейчас осознал, что именно он набрасывал все это время в альбоме. Это были не пейзажи. Это был профиль девушки с книгой, склонившей голову, прячущей улыбку. — Если я и любил её, Софи, — произнес он, глядя в огонь, — то я опоздал. Мы все опоздали. Та девушка, которую я описал — кроткая и покладистая Пенелопа — умерла в том саду, под звуки нашего смеха. — А кто остался? — спросила Софи. — Я боюсь, что кто-то, кто никогда нас не простит. За окном прогремел гром, вторя мыслям Бенедикта. Он понял, что Колин может играть в любовь с Софи сколько угодно, но настоящая потеря для семьи Бриджертонов произошла не тогда, когда Колин привез в дом бастарда, а тогда, когда они позволили уйти Пенелопе.

***

Утро в Ричмонде выдалось серым. Бенедикт сидел в столовой, когда лакей на подносе принес запечатанный конверт. Увидев размашистый, торопливый почерк Элоизы, Бенедикт почувствовал, как сердце пропустило удар. «Бенедикт, я больше не могу дышать этим лондонским воздухом, пропитанным ложью. Совесть выжигает меня изнутри. Пенелопа была права, когда скрывала свою тайну — мы не заслужили её доверия. Я знаю, она в Париже. Я не знаю где именно, не знаю, как ищут людей в этом городе порока и свободы, но я найду её. Даже если мне придется обойти каждый дом. Не пытайся меня остановить. В этом доме я была заперта всю жизнь, теперь я выбираю путь вслед за единственным человеком, который меня понимал». Бенедикт скомкал письмо. — Глупая... маленькая, упрямая глупышка, — прошептал он. Он представил Элоизу — одинокую, безрассудную, не знающую жизни за пределами бальных залов — на грязных улицах постреволюционного Парижа. — Плохие новости? — раздался мягкий, почти вкрадчивый голос. Софи стояла в дверях. На ней было утреннее платье, которое Колин прислал вчера. Она выглядела безупречно, но Бенедикт, чей слух и зрение были обострены вчерашними откровениями, вдруг почувствовал неладное. Софи подошла ближе, слишком близко для приличия. Она положила руку на край стола, рядом с его рукой, и заглянула ему в глаза. — Вы выглядите так, будто на ваших плечах лежит весь мир, Бенедикт. Может быть, вы поделитесь своей ношей? Колин скоро вернется, но пока... пока мы здесь одни, я могла бы стать вашим утешением. Она улыбнулась, и в этой улыбке была не та робость, которую он видел в «серебряной леди» на балу. Это была улыбка женщины, которая привыкла выживать, манипулируя мужчинами. Она заигрывала с ним, её голос вибрировал от притворной нежности, а взгляд изучал его, как шахматист изучает фигуру соперника. Бенедикт почувствовал резкий укол отвращения. Вчера, когда он описывал кротость и искренность Пенелопы, он подсознательно сравнивал её с этой женщиной. И сейчас Софи казалась ему блестящей, но дешевой подделкой. Её слова о «защите» и «несчастье» вдруг обнажили свою истинную цель — привязать к себе не только влюбленного Колина, но и его влиятельного брата. — Мисс Бекетт, — холодно произнес Бенедикт, отодвигаясь. — Мои ноши — не ваша забота. И я бы советовал вам помнить, чьей гостьей вы являетесь. Колин может быть слеп, но я — художник. Я вижу свет и тень там, где другие видят только форму. Софи на мгновение изменилась в лице — маска соскользнула, обнажив жесткий, расчетливый ум, — но она быстро вернула себе вид обиженной невинности.

