Жизнь, полная глупостей

— Я вот знаешь что никак не могу понять… Почему ты не ездишь на группы каждый день? — судя по быстрому дыханию, Вайолет опять куда-то опаздывает. Если Коул верно помнит, по пятницам у нее должна быть сдвоенная пара по биологии, а после часового перерыва ещё три пары по философии у мистера Беркли. Философия Вайолет, естественно, не нравится. Но та, что есть сейчас, по крайней мере не такая ужасная, как была пару лет назад — до того, как Коул предложил Хейзел перевезти рабочее место мистера Беркли в отапливаемую оранжерею. Будучи по собственному складу достаточно безобидным человеком, Джозеф Беркли всегда отличался той самой мрачность, которая не столько придавала ему философский шлейф, сколько превращала жизнь всех его студентов в бесконечный мрак. В этом смысле переезд в оранжерею помог так, как Хейзел даже предположить не могла. Она тогда — три года назад, когда Коул ещё был совсем желторотым первокурсником, — сказала, что это самая глупая затея в мире. А после сказала, что, так как он ее второй самый любимый в мире племянник, она позволит ему провернуть подобное только один раз. Забавы ради стоит отметить, что, помимо уговоров Хейзел, ему тогда еще полчаса потребовалось на то, чтобы буквально выкурить мистера Беркли из его мрачной, вечно темной аудитории. Естественно, в оранжерее ему не понравилось — первые минут пятнадцать. А под конец общей лекции для всех первокурсников в нее уже было не зайти. Кто-то пришел просто поглазеть на происходящее, но по итогу остался из интереса. Кого-то забрел, проходя мимо. Да-да, забавы ради стоит отметить, что по итогу новость о «Цветочной Философии» — как ее тогда назвали в университетской газете, — распространилась так быстро и объемно, что даже Хейзел пришла посмотреть. Из оранжереи мистер Беркли так и не переехал. Угрюмость из него тоже не пропала, но среди цветов она отлично превращалась в привлекательную одухотворенность. Достаточно привлекательную, чтобы высиживать обязательные для первокурсников пары в размере трех штук подряд. Так вот, и о чем речь… Вайолет опять куда-то опаздывает. Быстро дышит на бегу, временами с писком извиняется перед какими-то студентами, в которых врезается. Коул даже бровью не ведет, отвечая: — Например, потому что у меня много дел? — нанеся на спонж немного консиллера, он слышит чужой вздох ещё даже до того, как тот звучит во всей своей полноте. Конечно же, Вайолет его не понимает. Вопреки ее детским годам, — первым десяти или двенадцати, —  чем бы они ни были заполнены, последние семь о ней заботится Пол, старший брат Бретта. Учит, кормит, раздает возможности направо и налево… Например, возможность спать по девять часов. По мнению Коула, это крайней приятная, важная вещь. В его время ему такой почти не перепадало. Даже когда у него отменялись занятия по гитаре, машиностроению или на льду проходили ремонтные работы, мать всегда находила, чем ему заняться. Теперь, после пары десятилетий такой жизни, заниматься не хотелось ничем и никогда. До того, как он успевает предложить не обсуждать то, что было обсуждено уже ни единожды, Вайолет все-таки вздыхает, прямо так, на бегу, и говорит: — Лежать в кровати это не дело. Даже если ты сначала лежишь на боку, а потом на спине, ты не можешь называть это большим количеством дел, Коул… Прошу прощения! — возможно, она хочет говорить дольше, но опять в кого-то врезается. Коул лишь фыркает, наконец, отдирая взгляд от телефона, лежащего на полке над раковиной, и возвращается к консиллеру. Через полчаса у него начинается собственная лекция, и на ней синяки под его глазами будут самыми неуместными гостями из возможных. Ему нужно выглядеть презентабельно, ему нужно выглядеть весомо и авторитетно. Скорее всего, одного консиллера для весомости его роли в университете не хватит. Это уже вторая осень, когда он ведет вступительные, не официальные собрания для первокурсников, и, пожалуй, можно сказать, что его стаж не настолько велик, но — в одном только этом году он успел уже четырежды цепануться со студентами. При том, что лекций провел лишь двенадцать, и учебный год начался две недели назад. И Вайолет ещё считала, что у него мало дел, а? — Уж лучше лежать в кровати, чем вечно всюду опаздывать… — естественно, Коул не произносит этого достаточно громко. Судя по неожиданному шуму, который доносится по ту сторону трубки, Вайолет все-таки врезается в кого-то по-настоящему, а не только задевает плечом. Глубокий, мужской бас извиняется перед ней, спрашивает все ли у нее в порядке, но свой ответ получает уже на бегу. В этот раз Вайолет извиниться забывает. Коул спрашивает вновь, то же самое, ради чего вообще позвонил и с чего начался весь их разговор: — Так ты сможешь завтра составить мне компанию? Есть время днем и вечером. На обратном пути покормлю тебя мороженным. Ты только представь, твоя любимая кафешка, недалеко от центра Ванкувера, и… — Да смогу я, смогу. Разбуди меня в двенадцать! — она так и не дослушивает. Ни о том, что сможет взять любую, хоть самую громадную порцию. Ни о том, что после кафе они могли бы прогуляться по ее любому причалу, с видом на ванкуверскую гавань. Самому Коулу это совершенно не нужно, он бы вообще с территории студгородка не выезжал, если бы только мог, но в качестве платы за сопровождение — он был согласен выдержать и кафе, и прогулку. А Вайолет просто сбрасывает вызов. Ее спешка привычно побеждает все, что победить может, и даже то, что победить не способна. Скосив взгляд в сторону погасшего экрана, Коул лишь хмыкает. Консиллер ложится хорошо, ровным, почти незаметным слоем. Ему нужно ещё немного подвести глаза, сменить растянутую футболку на черную рубашку, а после… До главного корпуса ехать всего минут десять, но даже возможность случайно опоздать не беспокоит его так, как сама по себе необходимость — он должен быть там. Никто ему за это, конечно же, не заплатит. При всем, что он делает для этого университета и для Хейзел в частности, она платит ему лишь за уборку катка. Как положено вычитает налоги. Как должно — вычитает ещё что-то, что постепенно покрывает весь долг Коула. Он сам тоже должен вести счет своим долгам, но почему-то так его и не заводит. Ремонт в этой каморке, что становится ему то ли личной комнатой, то ли неприступным бастионом, само согласие Хейзел возиться с ним, — бедовым и прокаженным, — а ещё вся ее забота… За последнее, наверное, деньгами не берут. Коул просто отталкивается от того, что ему хватает денег на еду и бензин. А еще он в любой момент может взять коньки и пойти на лед. Это ведь уже жуть как много, да? Эта осень ощущается много тяжелее прошлой. На группах они