Жизнь, полная глупостей

Мэттью говорит, что Рэймонд устраивает «охоту на ведьм». Бретт не уверен, что с точностью знает, что это такое, но ещё в понедельник согласно кивает. В тот момент они идут по улице, прогуливаясь между корпусами и собираясь найти место, где можно было бы поесть. Проклясть бы Мэттью за его нежелание есть в тот день в столовой, но Бретт не настолько жесток. Буквально пять минут спустя им навстречу выходит Рэй. Он собирается перейти дорогу метрах в шестидесяти впереди. Бретт не знает, успевает ли он заметить их. Но убегают они с Мэттью быстро и без лишнего шума. Что бы сказала его мама, если бы знала, во что превратилась его жизнь после очередной вечеринки? Все выходные Бретт проводит в комнате и каждое мгновение воздает бесконечную благодарность Нельсону — тот приносит ему еду среди дня, а ещё приносит воду с утра. Похмелье оказывается даже более отвратительным, чем обычно. Никакой речи о подготовке к паре по психолингвистике не идет. Бретт пытается, правда, пытается, но по итогу половину дня спит, а вторую половину тревожит слух Нельсона то ли возмущением, то ли беспрестанными влюбленными вздохами. По крайней мере именно так Нельсон называет все его монологи о том неизвестном парне с катка. Он даже не смеётся над Бреттом. И даже — не просит его заткнуться. Бретт обещает себе благодарить его мысленно будущие пару лет. Впрочем, уже в понедельник он забывает об этом напрочь. Устраивает ли Рэймонд «охоту на ведьм» и что теперь с этим делать… Бретт определённо должен волноваться об этом много больше, чем обо всем другом, но у него не получается. Опять же — он старается волноваться. Но каждая новая мысль, самовольно освобождающаяся от бытности жизни, сама собой уводит его назад. Холодный лед под задницей, подмерзающие ладони, а перед глазами… Нельсон называет это влюбленными вздохами. Бретт не уверен, что он прав. Бретт, вообще-то, еще ни единожды не влюблялся. Но разве же можно быть таким идеально красивым? И это только во-первых. Говоря откровенно, за выходные у него набирается целый список подобных возмущений. Вторым пунктом стоит тот самый режим сна и бодрствования, который не должен быть настолько испорчен, чтобы посреди ночи наматывать круги на катке. Не говоря уже о том, почему этот дурак катает без наколенников, а?! Нельсон над ним не смеётся. В отличие от Мэттью, но тот по крайней мере делает это настолько мягко, насколько может. Вероятно, все дело в том, что много большую тревогу у него вызывает само существование Рэя. И Бретт понимает это. Правда, понимает. Но… Тот самый парень с катка — как много ему лет? Как его зовут? Что, черт побери, он делает на льду в самом центре ночи? Только бы он не был сумасшедшим или фриком, его, Бретта, мама этого просто не переживет. Впрочем, для начала самому Бретту надо это всё как-то пережить. То есть Рэймонда. Конечно же, Рэймонда. Ага. — И что ты сделал? — наколов на вилку ещё кусочек брокколи, Марсиль с интересом смотрит на него. Она точно слушает внимательно, это буквально читается в ее глазах, но рассказывать ей о случившемся почему-то оказывается не так просто, как было с теми же Нельсоном и Мэттью. Конечно, ещё в субботу все они узнали, что случилось и куда Рэю удалось его загнать, но того парня, безымянного фигуриста, Бретт приберег для личной встречи. Вряд ли это было так важно для них троих. Но для него это было событием… Наверное. Никакой уверенности не было. У него в голове просто засел какой-то парень. Ладно. Стоило учесть, что людей красивее него Бретт не видел никогда в своей жизни. А ещё стоило иметь в виду, что красота эта была не какая-либо — буквально идеальная, почти божественная. Опустив глаза в свою тарелку, Бретт между делом косится на Нельсона, но тот, выслушав все это уже дважды или трижды, не показывает никакого интереса. Помощи от него ждать тем более бесполезно. Как и от Мэттью. Как и — от всего мироздания. Бретту бы очень хотелось ответить Марсиль что-нибудь крутое и при этом честное. Да-да, ему бы хотелось сказать, что, увидев этого парня, он повел себя, например, как джентельмен. Ещё лучше — как человек достойный, благоразумный и обаятельный. Но в его руках была лишь правда. Вернув глаза к тарелке, Бретт бормочет почти через силу: — Просто уполз оттуда..? — это последняя часть истории. Та секунда, когда парень на коньках подкатывается к нему и гонит прочь со льда. Марсиль ведь спрашивает, что Бретт делает, да? Бретт так и не рассказывает ни ей, ни кому-либо из них, что парень угрожает вогнать лезвие конька ему в грудь, если его стошнит на лед. Этого, вообще-то, и не было. Бретт был знатно пьян, у него очень мутилось перед глазами, не говоря уже о том, как бы такое красивое — поистине идеальное, — создание стало ему угрожать, а? Конечно же, этого не было. Вот все остальное было, а этого… Марсиль закашливается. Даже не давится, потому что вилку с наколотой брокколи она откладывает на тарелку, нет-нет, она закашливается еле сдавливаемым смехом, прикрывает рот и глаза, а после вообще прячет лицо у Нельсона на плече. Бретт буквально слышит, как она ржет над ним. Не женщина, а самая настоящая стервозина, ей-богу. Но, впрочем — её ведь можно понять, да? Парень с катка смотрит на него, как на говно. Об этом Бретт, естественно, тоже никому не рассказывает. И ещё о том, как его вначале тошнит в мусорное ведро, а потом он на четвереньках уползает прочь, за дверь. Пожалуй, в глазах его друзей рассказанная история выглядит вопиюще идеальной. Не то что в реальности. Кое-как откашлявшись, Марсиль вновь садится ровно, но Бретт так и не поднимает к ней глаза. Он знает, что она пытается сдержать и улыбку, и смех. Он говорит, очень не желая оправдываться: — Я даже сказать ничего не смог… Хоть бы имя его спросил, но меня так сильно тошнило, да и мысли все были о другом… Пожалуй, последнее, чего бы ему хотелось, так это выглядеть в глазах своих друзей таким дурнем. Наконец, найти любовь всей своей жизни и оставить самое худшее впечатление из возможных?! Это, конечно, не правда. Ничуть не любовь всей его жизни. Ему даже парни не нравятся. Этот просто не выходит из головы, засел там, как крот или енот, и теперь сидит… Со временем это пройдет. О том, чтобы искать его, Бретт даже не думает. И думать не собирается. Но Марсиль уже подхватывает вилку вновь и говорит, жуя свое брокколи: — Попробуй описать его, быть может, я вспомню кого-то похожего, — сказать бы ей, что с полным ртом не разговаривают, но Бретт просто замирает. Насколько хорошей идеей является новая встреча? Это худшая идея в мире. Она настолько же плоха, насколько ужасно оставленное им первое впечатление. Но, возможно, ему стоит извиниться за вторжение на чужую территорию и хоть немного объяснить ситуацию… Бретт не так уж плох, он, вообще-то, спас Лекси жизнь! По крайней мере Марсиль несколько минут назад сказала, что, если бы не вызванная им скорая, то дела у Лекси были бы совсем плохи. Марсиль имела в виду, что она бы умерла. Бретт пытался верить ей изо всех сил, но на фоне его пьяной суеты на льду даже это спасение чужой жизни выглядело как-то убого. И все равно — тот каток, он ведь принадлежал тому парню, да? Было бы неплохо извиниться перед ним. Возможно, даже взять его номер, а после… Нет. Это уже точно было лишним. И видеться с ним, и говорить явно не стоило. До того, как Бретт поднимает к Марсиль глаза и отвечает ей хоть что-нибудь, сидящий сбоку от него Мэттью неожиданно подает голос: — Видимо не стоит говорить о том, что тот парень явно не самая большая проблема сейчас, да? — ровно так, как голову Бретта заселяет полуночный фигурист, голову Мэттью явно арендует Рэймонд. Оно и понятно, долговязому и тощему Мэттью драться никогда не было с руки. Он отлично бегал. И хорошо учил даты. Ни одна из этих суперспособностей