***

Бенедикт практически сразу понял: он не может больше оставаться здесь. Софи опасна, но Элоиза — в смертельной опасности. Однако если он уедет прямо сейчас, Энтони узнает о побеге Элоизы, и разразится скандал, который окончательно уничтожит Бриджертонов. Ему нужно время. Ему нужно три дня, чтобы передать Софи под присмотр вернувшегося Колина и тайно уехать в Лондон, а оттуда — во Францию. Он схватил перо и лист бумаги. Рука дрожала, но он заставил себя писать четко. «Элоиза! Заклинаю тебя всем, что тебе дорого — не делай этого шага в одиночку. Париж — это не роман в библиотеке, это бездна. Я не прошу тебя отказаться от Пенелопы, я сам ищу её в каждой своей мысли. Дай мне три дня. Мне нужно уладить дела в Ричмонде и вернуться в Лондон. Я поеду с тобой. Мы найдем её вместе. Если ты уедешь сейчас — ты погибнешь, и тогда её жертва будет напрасной. Жди меня через три дня в нашем тайном месте в саду. Твой брат, Бенедикт». Он запечатал письмо и вызвал самого быстрого всадника. — В Лондон. В руки мисс Элоизе. Если опоздаешь — лишишься головы, — отрезал он. Повернувшись, он увидел Софи, которая наблюдала за ним из тени коридора. Она поправила локон и снова улыбнулась той самой кошачьей улыбкой. Бенедикт понял: эти три дня в коттедже станут для него настоящим испытанием. Ему придется охранять женщину, которой он больше не верит, ради брата, которого он презирает, мечтая лишь об одном — догнать ту, которую они все так бессердечно оттолкнули. Этот выбор превращает Софи из жертвы обстоятельств в опасную и расчетливую противницу, а братские узы Бриджертонов проходят проверку на прочность.

***

Три дня в коттедже превратились для Бенедикта в изнурительную игру. Софи больше не играла роль испуганной служанки. Она действовала тоньше. Каждый вечер она спускалась к ужину в платьях с чуть более глубоким вырезом, чем позволяли приличия. Она входила в его временную мастерскую без стука, якобы за книгой, и подолгу стояла за его спиной, обдавая ароматом жасмина. — Вы так красиво рисуете, Бенедикт, — шептала она, касаясь его плеча кончиками пальцев. — Но почему в ваших картинах столько печали? Неужели здесь, вдали от Лондона, вам не хватает... вдохновения? Бенедикт, который в свои годы познал немало «вдохновений» в богемных кварталах Лондона, лишь крепче сжимал кисть. Он видел, как она ловит его взгляд в зеркалах, как нарочно задерживает руку на его ладони, передавая чашку чая. Для неопытного Колина это было бы верхом блаженства, но Бенедикт видел за этими томными вздохами холодный расчет. Она не любила его; она хотела власти над ним, чтобы он перестал быть угрозой её новому положению. — Мисс Бекетт, — холодно ответил он, когда она в очередной раз «случайно» сократила дистанцию так, что он чувствовал её дыхание на своей щеке. — Вы тратите время зря. Я пишу только то, что вижу. А сейчас я вижу лишь плохую театральную постановку. Софи отшатнулась, её глаза на мгновение сверкнули ненавистью. Она поняла: Бенедикт — это стена, которую ей не пробить лестью. А значит, стену нужно разрушить. На третий день, когда на горизонте показался экипаж с гербом Бриджертонов, Софи начала действовать. Колин и Энтони вошли в холл, уставшие после дороги и тяжелых разговоров в Лондоне. Колин уже открыл рот, чтобы позвать свою «прекрасную леди», но его прервал истошный крик, донесшийся из гостиной. Братья бросились туда. Картина, представшая перед ними, была шокирующей: Софи стояла у окна, её прическа была растрепана, ворот платья надорван, а по лицу текли слезы. Бенедикт стоял в паре шагов от нее, скрестив руки на груди, с выражением бесконечного презрения. — Колин! Слава Богу! — Софи бросилась к Колину, пряча лицо у него на груди. — Я... я не могла поверить... он сказал, что раз ты привез меня сюда, значит, я принадлежу всем вам! Он пытался... он хотел... Колин побледнел. Его кулаки сжались, а взгляд, направленный на брата, наполнился безумной яростью. — Бенедикт? Что ты сотворил?! — прохрипел он. — Ты, мой брат, мой лучший друг... Бенедикт даже не шелохнулся. Он посмотрел на Энтони, который стоял в дверях, сложив руки на груди. Виконт перевел взгляд с рыдающей Софи на неподвижного Бенедикта, затем на клочья ткани на полу. В комнате повисла тяжелая тишина. Колин уже готов был кинуться на брата с кулаками, но холодный голос Энтони разрезал воздух, как лезвие. — Довольно. — Довольно?! — вскричал Колин. — Он напал на женщину, которую я люблю! Он воспользовался твоим отсутствием! Энтони медленно прошел в центр комнаты. Он посмотрел на Софи так, будто видел её насквозь — все её страхи, амбиции и фальшивые слезы. Он вспомнил счета, похищенную служанку и ту легкость, с которой эта женщина вошла в их жизнь, разрушая всё на своем пути. — Я не собираюсь в этом разбираться, — сухо произнес Энтони. — У меня нет на это ни времени, ни желания. Колин, оставайся здесь со своими... проблемами. Бенедикт, мы уезжаем. Сейчас же. — Ты просто позволишь ему уйти?! — Колин не верил своим ушам. — После того, что он сделал? — Я сказал — мы уезжаем, — Энтони придал своему голосу ту властность, которой нельзя было противостоять. — Бенедикт, забери свои вещи. Мы возвращаемся в Лондон. Прямо сейчас.