частенько говорят о том, что постепенно должно становиться легче, но реальность вряд ли работает так, как ее описывает психологиня, ведущая группы. Изо дня в день, изо дня в день, изо дня в день — даже если жажда становится меньше, нежелание выбираться из постели лишь разрастается. Чуть меньше полутора лет назад, когда его только выписывают из больницы и Хейзел получает на подпись его заявление об отчислении, вместе с ее ответной подписью Коул получает скандал. Растеряв и базовое уважение, и любое сострадание, Хейзел орет на него на протяжении часа. Коул кричит ничуть не тише. После ещё неделю по университету даже гуляют слухи о том студенте, которому удалось довести до бешенства их сдержанную и миролюбивую ректорку. Но весь смысл… Всё, чего он хочет — просто уехать. Потеряться, забыться, не существовать. Рэй выглядит просто отвратительно и в момент его выписки, и неделями позже. Мать с отцом привычно не имеют ни малейшего понятия, что происходит. Коул просто хочет пропасть. Хейзел так никуда его и не пускает. Она соглашается обеспечить его жильем и минимальной, посильной должностью, вместе с этим выставляя бескомпромиссные требования. Говоря откровенно, и ее предложение о жилье да работе являются требованиями, но так или иначе — она заставляет Коула остаться. Оплачивает ему курсы вождения, чтобы он мог законно работать с машиной для чистки льда. Заставляет его стать частью университета и дает путь всем его навыкам, после чего он как раз начинает вести эти ежегодные лекции для первокурсников. Коул ненавидит Хейзел первые месяца три, а после просто смиряется. Конечно же, он злится. Но на прошлое Рождество, которое они праздную вместе, Хейзел говорит — если бы она отпустила его, он бы умер. Это было видно по его глазам. Это звучало в его голосе и в каждом требовании отпустить его. Рэй был напуган и сломлен, и поэтому у него никогда бы не хватило жесткости заставить Коула остаться. Но сама Хейзел… Потеряв младшую сестру в бутылке, она не собиралась терять ещё и его. Ни его. Ни Рэймонда. Коул очень хочет ответить ей тогда что-то язвительное, но у него не хватает духу. Он только рот открывает, и просто начинает рыдать. Ни единожды больше они это не обсуждают. Ни то, что он живет в общежитии университета, не имея ни будущего, ни образования, ни жизни. Ни то, что остается в более далеком прошлом. А все равно прошлой осенью как будто было полегче. Изо дня в день, изо дня в день, изо дня в день… Ему становится хуже. В ретроспективе прошедших месяцев это лишь более очевидно. Он проводит все лето, выбираясь из комнаты лишь после заката и часы напролет кружа на коньках по льду. Днем спит. Почти не ест или же ест то, что Рэй или Лия оставляют под его дверью среди дня. А теперь начинается новый учебный год — говоря откровенно, Коулу стоило провести все эти вступительные собрания еще в конце августа, но даже он не был тем, кто смог бы говорить на десятитысячную аудиторию первокурсников. Вот Хейзел могла. Но в ее обязанности не входило то, чем занимался Коул. Оно, в общем-то, ни в чьи обязанности не входило. И все равно результаты выросшей успеваемости и снизившихся инцидентов были поразительными. Наконец, нанеся консиллер и подведя глаза, Коул сбрасывает косметику в небольшую косметичку. Он упирается ладонями в края раковины, тяжелым движением опускает голову и прикрывает глаза. Вдох-выдох… Перед глазами, будто двадцать пятым кадром, мелькает та самая фотография, которую Пол ему присылает ещё в прошлую субботу. На ней Бретт Торнтон. Младший брат Пола. И по совместительству дядя Вайолет, о котором Коул совсем забывает у нее спросить. Впрочем, если бы у него была возможность, что бы он стал спрашивать? Это не имеет никакого смысла. Эта фотография вспоминается ему пару раз в день лишь по одной-единственной причине — парень, который улыбается, выглядит беззаботным. И его беззаботность вызывает то ли зависть, то ли ощущение унижения. Везет же некоторым, да? На жизнь, или на детство, или на любое прошлое… Коул не из таких. Он — гениальный ребенок своих родителей. Он — идеальный маленький гений, идеальный гений-подросток и олимпийская надежда. Он умеет идеально играть гитаре, у него абсолютный слух, самый красивый в мире голос, отличные выпускные табеля и стобальные выпускные экзамены. Он может разобрать свою же машину на болты, а после собрать ее в изначальное состояние. Он поступает в университет — с президентской стипендией, которая полностью покрывает обучение на факультете прикладной физики. По крайней мере так он называется в народе. В реальности это самое престижное место из существующих в UBC, совместная программа с отличием по физике и математике. А парень на фотографии… Его зовут Бретт. Он лингвист-второкурсник. После выпуска из школы ещё пару лет тратит на отдых и лишь затем поступает в университет. Стипендии у него нет, за обучение явно платят родители. Большого количества друзей тоже нет, пусть даже — насколько Коулу удается узнать, — ещё в прошлом году Бретт отлично играет свою роль вечно пьяного и вечно счастливого первокурсника. Пожалуй, если его отчислят, он не расстроится и просто продолжит жить свою беззаботную жизнь — вот каким он выглядит. И по тем слухам, которые Коул совершенно случайно о нем собирает. И на той фотографии, где его улыбка на сто процентов состоит из беззаботности. Ни горя, ни тяжести прошлого, ни бесконечной боли… Все-таки это и правда зависть. А ещё — унижение. Тяжело жить рядом с такими людьми, обычными и не обремененными. Быть может, не всем, но самому Коулу это было бы не по силам точно. Изо дня в день, изо дня в день, изо дня в день — видеть рядом с собой того, кто совсем не был проклят жизнью. — Ладно… Ладно, хорошо, это последняя лекция в этом году… Надо просто выдержать это, верно? — медленно потянув голову выше, он заглядывает в глаза своему отражению. Поверх блеклого взгляда накладываются отпечатки высохших капель. Консиллер и правда немного исправляет ситуацию. Да и подводка смотрится хорошо. Но при ближайшем рассмотрении… Чем больше месяцев проходит, тем страшнее оказывается смотреть себе в глаза. Вайолет на самом деле уже не в первый раз спрашивает, почему он не ездит на группы каждый день, а правда ведь так проста — и скрыта. Коул просто ссылается на большое количество дел. Коул временами даже признается, что ему не нравится выезжать за пределы студгородка. Пока на самом деле он просто не хочет чувствовать себя ещё большим убожеством. Конечно, на группах всем тяжело, и в этом смысл групп, в этом вообще весь смысл происходящего — то ли облегчить ношу, то ли по кругу наклеивать жалкие, ничем не помогающие ментальные