не смогла бы спасти его от прямого столкновения с цунами по имени Рэймонд. Или с горным обвалом по имени Марсиль? Точно закатив глаза, она шикает на него так резко и громко, — будто настоящая змея, — что Бретт видит, как парни за соседним столиком дергаются. Мэттью даже не вздрагивает. Только плечами пожимает, добавляет: — Что? Я рассуждаю фактами, Марсиль. Фак-та-ми. Она вздыхает. Бретт лишь бормочет: — Он не проблема. Я просто… — вся эта внутрення суета мыслей ужасающе давит. Если она и является влюбленностью, ему определенно стоит радоваться, что она так долго обходила его стороной. Поднять бы голову, расправить плечи, но вместо этого он только и смотрит что в свою тарелку. А изо рта вылетает нечто, больше похожее на котячье мяуканье. Он ведь даже не чувствует себя жалким! Да и унижение как-то рассеивается за все прошедшие дни. Только это вездесущее смущение… Насколько бы пьян Бретт ни был той ночью, воспоминание самого первого взгляда на того парня никак не желает очищаться от алкогольного тумана. Идеальный, идеальный, идеальный, вот что бежит в его голове юркой строчкой. Только она размером с таблоид. И длиной с китайскую стену. Марсиль качает головой. Подхватывает бутылку то ли с водой, то ли с какой-то химической, серо-буро-малиновой жидкостью. Скорее всего, это очередная смесь свежевыжатого сока из вещей, которые вообще не должны употребляться ни свежими, ни выжатыми, ни в соке. Она отпивает, даже не морщась, в то время как Бретт окончательно перестает притворяться, будто у него есть аппетит. Трудно все это. Но оно ведь пройдет, верно? Ещё несколько дней надо обождать, а может и пару недель, там уже и Рэй забудет про него, и все вернется на круги своя… Тот парень, да-да, парень с катка, он выглядит взрослым. Ужасающе красивым, и так далее, и тому подобное, но в том-то проблема — чем больше дней проходит, тем сильнее воспоминание отказывается от этой дурной идеализации. Бретт вспоминает его осунувшееся лицо. Вспоминает темные тени под глазами и еле заметный тремор в пальцах. А тем не менее — идеальный и все тут. Закрутив крышку, Марсиль возвращает бутылку на стол и протягивает руку вперёд. Она постукивает кончиками коротких ногтей по столу, чтобы привлечь его внимание. Сегодня они темно-зеленые. Были бы на пару тонов светлее, и точно походили бы на глаза того… Черт. В последний раз Бретт чувствовал себя таким несчастным после сдачи экзаменов в конце первого курса — он завалил каждый из тех, что были на говорение. Хорошие баллы ему поставили только благодаря присутствию в комиссии его преподавателей. А Марсиль, вот ведь она, прямо перед ним. Привлекает к себе его внимание. Сейчас Бретт поднимет глаза, и она скажет ему что-нибудь такое, якобы взрослое и очень неприятное. Но неожиданно она говорит: — Сосредоточься. Как он выглядел? Ох, точно. Он ведь так ей и не ответил. Тот самый парень с катка, да? Когда Бретт узнает его имя, мысли точно станут в два раза короче. Но ему очень хочется верить, что он никогда, никогда, никогда не узнает его имя. Ещё большее количество смущения и неловкости, чем есть уже, он просто не переживет. Кое-как подняв голову ровно, Бретт кивает. Задумчиво поводит носом. Между делом нащупывает в переднем кармане джинс маленькую, металлическую юлу. Ему ее мама дарит где-то в тринадцать. Он тогда проваливает самый первый языковой конкурс. В череде всех будущих, проваленных ничуть не меньше, тот выглядит даже безобидным. А юлу ему мама дарит в качестве талисмана… Ага. Она не работает ни единожды. Но хотя бы помогает немного сосредоточиться, пока крутиться меж пальцев. Глядя на Марсиль, Бретт говорит медленно и вдумчиво: — Как божество. Идеальный, невообразимо красивый и… Медленно прикрыв глаза, чтобы только он не видел, как она их закатывает, Марсиль тянется ладонью к лицу. Этого жеста хватает сполна. Бретт просто затыкается. Поджимает губы. Попытка оправдаться, мол, он хотел сказать что-то другое, конечно, провалится. Да и хотел ли он говорить это, другое? Глубоко вдохнув, Марсиль опускает локти на стол, сплетает пальцы и произносит чуть ли не по слогам: — Волосы, Бретт. Цвет его волос, цвет глаз, фигура? — она определенно разговаривает с ним так, будто ему восемь и он пытается найти единорога, которого точно видел, но, вероятно, то был лишь сон. Что ж. Как он выглядел? У него точно был рог… Или наверное был? Возможно, эта мысль, вся эта мысль, появляется в мимике его лица, потому что взгляд Марсиль неожиданно смягчается. Она улыбается ему самыми уголками губ. И добавляет немного расслабленнее: — Мы уже поняли, что ты беспросветно втюрился в несуществующего ночного фигуриста. Давай по фактам. Мэттью, конечно же, хмыкает. Многозначительно, с явным укором за все те факты, которые они упускают из виду. А, впрочем, ну, вот если говорить серьезно, что будет важнее — первая влюбленность или жизнь? Ответ явно очевиден. Вздохнув, Бретт тянется к стакану с апельсиновым соком, но так и не отпивает. Запнувшись об него взглядом, говорит: — У него были черные волосы. И глаза… Очень красивые, с таким острым, прямым взглядом, — ему в ответ уже звучит новый тяжкий вздох Марсиль. Кажется, в нем слышится страдальческий стон. На нее ведь нельзя злиться, да? Она очень хочет помочь, она точно хочет помочь… Вскинув раздраженный взгляд к ее лицу, Бретт выплевывает: — Стройный, высокий, черноволосый и с крепким корпусом туловища. Довольна? — на остроту его интонации Марсиль не реагирует. У нее за плечами уже такой стаж дружбы с Бреттом, что тут и Мэттью, и Нельсон пасуют. Они, вообще-то, знакомятся ещё в частном садике. Марсиль берет с него обещание, что Бретт на ней женится, а через две недели очень серьезно говорит — она передумала, она лучше заведет себе большой дом и двух собак. К счастью, — и заодно к сохранности Бретта, — он так и не успевает сказать ей, что она ему совсем не нравилась, он согласился жениться, только чтобы она не плакала. Сейчас же его раздражение обтекает ее, будто волны — Моисея. Бретт добавляет еле слышно, вновь опуская глаза к тарелке: — Убила всю романтику… Но Марсиль все равно слышит его. Откликается: — Как бы тебя самого кто не убил… — Мэттью хмыкает вновь, уже громче. А Нельсон просто ест. Прекрасный-прекрасный Нельсон. Никогда во все прошлые годы их дружбы Бретт не думал о том, какая же у него хорошая жизнь. Такая спокойная. Мирная. Сейчас он поест, после пойдет вместе с Бреттом на три пары по синтаксису, а затем вернется в комнату. Заберет свои вещи, сходит в тренировочный зал или пойдет в бассейн. Никакие сердечные переживания его не интересуют. Он спокоен, размерен и, пожалуй, до удивительного прост. Вернувшись к своему обеду, Марсиль отмалчивается какое-то время. Бретт пытается пододвинуть к ней свой поднос, потому что есть ему не хочется уже вовсе, но Марсиль отодвигает его прочь. Зато Мэттью, даже без вопроса, забирает себе всю курицу в панировке. Не проходит и десяти минут, как Марсиль вновь подает голос, говоря: — Знаю я одного персонажа. По описанию подходит, но мне нужно немного поспрашивать, — у Бретта в животе ухает моментально. Знакомство с тем парнем будет худшей идеей в мире — и одновременно как будто бы не такой уж плохой. Бретту ведь нужно перед ним извиниться, да? Эта отговорка настолько дырявая, что хуже носок Мэттью. Как бы ни клялся, что они у него все зашиты, Бретт точно знает, что это ложь. А к Марсиль глаза вскидывает так быстро, что даже сам дергается. Где-то в груди ширится надежда. Ее половину точно составляется страх. До того, как Бретт успевает сказать хоть что-то, Марсиль резво обрубает: — Это займет не меньше недели, даже не рассчитывай на мою скорость. У меня четыре лабораторных с дедлайнами до следующей среды. Бретту, вообще-то, и не нужна эта спешка. Да и с парнем тем ему вовсе