***

Когда за ними закрылась дверь коттеджа и они вышли в прохладу вечера, Бенедикт наконец глубоко вздохнул. Он чувствовал, как с него спадает липкая паутина манипуляций Софи. Они дошли до кареты в полном молчании. Когда лакей закрыл за ними дверь и экипаж тронулся, Бенедикт посмотрел на брата. — Энтони... спасибо. Энтони смотрел в окно на удаляющийся дом. — За что? За то, что я не поверил в эту дешевую мелодраму? Бенедикт, я знаю тебя всю жизнь. Ты можешь быть бабником, можешь быть бездельником, но ты никогда не возьмешь то, что не предложено добровольно. А эта женщина... — Энтони поморщился. — Она опаснее, чем Колин может себе представить. Она заставила его поверить, что он герой, хотя на самом деле он просто её билет в обеспеченную жизнь. — Она настоящая хищница, — подтвердил Бенедикт, потирая лицо. — Я благодарен, что ты увел меня от этой «удачной» женщины. В какой-то момент мне показалось, что она добьется своего и поссорит нас навсегда. — Нас — нет, — отрезал Энтони. — А вот Колина мы, кажется, потеряли. По крайней мере, пока он не прозреет сам.

***

Когда они въехали в Лондон, Бенедикт вспомнил о письме Элоизе. — Нам нужно проверить Элоизу. Она была сама не своя из-за Пенелопы, писала о побеге в Париж. — Элоиза? — Энтони впервые за вечер усмехнулся. — Наша сестра слишком любит свой комфорт и свои книги, чтобы действительно сбежать в чужую страну без гроша в кармане. Она дома. Сидит в библиотеке и злится на весь мир. И действительно, по прибытии в Бриджертон-хаус они застали Элоизу в гостиной. Она не сбежала. Но её лицо было бледным, а в руках она сжимала свежий выпуск французской газеты, который тайно передал ей кто-то из знакомых. — Вы вернулись, — сухо сказала она братьям. — Хорошо. Потому что вам стоит это прочесть. В Париже появилась некая «Элен Ривьер». И она пишет о такие странные вещи, от которых у мамы случится апоплексический удар.