пластыри. Но, вероятно, никто из тех, кто на группы приходит, не чувствует себя настолько жалким, как он. Их жизни меняются. Сам Коул — лишь вязнет во мраке, из которого нет выхода. Ответить на собственный вопрос он не успевает. Экран телефона, лежащего на полочке, загорается. Раздается мелодия маленького акуленка. Это опять Рэй. Как будто и без него все было недостаточно плохо. — Я все никак в толк взять не могу, почему ты решил, что он, этот парень, как его там… — Рэй заходит с козырей. Коул только успевает принять вызов, как тут же начинается тот разговор, вести который ему совершенно не хочется. В этот раз, правда, Рэй делает очень умный ход — притворяется, будто позабыл имя. Отступив от раковины, Коул даже успевает приоткрыть рот, чтобы подсказать ему, но вовремя закрывает его. На самом деле Рэй не знает имя. Если бы знал, у него не было бы уже ни единой причины звонить Коулу вновь с этим разговором. Выдержав достаточную паузу и не получив подсказки, он продолжает: — Что он ни в чем не виноват. Ты можешь мне объяснить? Покинув ванную, Коул прикрывает за собой дверь и подходит к постели. Ставит вызов на громкую, почти сразу стряхивая прочь футболку. — Моего слова тебе уже недостаточно? Ещё немного, и я решу, что ты мне совершенно не доверяешь, Рэй. Осторожнее с этим, — дело, конечно, не в них. Что в прошлый раз, что в этот, дело якобы в той Лекси, которая до сих пор в больнице и без сознания. А на самом деле — лишь в эго Рэймонда. Ему нужна жертва, потому что необходимо возмездие. Зуб за зуб, глаз за глаз или как там было… Участвовать в чем-то подобном Коул не собирается. Отчасти, потому что Бретт явно достаточно громадный, чтобы постоять за себя самостоятельно при лобовой встрече с Рэйем. Отчасти, потому что лишать его возможности и дальше так беззаботно улыбаться, это кощунство. Коул, конечно, завидует этой его улыбке. А ещё определённо не чувствует себя лучше от того, что она вообще существует. Но — в злодеи ему записываться ещё слишком рано. У него ещё даже нет детей, которых он мог бы казнить собственным присутствием. — Я, вообще-то, серьезно. У тебя есть какие-то доказательства? Я же знаю, что ты нашел его, иначе и быть не может, но мне ты ничего не рассказываешь, — сегодня его голос звучит спокойно. Это может быть обманом, Рэй определенно мастак в том, чтобы разъяряться за секунду. И это же может быть правдой. Возможно, он просто устал всю неделю носиться по студгородку в поисках своего личного Кентервильского привидения. Возможно, он устал бояться за Лекси. Подхватив с постели майку, Коул натягивает ее, заправляет в джинсы, а следом берется и за рубашку. Где-то в тумбочке, рядом со столом, стоящим под окном, точно лежат запонки, которые Хейзел дарила ему еще на восемнадцатилетие — их нужно будет надеть. В качестве благодарности и заочного извинения за то, что он так и не начал надевать на свои лекции строгие брюки. А Рэй говорит: — Или он просто тебе понравился? Он в любом случае плохой вариант, но ты хотя бы признайся, чтобы я понимал ситуацию. — Ситуацию? Здесь нет никакой ситуации, Рэй. Я дал тебе свой ответ и больше мне сказать нечего, — рубашка садится будто влитая. Рукава, правда, оказываются немного просторными. Он явно успел похудеть за последнее время, но их можно будет подкатать. К чему тогда запонки? Нелепость. Пусть будет, как есть. Уже заправляя края рубашки в джинсы, Коул все-таки не выдерживает молчания на линии связи и спрашивает: — Не говоря уже о том, с чего это ты вдруг решил, что он плохой вариант? Ты его даже не знаешь. Рэй вздыхает. При всей врожденной глупости, он иногда бывает много мягче, к примеру, Пола. Они оба, конечно же, никогда не сравняться с Вайолет — вот уж кто за словом в карман не полезет, — или той же Лией, но Рэй иногда хотя бы пытается быть обходительнее. Он молчит какое-то время, пытаясь подобрать слова. А когда начинает говорить, Коул уже успевает забрать из тумбочки запонки и даже застегнуть одну. — Он пьянчуга. И, к тому же, трус. Если мы не берем во внимание то, что он насильник и, возможно, торгует наркотиками, то этих двух пунктов определенно хватит, — Рэй думает достаточно долго для того, чтобы выстрелить в самый центр невидимой мишени, но все равно мажет. Да, конечно, относительно великой любви Бретта к выпивке, с Рэйем можно с легкостью согласиться, но лишь с точки зрение опасности для жизни самого Коула. Да, конечно, трусость никому не может быть к лицу, и тем более кому-то с такими габаритами, как у Бретта, и в этом с Рэйем тоже можно согласиться, но лишь с точки зрения омерзения. Однако… Где правда прячется, там и туман лежит, так ведь говорят, да? Быть может, и нет. Но в низине разума Коула все же хранится уже понятое — безмятежность и беззаботность чужой улыбки не грех. Просто быть рядом с ней — непосильное испытание. Рэй же привычно оперирует фактами, которые лежат на поверхности. Даже про наркотики успевает упомянуть — Коул не реагирует. Замирает, конечно, пару секунд вслушиваясь в чужую интонацию. Та остается ровной и собранной. По следам всей собственной беготни Рэймонд успевает успокоиться и больше не бушует. Были бы у него на руках доказательства присутствия наркотиков в крови Лекси, весь студгородок уже был бы поднят на уши, а Бретт — вытащен из-под земли и без суда распят. Тряхнув головой, чтобы сбросить и собственную медлительность, и бессмысленное внимание к чужим словам, Коул застегивает вторую запонку на манжете рукава. Рэй добавляет многозначительно: — Ты никогда не любил мягкотелых, трусливых увальней. И в ответ получает острое: — С чего ты взял, что я вообще когда-либо любил? — это контратака. Вся обходительность Рэймонда, что мягче прямоты Пола, не больше, чем пыль в глаза. Эта тема была поднята, к слову, от того, что засранец опять усомнился в нем. Ничего хорошего ожидать не следовало, но — если Рэй думал, что Коул будет любезничать с ним, ему стоило съездить в больницу и проверить голову. Единственными, с кем он мог обходится так, были Вайолет и Лия. Ну, ещё Хейзел. Лишь по праву неоплатного долга жизни. — В смысле? Ты же, ну… Ты же постоянно таскался вместе с кем-то раньше, — ответная острота быстро сбивает с Рэя часть спеси. Он запинается. Выдыхает шумно, недовольно. Идея о том, что Коул — бесчувственный мудак; ему никогда не нравилась и вряд ли когда-нибудь понравится. Коул, конечно, таковым и не является, но так исторически сложилось — они с Рэйем выросли в разные эпохи своей семьи. Одному достался рассвет империи. Другой принёс и разлад, и распад, и пыльный, оглушительный крах. Не был виноват в этом, однако — это было правдой. Чего бы Рэй ни ожидал от него, касалось