не стоит видеться. Но вдруг среди дня он будет чуть дружелюбнее, чем в ночи? Нет, нет, и ещё раз нет. Это очень плохая идея. И отговорка с извинениями тоже плоха. И вся эта ситуация… Да простят его боги, но он же буквально уползает от этого парня, похожего на бога, на четвереньках. По льду. Еле держа в себе пьяную тошноту. Мягко пихнув его в плечо, Мэттью говорит с затаенной улыбкой: — Мы могли бы тебе помочь… — это тоже никогда не является хорошей идеей. Еще со школы, с уроков химии. При том, что на них — забавных, по мнению Мэттью, уроках, — им в руки ни единожды не давали что-то, что могло бы быть реально опасным, они все равно успели пару раз поджечь лабораторный стол, трижды напустить дыма в кабинет и единожды прожечь Марсиль кофту. Последнее сотворил именно Мэттью. Ему тогда пришлось весь оставшийся школьный день ходить в этой прожженной кофте, потому что Марсиль взыскала с него и толстовку, и футболку. С того дня они вчетвером негласно сошлись во мнении, что фуксия Мэттью не к лицу так же, как и декольте. Поэтому, в общем-то, не оказывается удивительным, что Марсиль смотрит на них обоих скептично. Даже Нельсону — мирному, чудному Нельсону и его мирной, чудной жизни, — да-да, даже ему достается часть этого взгляда. Он его, конечно, даже не замечает. Наколов на вилку последний кусочек стейка, Марсиль указывает им на них с Мэттью и говорит: — Если я захочу взорвать весь континент, я обязательно вас позову, — ауч. А, впрочем… Она действительно оценивает их способности так высоко? Бретт чувствует, как Мэттью подается вперёд, точно желая задать этот вопрос, но его порыв затухает быстро. Сунув вилку в рот, Марсиль быстро пережевывает мясо, между делом тянется к телефону. Она уже все сказала, она уже все решила… Бретт, вообще-то, не просил у нее помощи. Ему, вообще-то, эта помощь совершенно и не нужна. Ну, встретил он какого-то умопомрачительного, божественно красивого парня, и что с того, верно? Пара недель, максимум месяц, и этот полуночный фигурист пропадёт из его мыслей, будто и не было. Ему просто стоит до конца протрезветь. Ага. Как будто всех прошедших дней для этого не хватило… Опустив вилку назад на тарелку, Марсиль дергается, быстро сбрасывает бутылку с черт пойми чем в сумку и торопливо бросает: — Черт, пора бежать! Всем хорошего дня! Бретт вздрагивает, только сейчас понимая, что все это время смотрел на нее в упор. Никакого покоя ему нет теперь от всех этих мыслей… Проблема ведь в цвете глаз, да? Он не рассмотрел его в достаточной степени, вот в чем суть. Да и не нужно ему это, ну, цвет чужих глаз, то ли зеленых, то ли и вовсе с крапинками голубизны. Но оправдываться уже явно поздно. Он и хотел бы быстро, между делом, сказать Марсиль, что не стоит никого искать, но та неожиданно поднимается, склоняется над столом по диагонали и чмокает потянувшего в ответ Мэттью в щеку. Бретт так и замирает с приоткрытым ртом, перебрасывая взгляд с одной на другого до момента, пока первая не исчезает вместе со своим подносом где-то в дебрях столовой. Нельсон говорит раньше него: — Поцелуй в щеку, серьезно? Расскажешь об этом своей подружке-по-переписке? — он звучит смешливо. И смотрит так же. А все-таки, ну, какая же у него, вероятно, прекрасная жизнь… У Бретта была такая же. Они с Нельсоном вообще были отличной партией в смысле отсутствия отношений или отсутствия тяги к ним. Он сам, правда, мучился временами. Мама говорила, что нет ничего страшного, если он до сих пор, в свой-то двадцать один год, не встретил ни влюбленность, ни хотя бы любовь всей своей жизни, да и папа тоже от нее не отставал — он всегда говорил, что впервые влюбился в двадцать четыре и сразу в Элеонор, маму Бретта. Возможно, он врал. Но определённо точно — Нельсон никогда не мучился от этого. Бретту даже казалось, будто ему просто плевать. Есть девчонка, нет девчонки… Марсиль однажды сказала, что ему достаточно сложно, потому что такие медведи, как он, подходят только медведицам и уж никак не белкам. После этого фразы Бретта перманентно мутило ещё пару часов. Бестактность Марсиль иногда была поистине беспрецедентна. Кое-как сморгнув очередное болото мыслей, Бретт встряхивает головой, опускает взгляд в свою тарелку, но по итогу лишь отодвигает и ее, и поднос подальше. Есть не хочется. В голове вместо учебы и действительно важных вопросов жужжит какая-то чушь. Ему ещё везет, что воскресный обед с родителями отменяется, — они уезжают на свидание в Луна-парк, — иначе разговора было бы не избежать. Уж мама точно моментально заметила бы, что с ним что-то не так. Впрочем, везение это имеет две стороны. Там, где ему удается спастись от встречи с родителями, субботний вечер неожиданно встречает его звонком от Пола. Обычно такого не происходит. Нет, конечно, они общаются, — братья в конце концов, не чужие друг другу люди, — но зачастую их общение сводится либо к редким перепискам, либо к личным встречам. А тут, вот, пожалуйста: Пол звонит ему в субботу вечером. Почему-то расспрашивает про его дела, зачем-то рассказывает про свои крошечные дела, а потом разговор как-то сам уходит в сторону встречи с родителями, похмелья Бретта и… Чёрт. Пол расспрашивает его про вечеринку, потому что что-то знает, да? В любом случае разговор заканчивается ничем. Бретт рассказывает ему ту же историю, что и своим друзьям, — просто без упоминания самого идеального в мире парня, — рассказывает про Лекси и, ладно, окей, самую малость хвалится, как быстро и слажено он среагировал. Либо Пол, со своим-то военным прошлым, действительно оценивает его по достоинству, либо просто врет, чтобы не ранить его чувства. Понять этого Бретту так и не удается. Он выбирает верить в первое и даже успевает забыть про то, что они созванивались. Вспомнив об этом сейчас и почти ухватив край мысли-подозрения, Бретт тут же отвлекается на фыркающего Мэттью. Мысль теряется. Отмахнувшись от Нельсона, парень говорит: — Мы расстались ещё два года назад, когда я поступил сюда… — ну, конечно. Невидимая, выдуманная подружка, о которой Мэттью рассказывал им последние два года, и вот, пожалуйста — они оказывается расстались. С неожиданным даже для себя раздражением глянув на Мэттью, Бретт кривит губы. Бросает почти беззлобно: — Боже, когда ж ты устанешь врать, а? — ему просто нужна какая-то стройность, какая-то чертова упорядоченность. Для начала мыслей, а после и жизни. Да-да, конечно, последние несколько лет было достаточно неловко жить без важной части подростковой жизни, без влюбленности хоть в кого-нибудь, но, если вот это и есть она… Что ж. Бретту очень срочно необходима кнопка отмены. Ему в ответ Нельсон посмеивается. А Мэттью неожиданно дергается, даже подскакивает на стуле. И голосит так, что его слышит, пожалуй, вся столовая: — Ой, смотри-ка, это что, Рэй идет?! Привет, Рэй! Бретт успевает заметить его руку, вскидывающуюся вверх, чтобы приветственно помахать самому главному злодею — и, похоже, врагу, — в жизни Бретта, но все остальное остается вне его внимания. Подхватив со спинки свой рюкзак, Бретт слетает прочь со своего места и уносится в противоположную сторону так быстро, как только может. Кажется, следом за ним падает его стул. Ещё и поднос остается не убран. Громче всего слух все равно дразнит лишь хохот Нельсона. Врет Мэттью или нет, Бретт решает не проверять ради собственной сохранности. И хоть какой-то возможности в будущем все-таки узнать не только точную палитру цвета глаз того полуночного фигуриста, но и его имя. ~~~ Это все очень глупо, вот какое умозаключение оказывается сделано им в пятницу. Во-первых, он почти перестает есть. Мало ему того, что по всему университету его все еще ищет какой-то полоумный кретин, — размером с медведя гризли, это важно учитывать, — мало ему того, что приходится ныкаться по коридорам и под