***

Газета называлась «L’Aurore»., но данные выпуски газеты действительно приходили с континента и ничего особо примечателього в нем не было. Бенедикт начал читать вслух, и каждое слово падало в тишине гостиной Бриджертон-хауса, как удар молота. «Цена Молчания и Блеск Позолоты» «Мы привыкли считать, что мир принадлежит тем, у кого тяжелее кошелек и длиннее родословная. Мы, женщины, приучены с пеленок к мысли, что наша единственная цель — быть украшением в гостиной, тихим эхом в коридорах мужской власти. Нас покупают именами, нас запирают в загородных коттеджах, называя это «защитой», нас предают ради мимолетных видений в серебряных масках. Но взгляните правде в глаза: под ослепительными жилетами джентльменов скрывается одна и та же пустота. Мужчины Мэйфейра — это дети, играющие в богов. Они думают, что могут купить любовь, преданность и даже саму истину. Они верят, что « wallflower» (стенной цветок) не имеет глаз, а служанка не имеет сердца. Они ошибаются. Я призываю вас к разуму, сестры. Не соглашайтесь на меньшее, чем полное уважение. Не ищите сочувствия у подлецов с большими кошельками, которые привыкли распоряжаться чужими судьбами как разменной монетой. Помните: мужчина, который клянется вам в вечной любви, пока другая женщина плачет в тени его сада — это не герой. Это торговец иллюзиями. И все они, от виконтов до вторых сыновей, сделаны из одного теста — из эгоизма и слепоты». — Элен Ривьер. Бенедикт опустил газету. В комнате стало так тихо, что было слышно тиканье напольных часов. Элоиза сидела на диване, подавшись вперед, её глаза горели странным, лихорадочным восторгом. — «Торговец иллюзиями»... — прошептала она. — Бенедикт, это... это невероятно. Это сильнее, чем всё, что когда-либо писала Уислдаун. У той были слухи, а здесь идея — сталь. Бенедикт не ответил. Он снова и снова перечитывал строчку про «плач в тени сада». Перед его глазами возникла картина: лимонный шелк, дрожащие плечи и Колин, весело идущий к незнакомке в маске. — Это она, — сказал он наконец. Его голос был хриплым. — Кто? Элен Ривьер? — Энтони, стоявший у камина, нахмурился. — Какая-то французская суфражистка? — Нет, Энтони. — Бенедикт посмотрел на брата с глубокой, почти болезненной ясностью. — Слог. Ритм фраз. Эта язвительность, прикрытая наблюдательностью... Это Уислдаун. Элоиза вскрикнула и прикрыла рот рукой. — Уислдаун? Но она никогда не говорила о правах женщин, она... — Она поменяла стиль и повестку, но это ее слог и ее обороты, даже на французском, Эл! — Бенедикт почти сорвался на крик. — Она годами стояла у стен и слушала, как мы обсуждаем наши «великие» проблемы. Она впитывала нашу ложь, наше превосходство, нашу глупость. И теперь она выплескивает всё это на бумагу. «Торговец иллюзиями» — так можно назвать любого благородного легкомысленного повесу, взять даже нашего брата – Колина, он совершенно не стыдится своей невежести. А «подлецы с большими кошельками» — это мы все. Энтони выхватил газету и быстро пробежал её глазами. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало растущее беспокойство. — Если ты прав, Бенедикт, то мы в большой беде. Эта... Уислдаун... она знает о нас всё. Каждый наш секрет, каждую слабость. Если она решит мстить всему светскому обществу, она не просто испортит нам репутацию. Она уничтожит наше имя. — Она уже начала, — горько усмехнулся Бенедикт. — Посмотри, как она пишет: «Все мужчины одинаковые». Она больше не видит в нас друзей. Для неё мы — враждебный класс. Элоиза вдруг встала. Её страх исчез, уступив место какому-то новому чувству. — И она права. Мы заслужили каждое это слово. — Мы должны её найти, — твердо сказал Элоиза, понимая, что за этим псевдонимом прячется ее подруга. — Не для того, чтобы заставить замолчать, а чтобы... — она запнулась. — Чтобы что? — Бенедикт горько посмотрел на брата и сестру. — Извиниться? Она в Париже, Энтони. Она дышит воздухом свободы и пишет статьи, которые читает вся Европа. Она больше не леди Уселдаун. Она — Элен Ривьер. И она нас ненавидит.