оно неверности или буддистского миролюбия, оно никогда не было валидным. — Люди не всегда держат рядом с собой других людей по любви. И гуляют или трахаются с ними тоже не всегда из-за этого. Тебе пора перестать читать на ночь сказки для малолеток, Рэй, — подхватив телефон в ладонь, Коул отключает громкую связь и прижимает его к уху. Оглядывается между делом, почти сразу подхватывая со стола ключи от машины. Ничего больше ему и не нужно. Только пальто. А в остальном… Этот университет — принадлежит ему. Он может войти в любую дверь и любую другую может закрыть перед чужим лицом. Пожалуй, для его не столь большого возраста это обилие власти слишком велико, но Хейзел считает, что ему тут самое место. Что ж. Он не перечит ей уже давным-давно, просто выполняя все изначальные требования. Он больше не хочет слышать, как она орет на него, и видеть, как в ее глазах растекается бензиновым пятном та боль, которую сам Коул изо всех сил запихивает на глубину годы напролет. — Ха. Очень смешно, — Рэй звучит скептично. Вздыхает. Пожалуй, ещё пара таких недель, и он отлично разберется во всех существующих способах манипуляции диалогом. Вряд ли этот навык останется с ним навсегда, Рэй для этого слишком глуп, да и Коулу хочется верить, что ситуация рассосется сама собой — как минимум, в плане Лекси и ее состояния. Со всем остальным он сможет разобраться лично. Это вроде как его долг и бла-бла-бла. Рэй говорит: — Просто скажи мне, кто он. Как его зовут и где он учится. Я хочу только поговорить с ним и не более. Я, как минимум, имею на это право, Коул! Без очередной истерики не получится. Обстоятельства не те, что уж поделать. Но разговор с Рэйем отлично отвлекает от того, чтобы ещё хоть немного задержаться в комнате — Коул выходит из нее, уже перекинув через локоть пальто, закрывает дверь на замок и направляется к ближайшей лестнице. Под конец собственных слов Рэй возвращается к требованиям и даже немного повышает голос. Коул отвечает ему так же ровно, как говорил до этого: — А я не хочу, чтобы ты с ним говорил. И я, как минимум, имею право не делиться с тобой всей конфиденциальной информацией, которую всюду нахожу, — конечно же, он дразнится. Выходить в прямой конфликт не хочется, уж точно не перед очередной лекций, а Рэй буквально напрашивается, как тупой скот, толкаясь рогами в запертые ворота. Быть может, со временем это станет даже забавно… Нет. Не в этот раз. Лекси — всё ещё в коме. Чем быстрее она придет в себя, тем будет лучше. Не для Бретта, не для Рэя и даже не для самого Коула — если Лекси сможет рассказать, кто подходил к ней в ночь вечеринки и кто мог подбросить ей наркотики в алкоголь, это спасет много больше жизней, чем Рэй когда-нибудь сможет. Сейчас он просто бросает трубку. Коул даже слышит короткий, только набирающий силу рык, но звонок тут же обрывается. Здравое решение, конечно. Очень и очень верное. Принимал бы Рэймонд такие почаще, что ли. Глядишь и весь мир такими темпами преобразился бы. Сунув телефон в задний карман джинс, Коул сбегает по лестнице на первый этаж. Пальто так и не накидывает. Осень только-только началась, да и его старенький, купленный чуть ли не по цене металлолома пикап стоит как раз за углом общежития. Как бы сильно в последнее время Коулу ни нравилось не выбираться из кровати вовсе, одного взгляда на потрепанные, бледно-голубые бока небольшого Volkswagen хватает, чтобы, как минимум, сгладить последствия разговора с Рэйем. На обратном пути из административного корпуса нужно будет сделать крюк и заехать на заправку, потому что бензина останется не так уж много. Да и на осмотр заехать нужно уже месяца два или три… Но фары приветственно мигают именно так, будто бы все в полном порядке. В этом, пожалуй, вся прелесть. Пикап не устраивает истерик и не дебоширит по-пьяни. А ещё — не имеет ни обиженного оскала, ни беззаботной улыбки. Забравшись на водительское сиденье, Коул сбрасывает пальто на соседнее, пустующее, и захлопывает за собой дверцу. В начале движения она немного поскрипывает. Этот пикап ему тоже покупает Хейзел. Не в качестве долга, просто дарит на день рождения, но Коул все равно мысленно записывает его, как таковой. Жилье, работа, машина… Будь ее воля и существуй такие магазины, она бы и другую жизнь ему купила, только бы ни единожды больше не получать звонка из больницы с его именем в словах дежурной медсестры. Это понимаемо. Но от этого — ничуть не легче. До административного корпуса он доезжает быстро. По пути успевает постоять на двух светофорах, между делом проверяет чаты со старостами разных курсов. Особенно впечатляющих новостей нет. Где-то опять нужно чинить кондиционеры, кто-то случайно отравился в одной из столовых, — на самом деле просто взял себе пару ореховых печений, имея аллергию на орехи, — а ещё в местной прачечной с самообслуживанием нужно заменить сразу две сушки. У кого-то из старшекурсников скоро родится первый ребенок, у кого-то из средних курсов — опять конфликт с преподавателем. Четверть юристок, независимо от курса, все никак не могут отодрать заинтересованного взгляда от уже выпустившегося магистра Кейда Кэссиди. И на следующей неделе в университет вновь приедет менеджер очередного спортивного клуба. Хоккей или баскетбол? В это Коул уже не вчитывается. За неделю у него в заметках накапливается привычный для учебного года список всего того, что должно быть передано Хейзел. С десяток мелких неурядиц — вроде тех же пустых конфликтов, — он разрешает сам, а вот все остальное надо будет передать. Можно было бы даже поспорить, что сильнее всего Хейзел не понравится необходимость заменить сушки, но спорить совершенно не с кем. Да и административный корпус вырастает прямо перед его глазами слишком быстро. Не успевает Коул до конца припарковаться, как телефон, лежащий на немного пыльной передней панели, вновь звонит. На экране высвечивается не имя, лишь многозначительное — Любовь Всей Жизни. Лия переименовывает себя так ещё несколько лет назад, после одной из их совместных пьянок. Знакомятся они, конечно же, много раньше. Не то что вместе поступают на первый курс, вовсе нет. Вместе — готовятся ехать на зимнюю Олимпиаду. Коул так никуда и не едет. Лия берет серебро, между делом за время Олимпиады успевая набить какому-то керлингисту из Швейцарии рожу. Медаль у нее за это так и не отбирают. Да и весь комитет сходится в едином мнении — непозволительное поведение, преследование, угрозы и все остальные, слишком классические бла-бла-бла. Лия защищается и ставит ублюдка на место. Коул так никому и не рассказывает, как за пару дней до драки она звонит ему в ночи и задыхаясь от слез рассказывает: она знает, что ублюдок стоит у нее под дверью, и она боится засыпать. Почему-то ей требуется аж несколько лет до момента, когда она меняет имя собственного контакта в его телефоне. Но Коул так и не перезаписывает ее обратно. Пару раз собирается, но банально забывает. Да и, в общем-то, имеет ли это какой-то смысл? Припарковавшись окончательно, он глушит мотор, подхватывает с панели телефон и покидает машину. Пока закрывает дверь, наконец, берет трубку.       — Ты мне не поверишь, кто только что заходил на каток, пока я занималась с малышней, — голос Лии звучит игриво. Она точно улыбается — так, как будто только что очень крупно нашкодила и, что самое важное, она невероятно этим довольна. Еле сдержав тяжкий вздох, Коул говорит первое и, пожалуй, базовое из того, что только может прийти ему в голову: — Рэй и тебя донимать решил? — никакого покоя нет этому человеку и подле него тоже никому нет покоя. Сидел бы себе под дверью палаты Лекси хоть дни напролет, так нет же, ему нужно сбегать туда, прибежать сюда, побегать всюду, ничего не найти, а после ко всем цепляться. Быстро оглянувшись по сторонам, Коул перебегает парковку и сворачивает в сторону главного входа в административный корпус. До его опоздания ещё минут десять, но Лия точно сможет с легкостью заболтать его так, что он и собственное имя забудет. Сейчас она лишь фыркает, тут же откликаясь: — Ох, нет, не смеши меня, — ну, точно, улыбается. И дело явно не в том, что она смогла прогнать Рэймонда прочь от себя. Тогда в чем же? Коул взбегает по ступеням спешно, передергивает плечами от осенней прохлады уже на пороге. В административном корпусе оказывается предсказуемо теплее, чем в любых других. Отопление по всему студенческому городку ещё не дали, но, так как тут находится кабинет Хейзел, за административным корпусом она следит неустанно. В конце концов не мерзнуть же ей, ректорке самого UBC? Это вопрос риторический. А Лия говорит с многозначительными акцентами в интонации: — Я про нашего местного героя говорю, Коул. — Про кого? — он отвечает мгновенно. Ни единая мысль не считывает тот намек, который по мнению Лии точно является громадным. Какой-то наш, какой-то местный и какой-то герой… Свернув в холле в ближайший ко входу коридор, он встряхивает головой между делом. На движение мыслей это отнюдь не влияет, но та, которую Лия от него ждёт, всплывает сама собой. Удивительно, конечно. Последнее, достаточно громкое и до сих пор не тронутое паршивыми слухами дело. Самое важное дело, которое есть у Коула и всего университета сейчас. Оно знаменуется именем Лекси, но, пока она не пришла в себя, невидимый геройский орден, конечно же, присуждается Бретту. Закатив глаза на ходу, Коул бормочет: — Вот черт…  Он пытается произнести это тихо, но по ту сторону звонка Лия неожиданно развесело смеётся. Самый ожидаемый от нее вопрос звучит почти без задержки: — Что планируешь делать с ним? — ее интонация становится чуть ли не воркующей. И, конечно, крайне заинтересованной. Ладно бы Пол, ладно бы даже Рэй, но она… А, впрочем. Это не настолько удивительно, насколько много раздражения вызывает. Уже почти полтора года прошло с момента, как его, Коула, жизнь стала такой — удручающей, упадочной и закругленной, словно день сурка. Комната в общежитии, каток, снова комната или поездки то туда, то сюда по студгородку. Уладить какую-то склоку, навести справки, наладить отношения или поприсутствовать для вида где-нибудь неподалеку от Хейзел, пока она сидит в экзаменационной комиссии или встречается с инвесторами. Со стороны его жизнь, пожалуй, может выглядеть очень насыщенной, но в реальности — это рутина. У него нет жизни. У него нет личной жизни. И никому из тех студентов и преподавателей, которые так уважают его за ум и хваткость, лучше не знать, как часто Рэй приносит ему еду к двери, просто потому что Коул не может вылезти из кровати. Появление Бретта, даже настолько незначительное и одноразовое, наводит знатную шумиху по разным причинам. Пол охраняет свою семью, Рэй ищет любые поводы и способы выяснить, кто же такой Бретт, а Лия… Ох, черт. Бретт действительно приходит на каток? Идиот. При условии, что он не состоит ни в одной из спортивных секции, не так уж сложно догадаться, что он хочет там найти. Поэтому Лия звонит. И поэтому веселится. Уже настигая со спины громадную толпу студентов, заполонивших коридор перед входом в аудиторию, Коул отвечает ей торопливо и раздраженно: — Почему у меня складывается ощущение, что все, кому не попадя, хотят задать мне этот вопрос? Подожди секунду, — он не будет делать ничего, вот каков ответ. В нем нет интереса, в нем даже нет никаких сил на то, чтобы какой-то интерес породить, а ещё ему нужно из-под земли достать ублюдка, который решил травить студенток наркотиками. Возможно, он и не живет под землей, но, где его искать, Коул не имеет ни малейшего понятия. Из всех, кто был на той злосчастной вечеринке в домике лингвистов, все студенты и аспиранты порядочные. Проверенные, с хорошим личным делом, без приводов. Конечно, большое сомнение вызывают дружки Рэймонда, —  Дрейк, Майкл и Сэм, — но они дружат уже достаточно долго. Да и Рэймонд не настолько кретин, чтобы держать подле себя дикий скот, подобный тому, кто не гнушается подбрасывать девчонкам наркотики. А что на счет Бретта… Коул не будет делать ничего. Опустив вниз руку с телефоном, он рявкает настолько громко, насколько способен: — Разошлись! — эхо его голоса, резкое, взрывное, разбивается о стены коридора и к ним же прибивает обе половины толпы. Проход образуется за пять секунд и раза в три шире, чем ему нужно. Все головы оборачиваются в его сторону, но Коул лишь мажет взглядом по чужим лицам. Уже подходя к двери аудитории, бурчит в трубку как можно тише: — Я ничего не собираюсь с ним делать. Дверь открывается быстро. Где-то там, в тренерской катка, Лия вздыхает и, судя по скрипу, откидывается на спинку кресла. Она точно кружится на месте, пока Коул пересекает порог и проходит к трибуне. Она точно ещё что-нибудь, что-нибудь, что-нибудь скажет… Естественно, она знает всю ситуацию. Коул рассказывает ей о случившемся ещё, кажется, в понедельник. Звонит, чтобы пожаловаться на придурка-Рэя и по итогу рассказывает всё. До того, как он подхватывает с полочки маркет и снимает колпачок, Лия говорит достаточно серьезно, чтобы стоило обратить внимание: — Он ищет тебя. Не так настойчиво, как Рэй ищет его, и все равно… Я, к слову, вообще удивлена, что у него хватает храбрости выходить на улицу, — впрочем, Коул внимание так и не обращает. Лишь глаза закатывает. Ладно ещё Пол, с ним все понятно, ему в семье не нужен такой уродец, как Коул, но Рэймонд