глубоким капюшоном толстовки, мало ему того, что он теряет свою любимую — очень и очень любимую, — куртку… Есть почти не хочется. Его сознание оказывается заперто в агонии тех размышлений, которые ему вряд ли по силам. Быть может, и да, быть может, это не такие уж сложные размышления, но, видя их впервые, Бретт чувствует себя пещерным человеком, которому предлагают пилотировать истребитель. Для начала он даже не знал, что люди тоже могут летать. Для середины — относительно нелепости происходящего не удается придерживаться никакой здравости. Он держится ещё два дня, но по итогу в пятницу все равно случайно приходит на каток. Сказал бы кому, но даже дурень-Мэттью ему вряд ли поверит: ноги приводят его сами. При том, насколько далеко корпус лингвистов находится от катка, а ещё при том, что Бретту, вообще-то, лучше не высовывать носа на улицу лишний раз… Он приходит на каток. Даже паршивая отговорка о том, что ему просто хочется извинится за некультурное поведение на чужом льду, не работает. Она изначально была так себе. И сейчас ничего не меняется. Бретт пытается врать себе изо всех сил, ладно? Вряд ли он хоть когда-нибудь был хорош во лжи, да и большой необходимости в этом обычно не было — с его габаритами и ростом он мог отлично постоять за любую правду. Зачастую ради этого даже не приходилось драться. Спасибо воспитанию отца и матери, у него отлично был развит навык ведения диалога. Папа любил повторять, что кулаками махать каждый дурак может, а Бретт дураком никогда не был. И будучи таким рослым парнем, — да ещё и с немного глуповатым лицом, — тем более не хотел подтверждать все те ярлыки, которые на него с легкостью навешивали окружающие люди. Теперь же эта глубинная честность выходит ему боком. Он не верит ни в одну из тех отговорок, которыми сам же пытается себя накормить. А что до правды… Ну, парень и парень, верно? Где бы он ни жил, теперь основательно поселился у Бретта в голове. Судя по тому, как он выглядел, — восхитительно, идеально и божественно, — он, наверное, чрезвычайно взрослый. Ему лет тридцать или около того. Среди основного преподавательского состава его нет, иначе Марсиль вспомнила бы его за секунду. Была у нее такая, удивительная по мнению Бретта, способность — помнить всё и про всех. Но парень был фигуристом, — и при том крайне умелым, опять же по мнению Бретта, — а значит он мог быть одним из секционных преподавателей. По студенческому городку их, секций, косвенно связанных с университетом, было раскидано большое множество. Единоборства, олимпийские виды спорта, плавание, скалолазание и, конечно же, фигурное катание под руку с хоккеем. Если бы Бретт мог врать себе, — хотя бы себе, — он бы соврал, что просто хочет записаться в секцию. Но врать он не умел. Да и свободного времени у него не было. Что уж говорить о том, что на коньках он стоял еще хуже, чем ползал по льду на четвереньках… Тот парень, безымянный и полуночный фигурист, он ведь уже и не помнил о нем, да? Здание катка, по размерам похожее на хороший такой стадион, вблизи и на трезвую голову выглядит немного угрожающим. Бретт хочет потоптаться в стороне, неподалеку от входа, но вовремя вспоминает, что ему не стоит задерживаться нигде, кроме собственной комнаты в общежитии. Рэймонд все еще охотится на него. Продолжает свою «охоту на ведьм», как это продолжает называть Мэттью. Прав он или нет, но вчера Бретт вновь оказывается с этим громилой в одном коридоре. При том насколько огромен студенческий городок и не менее большое здание факультета химиков, Бретт чуть ли не сталкивается с ним нос к носу. Ему приходится убегать по коридорам ещё минут пятнадцать, пока Рэю дорогу не преграждает кто-то из преподавателей. Старенькая, сухонькая женщина отчитывает его безапелляционно строго и даже не подозревает — она, вообще-то, спасает Бретту жизнь. Во-первых, потому что ему удается убежать от Рэймонда. А, во-вторых, потому что грозная Марсиль с темными кругами под глазами все-таки получает свой кофе. После вчерашнего инцидента Бретт зарекается оказывать ей и кому-либо услуги любого вида. Как минимум, на будущий век и до момента, пока эта «охота на ведьм» не закончится. Марсиль даже не спорит. Просто кивает и спешно выставляет его прочь из лаборатории. Очередные россказни о том, как Рэй мгновенно звереет от одного лишь его вида, ее совершенно не интересуют. Не перед лицом дедлайнов. По итогу в здание катка Бретт заходит, пожалуй, даже слишком быстро. Не оглядывается, между делом тянет капюшон ниже на лицо. Уже который день кряду ведь собирается одолжить у Нельсона кепку, но — в его мыслях теперь живет безымянный парень. Идеальный, божественно красивый и жутко взрослый… Охраннику, сидящему на входе в здание катка, до этого не оказывается никакого дела. Он возвращает Бретта, уже свернувшего в сторону знакомой лестницы, назад. И почти миролюбиво направляет в другую, где находятся раздевалки. Бретту даже не приходится врать, что он — новенький хоккеист. Все оказывается понято и разгадано за него. Это, конечно, чрезвычайно удобно. Но и так глупо… Вся его подростковая жизнь проходит в этом водовороте чужих ожиданий, если не сказать, что вся жизнь в целом. Он рождается крупным, он растет быстро, крепким и высоким, а ещё взрослеет — мама до сих пор иногда шутит, что из него получился бы отличный шкаф для книг, так много их может уместиться в его руках. Или стеллаж для цветов, например. Дело, конечно, не в Бретте, да и шутит она всегда беззлобно. Просто книги любит. И цветы. И Алистера, папу Бретта… Пожалуй, они оказываются единственными, кто не ожидает от него чего-то крайне обыденного для его комплекции. Ещё Пол. Он тоже оказывается каким-то таким, крайне приятным — ничего не ждёт и почти не удивляется. Несколько лет назад, к слову, именно он помогает Бретту найти преподавательницу по хинди. Она выглядит настолько соответствующей своему родному языку, насколько это вообще возможно. Мама тогда шутит, что Пол специально летает за ней в Индию… И как только папе удается столько лет спустя любить и ее, и все ее шуточки? Возможно, некоторым загадкам просто необходимо оставаться загадками. Вежливому, но крайне глуповатому охраннику Бретт просто улыбается. За все прошедшие годы, уже точно сложившиеся в полтора десятилетия, ему совершенно надоедает напоминать людям о том, что мир не всегда устроен так, как они считают. Он просто улыбается, кивает, а после широким кругом обходит тех или других… Все дело в росте. И в комплекции. Светловолосый, смазливый, — строго по мнению Марсиль, — широкоплечий и голубоглазый. В общем и целом, он бы отлично справился с ролью какого-нибудь короля школы в каком-нибудь очередном сериале про подростков. Ему бы выдали на руки неуемную гордыню, хрупкое эго и обязательные спортивные заслуги. Сильный и тупой — две базовые характеристики, которые, казалось бы, не разлучались никогда в жизни. Но какой же нелепостью все это было. Кажется, охранник бормочет что-то сострадальческое, жалостливое ему в след. Бретт просто не слушает. И даже не слышит ни единого слова о том, что на льду ему последние мозги отшибет первой же шайбой… Ага. Не слышит. Как же. Указанное ему направление оказывается ничуть не лучше чужого вздоха. До раздевалок Бретт, конечно, доходит, но ему туда совершенно не нужно. Да и на каток он вообще зря пришел. Вдруг Рэймонд ходит на хоккей? Мысль об этом оказывается настолько опоздавшей, что будь она Мэттью, ее бы тоже не пустили на пару по искусствоведению. Это было вчера, к слову. В общем чате он так упорно клялся Марсиль, мол, совершенно не может принести ей кофе, потому что жутко занят, что всюду опоздал. Естественно, это было тайной. Так же, как и считать Рэймонда хоккеистом за одну лишь комплекцию было неимоверной глупостью. По итогу по зданию Бретт петляет