***

Этой ночью Бенедикт не ложился. Он стоял в своей мастерской, глядя на пустой холст. Слова из статьи Пенелопы жгли его разум. «Все мужчины одинаковые». Он взял кисть и резко провел по холсту красной краской. «Нет, Пен, — подумал он. — Не все. Или, по крайней мере, я хочу быть другим». Он понял, что больше не может оставаться в Лондоне и ждать, пока Колин окончательно запутается в сетях Софи, а Энтони будет спасать остатки репутации. Ему нужно было увидеть этот новый «вулкан». Ему нужно было увидеть женщину, которая нашла в себе силы бросить вызов всему их миру. Рассвет над Лондоном был пепельно-серым, едва тронутым холодным золотом. В мастерской Бенедикта Бриджертона пахло скипидаром, старой бумагой и отчаянием. Он не ложился. На его столе лежали три запечатанных конверта, а перед ним — черновик письма, который должен был пересечь Ла-Манш и, возможно, разрушить остатки его прежней жизни. Он писал не как сын виконта, не как завидный жених и даже не как брат человека, причинившего боль. Он писал, как художник, чьи глаза наконец-то открылись, чтобы увидеть самую страшную картину в своей жизни: крушение человеческой души. Открытое письмо в «L’Aurore». «К женщине, которая перестала молчать» «Мадам, ваш голос достиг берегов, где воздух застоялся от лицемерия. Вы пишете о подлецах с большими кошельками и о торговцах иллюзиями, и каждое ваше слово — это мазок кисти, обнажающий уродство под слоем дорогого грима. Вы правы: мы — глупцы. Глупцы, которые носят маски не только на балах, но и в собственных гостиных. Глупцы, которые ищут божественное откровение в случайных незнакомках, в то время как истинный свет годами согревал их плечи, оставаясь незамеченным. Я был там, в том саду, где лимонный шелк превратился в траурное одеяние. Я слышал тот всхлип, который теперь отозвался громом над всей Европой. Вы говорите, что ненависть — ваш новый компас. Но ненависть, мадам, — это всего лишь огонь, который пожирает и сосуд, в котором он горит. Я видел вас другой. Я видел в ваших глазах мир, который мы, в своей спеси, не заслужили. Не позволяйте нам — слепым и самовлюбленным мужчинам — отнять у вас последнее: вашу способность любить свет, а не только обличать тьму. Один из тех глупцов, о которых вы пишете, наконец-то проснулся. И он готов сжечь свои атласные жилеты, чтобы просто постоять в тени вашего нового величия. — Тот, кто видел тень у статуи Флоры». Закончив писать, Бенедикт запечатал письмо в Париж и перешел к двум другим. Его рука больше не дрожала. Решение, которое зрело в нем годами, наконец-то обрело форму. Письмо Энтони: «Брат, я уезжаю. Не ищи меня в клубах и не пытайся вернуть к "обязанностям". Мой единственный долг сейчас — перед правдой, которую мы все дружно предали. Я был бездельником. Но я больше не могу быть зрителем в этой комедии абсурда, которую Колин называет "любовью", а ты — "сохранением репутации". Считай, что один Бриджертон решил стать человеком прежде, чем станет джентльменом. Я еду в Париж и собираюсь вернуть Пенелопу Фрезингтон домой чего бы мне это не стоило». Письмо Вайолет: «Мама, прости за этот внезапный уход. Но в этом доме стало слишком тесно от невысказанных слов. Я еду в Париж не за приключениями, а за искуплением. Позаботься об Элоизе — она единственная из нас, кто сохранил зрение, пока мы все слепли. Я обещаю написать, когда найду то, что мы потеряли. Обещаю, я верну обратно Пенелопу».

***

Бенедикт спустился по лестнице, когда дом еще спал. Лишь старый лакей удивленно моргнул, увидев мистера Бенедикта в дорожном плаще и с простым саквояжем, в котором лежали только краски, альбомы и несколько смен белья. Никаких камердинеров, никаких карет с гербами. Он вышел на улицу, и холодный утренний воздух показался ему самым сладким вином на свете. Он знал, что делает шаг в бездну. Париж Элен Ривьер не будет встречать его балами. Это будет город баррикад, острых перьев и женщин, которые научились говорить «нет». Садясь в обычный дилижанс до Дувра, Бенедикт в последний раз посмотрел на особняк Бриджертонов. Где-то там, в Ричмонде, Колин все еще верил в свою сказку с Софи, не подозревая, что его истинная судьба только что вычеркнула его имя из своего сердца. — В Дувр! — скомандовал кучер. Бенедикт прислонился головой к стенке кареты и закрыл глаза. В его воображении он уже рисовал Пенелопу. Но на этот раз это не была тихая девушка в желтом. Это была богиня возмездия, стоящая на фоне пылающего Парижа, и он молил лишь об одном: успеть.