с Лией… Им для компании лишь Хейзел не хватает. Чтобы открыть свой фан-клуб тех, кто ждет, когда Коул Корбин «вернется к жизни». И это ведь даже не его слова. Это Лия однажды сказала, почти год назад. Что они тогда обсуждали, упомнить было сложно, но у нее редко хватало такта на то, чтобы не бить по больному. Вот и тогда: она сказала, что они волнуются за него, что они верят в него, хотят помочь ему, а ещё ждут, когда он вернется к жизни. Что ж. В ответ Коул рыкнул на нее, что, по ее мнению, есть жизнь, и больше она ничего не говорила. Сейчас же говорит: — Разве он не тот ещё трусишка? Уже выводя первые огромные буквы своего имени на доске, Коул на миг замирает и прикрывает глаза. Острый, болезненный укол злобы вгрызается ему в правое ребро. С языка почти рвется жесткое слово о том, что её мать — всегда приходила к ней на соревнования. Даже на Олимпиаду с ней поехала, еле набрав денег на перелёт. Коул так и не произносит этого. Однажды произнес, не сдержался, ещё года три назад, наверное. Он тогда был пьян и это ни в коем случае его не оправдывает, он, вообще-то, всегда был пьян, но тогда вечер был особенный — первый вечер в его жизни, когда Лия влепила ему пощечину. А после ещё и кулаком врезала. Его слова были обвинением в том, что она была счастлива, пока он пытался выжить. И в этом обвинении было так много яда, будто она не заслужила этого счастья вовсе. После удара кулаком Лия на него кинулась, но Рэй был рядом и успел ее оттащить. А Коул ещё два месяца пытался перед ней извиниться. Вдохнув поглубже, он выдыхает. И отвечает: — Я не имею ни малейшего понятия, дорогая. Я о нем не думаю, — это является правдой. На миг обернувшись себе за спину, чтобы убедиться, что ряды мест уже заполняются студентами, Коул возвращается к доске. В этот раз аудитория такая же огромная, как была и в прошлый. Вообще в этом году он больше старается не собирать один поток или два, сразу берет по половине тысячи или по тысяче человек. Нагрузка, конечно, больше, и на вопросы приходится отвечать дольше, но зато вместо сорока лекций или, да простят его боги, сотни, он может отделаться десятью или пятнадцатью. При условии, что на первый курс в этот раз поступило меньше восьми тысяч студентов, это не так уж много. Да и Хейзел довольна — в прошлом году его лекции для первокурсников растянулись на три месяца. А здесь, вот, пожалуйста, третья неделя сентября и ему осталось отмучиться лишь сегодня. Тяжко вздохнув совершенно по другой причине, Лия говорит: — Скукотища… Но, впрочем, это и хорошо. Вы бы ни за что не ужились вместе, — она явно расстроилась. Впрочем, это не проблема Коула. Хотя бы потому, что на его вопрос о том, что есть жизнь, она так и не отвечает, верно? Уже начав писать собственную фамилию, он говорит немного скептично: — Ага. Пол сказал, что мы с ним белки разных лесов и на нем жизнь крест не ставила, а Рэй сказал, что он трус и пьяница, и поэтому мне не подойдет, — стоило бы задаться вопросом, зачем Коул запоминает все чужие слова, но Лия, кажется, вовсе не обращает на это внимание. Да и про сохраненную фотографию не знает. Это всё — огибая кому Лекси и говнюка, затесавшегося среди нормальных людей, — лишь очередной инфоповод. Они поговорили об этом пару раз на этой неделе, они поговорят об этом ещё недели две, пожалуй, и всё. Бретт забудется, словно его никогда и не было. Конечно же, Коул будет знать его имя, Коул будет знать его принадлежность Полу по признаку семьи — однако. Это всё ничуть не больше, чем инфоповод. Даже если Лия рассчитывает, что оно является знаком свыше, знаком возвращения Коула к какой-то там жизни. — Какую причину выдумала ты? На самом деле ему не сильно интересно. Просто есть необходимость поддержать диалог, а ещё — увести Лию как можно дальше от любых вопросов о Бретте, которые она может задать. Что на них отвечать, Коул в любом случае не знает. И много важнее — он боится узнавать. Лия фыркает. Вновь поскрипывает спинкой стула и откликается: — Пол серьезно сказал про белок? Вот ведь умора, — да, это действительно смешно. Просто уморительно. И никто, конечно же, не делает вид, будто Коул прокаженный или типа того. Нет-нет. Все говорят об этом прямо! Чуть ли не глядя ему в глаза! Стоило бы разозлиться, но в суете прошедших дней на это не находится ни сил, ни мыслей. Сегодня, к тому же, у него последняя лекция. Ему надо быть собранным, писать свое имя красиво, а говорить чётко, внятно и громко. Ни в коем случае не возвращаться мыслью к тому, что Бретт действительно приходил на каток. Хотел извиниться или боялся, что Коул сдаст его пьянство студсовету? В первое не верится, потому что просто не хочется верить. А что до второго… Коул начинает говорить до того, как мысль начнет развиваться во все стороны, разрастаясь будто грибная корневая система: — И это все не говоря о том, что вы втроем уже пишите сюжет Санта Барбары, которой не существует. Ей-богу, ещё неделя и Рэй пришлет мне свою первую в жизни пробу пера, где я по сюжету жестоко предаю его и сватаюсь с Бреттом, — вот так, просто отлично. Пара-тройка шуток, да и Лия ему в ответ как раз хохочет — это значит, что она уже отвлеклась. Ей весело, ей забавно, и на то, чтобы вернуться к любому нормальному разговору о Бретте, ей потребует пара дней, а может и половина недели. Сам Коул поднимать эту тему не станет. Здесь нечего обсуждать. А заниматься домыслами да гаданием на хрустальном шаре ему уже давно не по возрасту. Даже Рэй временами подмечает, что он вообще не выглядит на свои двадцать три. Вероятно, в таком случае ему больше подойдут отшлифованные кости каких-нибудь животных или вроде того, но — это лишь инфоповод. Таких давно не было. И Лия цепляется за него, пусть со всей любовью, но определённо насмерть. Ей хочется верить, что у этой истории, у его, Коула, истории, будет хорошая концовка. Коул старается не думать об этом, потому что он безмолвно обязался Хейзел отказаться от любых концовок своей жизни в принципе. Отсмеявшись, Лия говорит: — Не, я просто подумала, что он слишком живенький для тебя. И плюшевый к тому же. Я тут поспрашивала кое-кого с курсов помладше, и мне кажется, что он тебе просто не понравится, — ну, конечно. Стоит ли напоминать, что они обсуждают совершенно незнакомого им обоим парня? Это совершенная нелепость. Глупости какие-то, не иначе. Прикрыв глаза на мгновение, Коул беззвучно вздыхает и, наконец, дописывает фамилию до конца. Отступает на пару шагов назад, чтобы понять, будет ли ее видно с самых высоких рядов. На одном из его последних шагов Лия неожиданно добавляет: — Но он бы тебе подошел. У затылка что-то трусливо вздрагивает. Простой инфоповод, простой