минут пятнадцать, пока, наконец, не натыкается на счастливую случайность — новая дверь, которую он открывает, выводит его в главное помещение катка. Те же сиденья, тот же проход между ними и такой же пустой каток… В этот раз Бретт выходит совершенно с противоположной стороны. А ещё он не пьян. И его совершенно не тошнит. Потоптавшись на месте и глянув на группку малышни, пытающейся кататься по льду вместе с пластмассовыми пингвинами поддержки, он выбирает одно из мест повыше, почти в середине ряда. Проходит, усаживается. На всякий случай оглядывается в поисках Рэя. Что бы сказала его мама, если бы знала, во что случайно превратилась его жизнь? Ей, к слову, нужно будет позвонить чуть позже. Узнать про воскресный обед и, возможно, собрать пару-тройку сплетен про Пола и его попугаев. Самому Бретту он, между прочим, ничего о них — о Саймоне и Кейде, — не рассказывает. А маме только так, с легкой руки. Впрочем, не то чтобы Бретту очень интересно. Чужие отношения, которые таковыми вообще не являются, зайдут в тупик через год или меньше — Кейд закончил магистратуру ещё в прошлом учебном году, Саймону остался год, и не будет удивительным, если они уедут куда подальше, как только окажутся свободны от учебы. По крайней мере, Саймон уже об этом думает. У них с Бреттом не получается видеться хоть сколько-то часто, но в последний раз, когда они гуляли вместе, Саймон говорил, что очень хотел бы съездить в Нью-Йорк. А раз куда он, туда и Кейд, то Пол явно останется один. Будет грустно сидеть один на один со своей дженгой по выходным и ничуть не менее грустно курить. Жать его, конечно, но, даже если Бретту понятно, как так вышло, что Пол с ними двумя связался, у него все еще слишком много вопросов к маме — с момента, как имена его попугаев были произнесены впервые, она ни единожды так и не сказала, что у Пола с ними уж слишком большая разница в возрасте. Одиннадцать лет или сколько там… Стоп. Это как будто многовато. А, впрочем. Пусть будет одиннадцать, годом больше, годом меньше… Такая разница в возрасте это же не ерунда, верно? Но мама так ничего и не сказала. Скажет ли, если сам Бретт приведет в дом какого-то тридцатилетнего фигуриста? На катке, вопреки фантазийным ожиданиям, оказываются только дети и пластмассовые пингвины поддержки. На каждого малыша и каждую малышку по пингвину. Усевшись на сиденье, Бретт ютится ещё минуты три, пока не вздыхает тяжко и замученно. Кажется, акустике этого зала он не нравится, потому что она усиливает его вздох настолько, что одна из мам, сидящих на первом ряду, сразу оборачивается. И как она только так быстро вычисляет источник звука, а? Бретт отводит взгляд от нее мгновенно. Вновь смотрит на каток. Мягко, почти нежно лавируя между детьми, там катается какая-то девушка. Тонкая, будто палка, и в том очень сильно напоминает Лекси. Стоит мыслям тронуть ее образ, как Бретт тут же тянется к телефону. Звонить в больницу, конечно, не имеет смысла. Да и Марсиль сегодня утром писала, что состояние Лекси остается без изменений. Но Бретт все равно лезет в приложение банка, быстро подчитывая во сколько ему обойдется пара килограмм апельсинов. Не для Лекси, естественно, она же ещё не проснулась. Но вот для одной из медсестер на посту… Он бы и шоколадку принёс, но Марсиль ещё пару лет назад чуть ли не прокляла его, требуя пообещать не носить женщинам сладкое, если он хочет их задобрить. Потому что все, кто умеют ходить, уже носят им это сладкое. А им — между прочим, как многозначительно добавила Марсиль тогда, — после ещё и на стоматологов тратиться. Поэтому пусть будут апельсины. Денег ему хватит. Завтра можно будет выкроить время где-нибудь по утру, но лучше в обед — если Рэймонд будет куковать в больнице, то, скорее всего, он захочет сходить поесть. Не говоря уже о том, что много лучшим решением было бы отправить в больницу кого угодно кроме себя… Бретт думал об этом. Правда, думал. Но Мэттью завтра в запаре не меньше, чем Нельсон, а у Марсиль выходной и, при всем уважении Бретта к ее неубиваемости, ее он просить не будет точно. Поэтому — апельсины, скрытность, как у ниндзя, и, если вдруг что, там как раз будет куча врачей. Они ведь помогут ему не умереть, если Рэй на него кинется, да? Скорее всего, помощь нужна будет самому Рэю. Та ночь — пьяная и дурная, — уже давно прошла. Если случится прямое столкновение, с дистанцией меньше метра, Бретт, конечно же, не станет убегать. Но ему все равно очень-очень хочется, чтобы оно, ну… Просто не случилось, например? А то сначала дерись с ним, потом отвечай перед старостой, после ещё точно вызовут в административный корпус для серьезного разговора с кем-нибудь, у кого будет странное название должности и очень суровое лицо. А он бы хотел на выходные домой съездить, между прочим. Просто узнать, что Лекси хоть чуть-чуть лучше, и поехать домой. И — забыть уже про этого полуночного и безымянного парня. Это тоже было бы крайне неплохо. Сунув телефон назад в карман, Бретт вновь оглядывает каток, но положение дел на нем не меняется. Все те же дети, те же пингвины и та же девушка. Судя по тому, как ловко она подхватывает за жилетку какого-то малыша и ставит его на коньки, она здесь преподает. Бретту хватает одной лишь мысли о том, чтобы подойти к ней и узнать про полуночного фигуриста, как он тут же поднимается, закидывает рюкзак на плечо и в спешке уходит. Кажется, пара мам, сидящих в первом ряду, оборачиваются ему вслед. Бретт не то чтобы смотрит. Он тянет край капюшона ниже, чувствуя, как лицо начинает гореть. Что это вообще за чушь, а? Зачем он приходит сюда, зачем решается на подобную глупость, не говоря уже о том, что собирается делать… Будет, как полоумный, бегать по всему студгородку и расспрашивать всех подряд о каком-то неизвестном парне? А если встретит его, то что? Каждая из затей, связанных с безымянным полуночным фигуристом, выглядит ужасно. Например, извинения за вторжение на чужой лед, но в том-то и дело — этот лед не принадлежит тому парню. Да, возможно, Бретт нарушает его одиночество или какой-то сумасбродный ночной ритуал катания, но, черт побери, это просто случайность. Думать о том, что он выставляет себя идиотом, не имеет смысла тем более — тот парень и не помнит о нем, скорее всего. Он увидел Бретта однажды, разозлился за его пьяный дебош и забыл о нем навсегда. Пока Бретт все никак не мог выкинуть его из головы… В нем, в этом безымянном парне, даже не было ничего исключительного. Кроме того, что он выглядел, будто божество сошедшее с небес. Но это обстоятельство ведь можно было опустить? Об этом ведь можно было просто забыть, да?! Дверь за его спиной вряд ли хлопает так громко, как ему кажется. Оглядевшись в пустом коридоре, Бретт уходит в противоположную сторону от той, откуда пришел. Тупичок коридора настигает его быстро. Пара новых дверей остаются за спиной, перед глазами появляется небольшое окно. Вид из него открывается хороший — осенний студенческий городок, мелкие студенты и другие люди, идущие по своим делам… А он, вот, пожалуйста — еле держится, чтобы от невообразимого обилия чувств просто не побиться лбом об стекло. И сдался ему этот дурак, ну, у Бретта тут учеба, у Бретта тут была целая мирная и спокойная жизнь, вообще-то. Теперь от нее не остается будто бы ничего. Только в груди медленно разрастается зависть к Нельсону. Сбросив рюкзак на подоконник, Бретт оглядывает оставшийся за спиной коридор ещё раз и с тяжелым вздохом забирается на подоконник сам. Через полчаса у него электив неподалеку от здания катка. В этом семестре они с Нельсоном записались на методики преподавания. Если Бретт пойдет сейчас, то успеет в аудиторию как раз к началу или, быть может, минут за пять до него. Опаздывать, естественно, нельзя, потому что этот электив ведет Эден Уокер — та же преподавательница, которая половину прошлого года вела у них социолингвистику. При том, что и тот предмет, и нынешний не были предельно сложными, ей явно нравилось требовать чуть больше. И должного. И вообще возможного. Опоздание на ее пару предполагало отсутствие. Следовательно, Бретту стоило идти уже сейчас, искать выход из этого неприятного здания, а после спешить, чтобы только… Он никуда не идет. Откидывается спиной на окно, вздыхает и вытаскивает из кармана джинс юлу. Металлическая, совсем мелкая и с давно стершейся в некоторых местах краской, она все-таки не приносит ему никакой удачи. Но после стольких лет пальцы успевают привыкнуть к тому, чтобы крутить ее. Частенько это помогает ему успокоиться. Не сейчас, конечно. Вся эта суета мыслей, все эти глупости… Кем нужно было быть, чтобы так опозориться в первую встречу с первой же влюбленностью? Он забыл свое имя, забыл вообще все и в особенности то, что стоило произнести сразу же. Например, извинения. Например — обещание не выташнивать всю бурю желудка на чужой лед. Или хотя бы приветствие? Пожалуй, если бы мама знала, как он упустил из виду все существующие манеры, она бы не удивилась. По ее словам в первые месяцы их знакомства папа вел себя ещё хуже. Нескладный, заикающийся и нелепый… А он, вообще-то, был очень уважаемым человеком в то время! В свои двадцать шесть Алистер уже входил в состав инвесторов ванкуверского университета, где работала Элеонор. Но при виде нее он бы и собственных упавших на пол брюк не увидел, вот как она его всегда описывала, когда рассказывала об их знакомстве. Естественно, этот разговор происходил в каждый раз из тех, когда Бретт вновь начинал хандрить из-за того, что ему никто не нравится. Но что будет в этот раз? Не собираясь приносить подобную новость к воскресному обеденному столу, — и даже к субботнему ужину, — Бретт тянется к заднему карману за телефоном. С этой точки зрения, или же просто присутствия, здание катка ощущается пустым. За соседними дверьми стоит мягкая, мирная тишина. И за теми, что находятся дальше — тоже. Наверное, дело во времени, а может и в дне недели, но эта пустота почему-то привносит какое-то смиренное успокоение. Оно достаточно маленькое для того, чтобы победить суету мыслей или всю необъятную неловкость. И все равно Бретту удается выдохнуть. Хотя бы перед звонком маме, ему действительно удается это. — Привет, дорогой. Как твои дела? — гудки обрываются предсказуемо быстро. Теперь уже, после тридцати лет преподавания, исследований и десятков конференций, Элеонор давно на пенсии. Ее делами являют сад, вечера за покером с подругами и бессменные свидания с Алистером. В прошлые выходные, например, они ходили в Луна-парк. И Бретт определённо точно не собирался думать, могло бы там понравиться безымянному ночному фигуристу, но, впрочем, было уже слишком поздно. И для того, чтобы собираться делать что-то, и, пожалуй, даже для того, чтобы искренне верить — ещё пара недель, ну, максимум, месяц, и всё вернется на круги своя. Конечно же, нет. Бретт просто будет и дальше верить в это совершенно неискренне. — Привет, мам… Все хорошо. Вот перерыв образовался, между парами, и я решил позвонить, — он проигрывает с самого начала. Не то чтобы они с Элеонор играют во что-то или, да простят его боги, воюют, но Бретт и сам чувствует: интонация сдает его с головой. Смиренный, поникший и совершенно растерянный голос звучит размеренно, но ему не достает какой-то важной, привычной ноты. Возможно, радости от постепенного выхода во взрослую жизнь? Он даже взгляд опускает в пол. Вновь крутит в пальцах юлу. Раз — круг, два — круг, три… Пауза явно затягивается. Кратко прочистив горло, Бретт добавляет: — Я думаю, я приеду завтра, ближе к вечеру. Днем у меня есть ещё пара дел, а после сяду на автобус и приеду. Бессмыслица. У него даже достойных новостей в запасе нет. Можно было бы рассказать о том, что случилось на той вечеринке и как он помог Лекси, но для начала Бретт совершенно не умел врать, а для середины тогда пришлось бы рассказывать историю полностью — делать этого было нельзя ни в коем случае. Однако, можно было бы рассказать, например, про Марсиль. Элеонор всегда любила слушать, как у нее дела, а ещё в тайне сетовала, отчего это Мэттью всё никак не разыщет мужества под каким-нибудь ближайшим кустом и не начнет за ней ухаживать. Нет, конечно, по ее мнению, ему бы стоило подождать с этим ещё пару лет, пока Марсиль окончательно не начнет подниматься по карьерной лестнице, но вместе с этим — почему бы ему не начать искать мужество уже сейчас? То самое «сейчас», к слову, тянется с младших классов. Элеонор понимает, что Мэттью безбожно влюбился, тогда, когда Бретт еще даже не уверен, что знает определение этого слова. Ей, между прочим, никто так и не верит. Кроме Алистера, конечно. Но, говоря откровенно, он бы и в существование тетрапространства поверил, если бы Элеонор сказала, что оно существует. Да-да, Бретту точно стоило бы рассказать что-нибудь про Марсиль, но в голове оказывается пусто. Мысли покрываются коркой льда, и следом по его поверхности начинают кататься два пустых конька. Лучше бы это была мартышка с тарелками. Жаль, выбирать не приходится. Элеонор говорит: — Чудесно, мы с твоим папой тебя ждём. Но ты мог бы попросить Пола тебя отвезти, разве нет, милый? — возможно, Бретт не прав и это действительно игра. Элеонор вон с какой легкостью ее подхватывает. Вероятность того, что она не замечает, насколько у него смурная интонация, равняется нулю. А все равно она вспоминает Пола, поддерживает беседу… Что она скажет — если Бретт приведет домой какого-то жутко взрослого парня? Внутри все скукоживается само собой. Не страхом, конечно. Но это вопиющее, ужасающее волнение, оно заселяет его живот так же, как голову заселяет безымянный фигурист. И волнение гонит Бретта прочь из зала катка пять минут назад. И оно же мутит воду, нашептывая: если Марсиль действительно найдет этого парня, это будет апокалипсис. Бретт снова опозорится, да с таким грохотом и фанфарами, как не позорился ни на одном открытом лингвистическом конкурсе. А Элеонор все продолжает: — Я, конечно, понимаю, что ему нужно позаботиться о своих птичках, но, раз уж на то пошло, он мог бы отвезти тебя к нам и заодно привезти обоих попугайчиков. Столько лет прошло, ему давно пора познакомить нас с очередными детьми, из-за которых он чуть не лишился работы. Забавно. В ее голосе слышится улыбка, и у Бретта не получается не улыбнуться. Его мама — та ещё хохмачка. Впрочем, именно поэтому Пол ни Саймона, ни Кейда к родителям в гости так и не привозит. Для начала, они не в отношениях. А ещё — как говорит Элеонор, — у него всегда очень сильно меняется выражение лица, когда он о них рассказывает. Оно становится мечтательным и мягким. Естественно, если он привезет их в гости к своим родителям, Элеонор даже не подумает убрать из собственного лексикона ни «птичек», ни «попугайчиков». Сколько лет проходит, а Бретт до сих пор не уверен, хотелось бы ему увидеть, как в этот момент Пол умирает на месте от стыда, или же ему не хотелось бы видеть это никогда, потому что зрелище будет ужасное. — Они давно уже не дети, мам. И Кейд только закончил магистратуру, а Саймону ещё год остался, — это вряд ли то, что Бретт должен бы сказать, но оно оказывается первым, что приходит ему на ум. Он лишь глаза прикрывает. Звонок начинает идти наперекосяк почти мгновенно. Теперь, говоря откровенно, вся его жизнь отличается подобным свойством. Пару дней назад он надевает утром белье наизнанку, а ещё у него пропадает аппетит. Да и снится ему теперь какая-то чушь, на подобии тех коньков, которые сами по себе катаются сейчас на поверхности льда его мыслей. Но Элеонор, на удивление, почти не реагирует. Она издает тот самый нечленораздельный звук, которыми