инфоповод, простой инфоповод… Зачем Бретт приходит на каток? А Лия ведь вовсе не дура. Нет-нет, она бывает чрезвычайно резкой, а ещё достаточно прямолинейна, но — она не умеет врать. Или по крайней мере Коулу иногда кажется именно так. А ещё кажется, будто она знает его даже лучше, чем он сам когда-нибудь сможет себя узнать. Задавать ей вопрос он, конечно же, не собирается. Ему это не интересно. Его жизнь — мирная, спокойная и отлаженная. Только недавно у него получается научить Рэя не названивать ему ежедневно. При нем имеется работа, над его головой есть крыша, а ещё… Да, всё катится к чертям. Но здесь есть причины и следствия. О каких вообще отношениях, гипотетических или нет, может идти речь, если он разваливается на куски ото дня ко дню? Поэтому он не собирается спрашивать. Застывает на месте, случайно уперевшись бедром в преподавательский стол. Слышит, как по ту сторону трубки звучит ожидающая тишина. И ведь она знает, о, да, эта чертовка точно знает, что заинтересовала его своими последними словами — теперь она ждёт, когда он клюнет. Коул не собирается этого делать. Выждав почти минуту, Коул все равно произносит: — С чего это? Если уж мы действительно игнорируем тот факт, что у нас с ним нет ни единой точки соприкосновения, и сегодня он зашел на каток по любой из возможных причин… — возможно, Бретт хотел записаться в команду по хоккею или на тренировки фигуристов. Возможно, он потерял что-то в пьяном угаре или же думает, что потерял. Возможно, он жутко боится, что о его пьяном дебоше узнают, а после выпрут его из университета взашей — что же тогда скажу его мамочка с папочкой, а? Они вряд ли будут довольны. И нет ничего удивительного в том, что Бретту хочется заочно прикрыть свою жопу. Как, впрочем, нет ничего удивительного и в том, что Коул думает о нем так раздраженно и… А вот и нет. Он вообще ничего не думает об этом парне. И точка. Поведя напряженным плечом, он возвращается к доске вновь, закрывает маркер и кладет его назад, на полочку. По ту сторону трубки Лия явно выдерживает почти театральную паузу. И, наконец, говорит: — Ты хмурый дубовик, а он — дуб, вот почему, — воодушевления в ее голосе столько, что оно могло бы вести за собой войска, но Коул лишь глаза закатывает. Какая глупость. И этой женщине в декабре исполнится двадцать семь? И эта женщина — самая любимая женщина в его жизни. Она даже выдерживает ещё несколько секунд в помпезном молчании, прежде чем вновь заходится смехом. Коул говорит и сквозь него, и сквозь то напряжение, которое перебирается уже на второе его плечо: — Во-первых, ты прекрасно знаешь, что можно по пальцам пересчитать те разы, когда я был снизу, а во-вторых… — он будет повторять словосочетание «это просто инфоповод» до момента, пока все происходящее не прекратится. Он не будет задавать вопросы о Бретте. Он не будет участвовать в диалогах о нем. Дуб, серьезно? Просто обычный, беззаботный идиот, которому повезло родится в нужное время и в нужном месте. Если Лия увидит его, Коула, незаинтересованность, то ее запал быстро потухнет. Ей присуща прямолинейность, но на рожон она не лезет и драки никогда не ищет. Конечно, можно было бы прямо сказать ей о том, что Коулу уже который день кряду просто тошно от самого существования Бретта, — и тем более от этого косвенного столкновения с ним, — но делать этого он не станет. Для подобных откровений у него есть группы раз в неделю. На большее — просто нет никаких сил. Закатив глаза вновь, он вздыхает, поводит плечами, чтобы немного расслабить мышцы, и, наконец, добавляет с мелкой усмешкой: — Я поверить не могу, что ты выбрала именно грибы. Довольна, что украла у Пола первенство в номинации идиотских метафор? Лия все ещё отсмеивается, но в ее смехе не слышится ни зловредность, ни сарказм. Она просто веселится. И, возможно, — лишь возможно, — действительно пытается переиграть Пола в несуществующей игре про идиотские метафоры. Громко выдохнув, Лия проглатывает пару смешков, а после говорит: — Удачи на лекции. Я встречу тебя снаружи через три часа и мы поедем есть стейки. Так что не задерживайся, — в ее голосе звучит улыбка. Бретт — просто забывается. Конечно, за стейками Коулу не удастся избежать истории о его приходе на каток, но он сможет найти какую-нибудь другую тему и увести диалог в другую сторону. Ближайшие две недели он будет заниматься именно этим. С Лией. С Рэймондом. И, скорее всего, с Вайолет — на выходные она точно поедет к Полу, а тот в последние годы стал удивительно открытым к миру. На нем сказывается дерьмовое влияние Саймона и Кейда, не иначе. Но две недели пройдут. Или даже три недели — они тоже пройдут. Инфоповод себя истощит. Коул вернется к той рутине, которая привычна и абсолютно знакома. Да, всё будет катиться к чертям и дальше, но зато — понятными и безопасными тропами. Допустив паузу лишь в пару мгновений, Лия добавляет: — Люблю тебя. — И я тебя люблю, милая, — Коул откликается без промедления. Даже глаза прикрывает на мгновение, и следом выдыхает. Лия привычно завершает звонок первой, потому что не хочет слышать как он говорит «я кладу трубку». Эта его привычка, — воспитываемая через силу до сих пор, — ее жутко бесит. Она говорит, что у него на этих словах всегда очень сильно меняется интонация — голос становится жестче, острее. Возможно, ей это только кажется, но, впрочем, им удается найти альтернативу и это самое главное. Теперь Лия кладет трубку первой, а самому Коулу не приходится возвращаться в ту точку, где он сбегает без лишних слов. Конечно, предупреждения не всегда помогают, но благодаря им как будто бы появляется чуть больше свободы… Он ведь предупредил, что вот-вот закроет дверь у Рэя перед носом? Возможно, это просто чушь. Но примерно полгода назад Хейзел между делом говорит — она рада, что он больше не бросает трубку, когда ему вздумается, наплевав на то, успели с ним договорить или нет. А ещё ему нет никакой нужды выдумывать десятки слов объяснений о том, что он устал или ему откровенно осточертело продолжать диалог. Он просто предупреждает о своем следующем действии — и осуществляет его, если никто не успевает остановить его. Но Лию его интонация подбешивает. Поэтому теперь она кладет трубку первой. А все равно ведь не забывает пожелать ему удачи. Рэй такой заботой в этом дне явно не отличается. Мог бы отличаться ею Бретт? Скривившись так, будто где-то рядом скунс только что выпустил смрадное облако, Коул встряхивает головой и переводит телефон в беззвучный режим. Трех часов на лекцию ему хватит вряд ли, возможно, Лие даже придется немного подождать его, но — облегчение от того, что эта лекция последняя, наконец, начинает