всегда от них отмахивается. Папа называет это «мяуканьем». Вместо тысячи согласных или не согласных слов оно просто звучит и всё — разговор сам собой уходит в другую сторону. Вот и сейчас, Элеонор говорит: — У тебя точно все в порядке? Ты звучишь не сильно жизнерадостно, дорогой, — конечно же, она замечает это. Как будто бы могло быть иначе. Качнув ногой, Бретт кивает ей в ответ и тут же вспоминает — телефонный разговор. Да. Точно. Вот ведь будет хохма, если того полуночного фигуриста вообще не существует и Бретт просто сходит с ума, да? Уж лучше так… По крайней мере это спасет его от любой будущей неловкости, которая ему точно обеспечена. — Да, мам, все хорошо. Новый семестр начался, много дел навалилось, ты же знаешь, как это бывает… — фактически это не является ложью. А если к «делам» ещё и добавить дела личные, так и вовсе получится самая настоящая правда. Но ему все равно приходится выдавливать из себя слова почти через силу. Кое-как подняв голову, Бретт откидывается затылком на стекло окна. Смотрит в потолок. И, наконец, произносит: — Я хотел у тебя кое-что спросить… Чуть тише обычной речи Элеонор неожиданно говорит: — Вот здесь направо, да. И до конца улицы, — наверное, она говорит с таксистом. Сегодня пятница, у папы в это день обычно гольф на крытом поле в резиденции на окраине Ванкувера, и значит она едет в свое спа сама. После спа будет покер. Или поход по магазинам. Или — она просто поедет домой. Они с папой поужинают, посидят в гостиной, обсуждая то ли политический курс, то ли новшества в ядерной физике. Во втором папа не смыслит совершенно ничего, но, уж кто-кто, а он врать умеет отлично. И притворяться внимательным слушателем — тем более. Элеонор временами шутит, что его просто очень испортила любовь к ней. Впрочем, пожалуй, и правильно, что Пол держит и Саймона, и Кейда в стороне от родительского дома. А то однажды мама ведь дошутится, и все, придется Полу разбираться со своими «попугайчиками» уже по-настоящему. Неудобно поведя плечом, Бретт говорит: — Мам? Ты слушаешь? Ответ приходит моментально: — Конечно, дорогой. Тут просто дорогу ремонтируют, приходится добираться до кинотеатра окольными путями. Что ты хотел спросить? — значит в этот раз не спа. И не шоппинг. Поведя носом, задумчиво и сосредоточенно, в каком-то трусливом желании перевести тему и просто начать говорить про чужой киносеанс, Бретт лишь вздыхает. Прикрывает глаза. Ничего страшного не случится. Сейчас он поговорит об этом с мамой, потом, через какое-то время, обсудит с папой и… Как же все это нелепо. Скорее всего, с папой даже говорить не придется — пройдет пара недель и полуночный фигурист просто канет в лету. Так и чего тогда бояться, верно же? Бретт бы составил список, пунктов на тысячу. Но вместо этого просто говорит: — Как ты думаешь, ничего страшного если… Ну… Ничего страшного, если я окажусь геем, мам? — у него не дрожит голос, но слова больше походят на скомканные бумажки, чем на человеческую речь. Кажется, он зажевывает около половины необходимых звуков. И подоконник неожиданно ощущается таким мягким, таким же, как стекло окна позади — еще немного и Бретт просто провалится сквозь них. Элеонор успевает ответить много раньше. Она даже не сглаживает углы, говоря: — Конечно, нет, дорогой. Я буду рада, если хоть кто-то в этой семье, наконец, выдаст мне право купить себе кружку гордой матери, — в ее голосе слышится улыбка. Естественно, она шутит. А, впрочем… Пол, вообще-то, гей. Или вроде того. Бретт, говоря откровенно, не сильно в этом разбирается, но, раз мама говорит так, значит однажды он уже успел запретить ей превращать их дом в радужный арт-объект. И в этом он точно был непреклонен. Настолько, насколько Пол только мог быть таким. — Не говоря уже о том, что у нас с твоим папой появится возможность поднять флаг. Скажу тебе по секрету, в далеком детстве он мечтал стать пиратом, да и рядом с моими тюльпанами и розами яркие цвета буду смотреться просто прелестно. Уже предвосхищая десятиминутный монолог о том, как много плюсов у гейского мерча, Бретт отвечает почти сразу: — Ладно, — возможно, это выходит слишком торопливо. Возможно, это выходит даже грубо. Бретт жмурится, вздыхает… Ему бы проветриться. И на электив тоже опаздывать не стоит. А ещё надо все это каким-то образом обдумать или хотя бы попытаться. Не желая бросать трубку вот так сразу, он цепляется какой-то крайней мыслью за упоминание папы и тут же спрашивает: — Как там дела у папы, кстати? Я ему ещё не звонил, быть может, вечером позвоню, если будет минутка… Пожалуй, смерть всех великих людей и всех великих империй начиналась с этого. Какая-то малая, брошенная между делом фраза. Какой-то вопрос, заданный в самый худший момент времени вселенной. Или просто стечение обстоятельств? Не медля ни секунды, Элеонор откликается: — Ох, дорогой, у него все чудно, не волнуйся. Я везу его в кино на свидание. Об этом можно было догадаться. Нет, серьезно, если бы его голова не была занята льдом, коньками и каким-то — крайне восхитительным, идеальным и божественным, — фигуристом, Бретт бы точно смог подумать: как это так, его мама и идет в кино одна? Естественно, она с радостью пошла бы в одиночестве, но в связи с тем, что папа тоже уже несколько лет как был на пенсии, большой необходимости разделяться в этом приятном деле у них не было. Они ехали туда вместе. Тот, кому Элеонор сказала свернуть направо… Это был совершенно точно не таксист. — Привет, сынок! Ждем тебя завтра вечером, я приготовлю к твоему приезду стейки, — Алистер подает голос почти сразу за Элеонор. Не будь подоконник таким широким, Бретт бы просто сполз с него на пол, ну, честное слово. Но подоконник таков, и мир таков, и сам он — просто прикрывает глаза вновь. Что-то внутри медленно, с карикатурно жалобным хрипом умирает. Более идиотскую ситуации выдумать было бы чрезвычайно трудно, если бы у него не было опыта ползания по льду на четвереньках. Ага. Точно. — Привет, пап! Уверен, будет вкусно, — он даже не сразу соображает, что произносит. Голос становится пластмассовым. Вероятно, его родителям сейчас жутко весело, — Бретт буквально уверен, что им просто охренительно весело, — но ему хочется лишь одного: просто остаться умирать прямо на этом подоконнике. Не ехать домой на выходные. Сгореть от стыда прямо здесь и никогда больше не рождаться. Даже если бы он хоть единожды думал о том, каким мог бы быть его гипотетический каминг-аут, он бы точно не выдумал этой ситуации. А это ещё и был не каминг-аут. Это вообще было черт знает что такое… Потянувшись свободной ладонью к лицу, он уже хочет потереть его, устало и тяжко, но вместо этого лишь мягко бьет себя же по лбу металлической юлой, которая все это время находилась в его руке. Из-за неожиданного удара, каким бы слабым он ни был, интонация на словах дергается сама собой, пока он спешно убегает прочь от любого продолжения разговора: — Ладно, мне пора бежать… Завтра напишу, как буду выезжать. Элеонор ответить не успевает. Бретт просто кладет трубку, откладывает телефон на подоконник вместе с юлой и, сгорбившись, прячет лицо в ладонях. Да помилуют его все существующие и все выдуманные боги, но ему уже двадцать один! Он умен, он хорош собой, пусть даже по мнению Марсиль необычайно смазлив, а ещё у его характера есть множество приятных качеств! У него даже работа есть! Не постоянная, конечно, но своя, личная! И все равно он чувствует себя таким жалким растяпой, как будто ему опять тринадцать и он не может ни единого внятного слова произнести со сцены… — Черт… — тяжко выдохнув, Бретт трет лицо ладонями с усилием, но легче не становится. Теперь все летит к чертям. Знакомая обыденность жизни, ее линейность и понятность… Сдался ему этот безымянный парень, а?! Много хуже то, что происходит посреди разговора с родителями. Никакой надежды на то, что они оставят его без вопросов хотя бы завтра вечером, не существует. Мама, ко всему прочему, ещё и предлагает ему попросить Пола, чтобы тот довез его до дома. Ага. Как же. Этот гончий пес со своей военной выправкой точно за три секунды поймет — дело не ладно. Бретт не в порядке. У Бретта что-то случилось? Во-первых, он опаздывает на электив. Во-вторых, он уже явно на него не идет, потому что может лишь произнести с досадой: — Уверен будет вкусно? Серьезно? — на протяжении всего разговора у мамы, скорее всего, включена громкая связь. Теперь она все знает. И папа — знает тоже. В этом определенно не будет проблемы, нет-нет, этот вопрос — не один из тех, жизненно важных, где на карту поставлена любовь родителей к нему. Но вся эта неловкость, весь сумбур и неразбериха… Теперь они ощущаются ещё более невыносимыми, чем во все прошедшие дни. Бретт лишь бормочет в страдании: — Какой же я идиот… И следом за этим бормотанием думает, думает, думает — о глазах. Какого всё-таки цвета они были, а? Зеленые, чуть светлее маникюра Марсиль? Или с крапинками голубизны? У того самого безымянного фигуриста, у него ведь точно были глаза — любой иной поворот событий был бы, как минимум, странным, — и Бретт точно в его глаза смотрел, но досканальный цвет вспомнить было совершенно невозможно. Как нелепо. ~~~ Звонок обрывается так резко, что Элеонор даже немного вздрагивает. Пара гудков, потухший экран телефона… Мягко щелкнув кончиком языка о верхнее небо, она вновь смотрит на дорогу, — так, будто в этом есть какая-то необходимость при включенном навигаторе, — а после поворачивает голову к Алистеру. И говорит: — Ты должен мне тысячу долларов, дорогой. Я выиграла, — потянувшись к сумочке, лежащей у нее на коленях, она убирает телефон в боковой карман. Легким, довольным движением поправляет лацкан шерстяного пальто. Где-то у затылка ею ощущается мягкое, чуть более объемное, чем обычно, волнение, но она даже не пытается от него отмахнуться — с момента, как они берут Пола под опеку около двадцати пяти лет назад, это ощущение не предает ее ни единожды. Вероятно, оно присуще всем матерям. Или, как любит говорить Алистер, только тем, кто любит своих детей так неистово сильно, как она. Но, впрочем, он, этот чудный Алистер, любит временами говорить всякие глупости, так что все его слова стоит делить надвое. И это как минимум. — Совершенно с тобой не согласен. Мы спорили, кого он первым приведет в дом, девушку или парня, — конечно же, в голосе Алистера появляется эта зудящая церемониальность. И ладно бы дело было в жлобстве, в какой-то неимоверной скупости, но правда в том, что он просто не любит проигрывать. И сейчас начинает юлить… Как будто хоть кто-то из них двоих точно помнит условия давнишнего, заключенного лет шесть назад спора? Вот уж глупость. И Алистер, говоря откровенно, помнит все еще хуже, чем она сама. Но добавляет: — И, насколько я смею судить, на пороге нашего дома пока что нет ни того, ни другого. Даже нас самих нет на пороге нашего дома, дорогая. Не рассмеяться у Элеонор не получается. Скользнув хитрым, прищуренным взглядом по седине в чужих волосах, она тянется рукой к плечу мужа и убирает прочь с него короткий черный волос. На ткани серого пальто он почти незаметен, но сдержаться не получается. Семейный пёс Хагрид привычно оставляет свои следы на всем, чего касается. И на всех, кто обнимает его на прощание — тем более. — Ты — старый, хитрый жук, дорогой. Помяни мое слово, пара недель, и Бретт сам расскажет нам, что, наконец, влюбился в какого-нибудь милого мальчонку, — сбросив волос прочь, в проход между сиденьями, Элеонор возвращает ладонь назад к себе на колени. Оглядывается между делом. До кинотеатра остается меньше квартала, а до сеанса — меньше получаса. Но будет ли Бретт в порядке? Мысль о том, что они сделали для него все, что могли, и любили его так сильно, как могли, отлично успокаивала в прошлые годы. Выпуск из школы, первые шаги во взрослой жизни, поступление в университет… Бретт был умным мальчиком и справлялся на отлично со всем, что встречалось на его пути. Однако — первая влюбленность? Будто читая ее мысли, Алистер отвечает вопреки и наперерез: — Однако, он не сказал этого. И, напоминаю, все еще никого не привёл на ужин, — он улыбается. Эта улыбка, мягкая, нежная, слышится в его голосе, но, прячась за спиной истинного нежелания проигрывать даже в таком глупом споре, она оказывается не сильно заметна. Качнув головой, Элеонор со вздохом отворачивается к окну. Произносит многозначительно: — Все уже и так понятно, — возможно, ей стоит позвонить Полу или даже наведаться к нему. Конечно, он не будет рад, — его забота о своих птичках иногда переходит всякие границы, честное слово, — но он уж точно чаще видится с Бреттом, чем они с Алистером. А только значит ли это, что он может знать что-то? Бретт звонит ей только что, и Элеонор прекрасно знает — он всегда звонит ей первой. Пусть она не сильно старается, но получается так, что Бретт вырастает самым настоящим маминым мальчиком. Забавно, пожалуй, но до того, как они с Алистером вообще решают завести ребенка, тот больше всего боится, что у них родится сын и он вырастет таким. А потом у них не рождается никто. Одна попытка, другая, третья… Они тратят на эти попытки два года до момента, пока очередные анализы не показывают бесплодие Алистера. Кому-то вряд ли стоит знать, но о тех двух годах Элеонор все еще безмолвно жалеет — они могли бы сразу потратить их на то, чтобы потихоньку учиться быть приемными родителями Пола. По итогу они, конечно, и так стали ими. Просто время оказалось упущено. Когда они взяли его по опеку, Полу было восемь. Вышколенный, измотанный одиночеством и послушный настолько, что временами на него было просто страшно смотреть… Алистер продержался полгода рядом с ним, идеальным не_маминым_мальчиком. А потом Элеонор среди ночи нашла его в кухне. Он плакал там. То ли из-за себя, дурака, то ли из-за ребенка с поломанной судьбой, что был жестче любых закаленных жизнью взрослых. Уже после, когда у них рождается Бретт, Алистер действительно спрашивает у нее, что ему делать. Временами он, этот чудный-чудный Алистер, и правда бывает очень глупым. Но с ролью отца справляется в оба раза хорошо. Возможно, ему хватает предложения Элеонор просто любить своих детей, возможно, помогает что-то другое… Но так или иначе Бретт вырастает самым настоящим маминым мальчиком. Поэтому всегда звонит ей первой. В таком случае ехать к Полу и пытаться что-либо у него выспросить совершенно не имеет смысла. Да и Бретт приедет уже завтра, верно? Лучшим решением будет, пожалуй, и у него ничего не спрашивать. Во время звонка он звучит уж очень удрученно. Все так и продолжая диалог, Алистер отвечает: — Ну, точно. Материнское сердце чувствует… — о чем они только что говорили? Ах, ну, точно. Бретт ведь, наконец, влюбился. Конечно же, Алистер в это пока что не верит. С ним такое временами случается: то и дело ставит под сомнение ее догадки. Что в прошлый раз, четыре года назад, когда Пол впервые рассказал им про своих попугайчиков. Что сейчас… А Элеонор ведь и тогда сразу сказала — их старший сын влюбился. Что ж. Если Алистер так сильно не хотел идти в банкомат прямо сейчас, чтобы отдать ей тысячу долларов, она с легкостью могла подождать. Быть может, не пару недель. Быть может, даже пару месяцев или чуть больше, — ведь Бретту никогда не была присуща спешка, а в таком деле ее тем более не стоило ждать, — но так или иначе итог уже предрешен. Только вот Алистер добавляет: — …что скоро сможет наглейшим образом выкрасть у меня тысячу долларов. Он смеётся. Забавный такой. Уже с морщинками, с сединой, но смеётся все так же, как и множество лет назад. Не рассмеяться ему вслед у Элеонор не получается.