формироваться где-то в его груди. Сейчас он отмучается, а после заляжет в вечную зимнюю спячку. Разве же не красота? Так, к сожалению, не получится, но приятно уже то, что больше не придется планировать расписание встреч с первокурсниками. Сунув телефон в задний карман, он покачивает головой между делом и, наконец, оборачивается. За то время, что Лия заговаривает ему зубы дубовиками, а он, в ответ, уводит ее внимание прочь от одного определенного дуба, все ряды скамеек оказываются заняты. Только где-то на самом верху, на последнем ряду, виднеется несколько пустых мест. Сегодня здесь тысяча человек или больше? Аудитория может вместить в себя все полторы. Коул отказывается считать или думать. Бежать уже в любом случае поздно. Да к тому же, если он смог обуздать тысячу в прошлую свою лекцию, с чуть большим количеством справится ничуть не хуже. Подняв руки вверх, он начинает медленно, достаточно звучно хлопать. Сквозь гул чужих голосов эхо его хлопков пробивается не сразу. Первые ряды обращают к нему свое внимание быстро, оглядывается пара студентов, забегающих в аудиторию последними. Не проходит и половины минуты, как резонанс движений чужих голов, оборачивающихся в его сторону, проходится снизу вверх, по всем рядам. Гул голосов затихает почти полностью. Лишь сейчас оглядев длинную поверхность профессорского стола, Коул замечает неподалеку от себя наушник с микрофоном. Судя по тому, что мелкая лампочка на боковой панели горит, все уже подключено. Надев его на ушную раковину, Коул мягко стучит по микрофону и, следом за шорохом, раздающимся из потолочных колонок, говорит уже сам: — Прошу всех внимание. Меня зовут Коул Корбин, — одна его рука указывает на доску за его спиной. Но взгляд остается среди рядов. К концу подходит уже третья неделя учебы, и первокурсники, скорее всего, уже прекрасно понимают, что в этом университете настолько молодых преподавателей нет. Возраст самых маленьких аспирантов и то держится на отметке двадцати восьми лет или рядом с этим. Всем остальным — тридцать и дальше, до самого горизонта. Что бы там Рэй ни говорил и каким бы уставшим Коул ни был, он все еще выглядит молодо. Внимание привлекает уже одно это, как минимум. А все остальное… Разведя руки в стороны, будто пытаясь объять все будущие часы, наполненные той информацией, важнее которой нет, Коул говорит: — Это вводная лекция для первокурсников. Настоятельно рекомендую записывать. То, что я расскажу, будет помогать вам до конца университета, — кто-то и правда открывает тетради или ноутбуки. В остальном же — с телефонов снимаются блокировки. Сегодня у них в меню Tik-Tok, Facebook или Snapchat? И десяти минут не пройдет, как тетради откроют все, кто откажется записывать его слова в заметки в телефоне или на ноутбуке. Поведя плечом вновь, чтобы сбросить что-то, осевшее ему на кожу после разговора с Лией, Коул говорит: — Начнем со старост. Поднимите, пожалуйста, руки… Вообще-то, он здесь никто. Так, простой чистильщик катка. Платят ему не много, своего жилья у него нет, да и машина старенькая, потасканная. Однако — Хейзел очень быстро привыкает к тому хорошему, что Коул приносит в это место. Поэтому не будет преувеличением, если хотя бы подумать: это его университет.  Потому что он правит им так, как не смог бы никто. ~~~ — Ладно… Ладно, хорошо… — у него дрожат руки. Все это, — вся эта ситуация, как мог бы назвать происходящее папа, — конечно, начинается не с этого. Папа вообще частенько любит называть всякие вещи ситуациями. Иногда это бывает даже очень забавно. С месяц назад, ещё когда Пол приехал к ним то ли на выходные, то ли в отпуск, у них на заднем дворе поселилась небольшая семья енотов: мама, папа и два маленьких енотика. Мама — не мама-енотиха, а мама Бретта, — заметила их первой и, конечно же, рассказала об этом папе. Когда они вместе вышли на задний двор, — сам Бретт, Пол и Алистер, — то папа тогда тоже сказал — вот это, конечно, ситуация. Он сначала долго молчал, наблюдая за возней в кустах, а потом вздохнул так тяжело и произнёс свое, привычное… Этот пример, возможно, не был самым удачным — Бретту тогда никто так и не разрешил подойти поближе и познакомиться с семьей енотов. Но происходящее сейчас папа, наверное, назвал бы так. Ситуация. Все начинается ещё три недели назад. В начале Бретт не участвует, да-да, он даже не задумывается о подобном, но директриса их школы устраивает самое настоящее детско-взрослое совещание. Его приглашают, потому что он является одним из тех, кто посещает элективные языковые курсы. Ещё и его маму приглашают, ко всему прочему. У нее приехать не получается, потому что уже почти месяц она преподает курс ядерной физики в Сорбонне, в Париже, но зато приходит папа. Заодно и Пола с собой притаскивает зачем-то. Мама говорит, что ему важно выходить в люди, потому что это может помочь ему найти кого-нибудь, но Бретт не уверен, что до конца понимает. Быть может, Пол успел кого-то потерять, и теперь этого кого-то ищет. Кто его вообще знает, этого дурного, сурового Пола. Сейчас он, конечно, уже не такой уж суровый, но это все потому что у него недавно появилась Вайолет. Бретт не так много о ней знает, но она очень и очень бойкая. Недавно, ещё зимой, Пол ее впервые привез к ним, а потом Бретт видел, как она плакала у них на кухне, и что Пол сделал?! Он ее аж обнял. А Бретт, вообще-то, даже не был уверен, что он так умеет. Вот-вот. Это все, конечно, никак не связано со сложившейся ситуацией. Три недели назад директриса устраивает настоящее собрание, куда приглашает и детей, и их родителей. Она не говорит долго, — по крайней мере Бретт не успевает заскучать, — просто рассказывает о том, что школе поступило предложение поучаствовать в орфографическом конкурсе. Все соберутся в актовом зале школы, там будут камеры, ведущий и какие-то призы. Это, конечно же, не обязательно, вот как она говорит. А папа говорит, что можно попробовать. И мама говорит, что, возможно, это будет весело. Бретт, конечно, не соглашается сразу, но Пол находит ему в интернете пару видео-записей этой же передачи. Там дети стоят на сцене и отвечают на вопросы. Они выглядят очень довольными. А когда ошибаются, им все равно хлопают. Вся эта ситуация начинается как-то так. А теперь у него трясутся руки, пока он сидит за кулисами сцены, забившись куда-то под платья для девчонок, висящие на длинной вешалке. У них дома тоже такая есть, но она стоит во дворе. Мама на ней развешивает цветы в горшках. У этих горшков ещё такие смешные, пластиковые крючки вверху. Если их перевернуть, они очень похожи на шляпу. Бретт в прошлом году пытается так сделать, когда помогает маме в саду, и даже надевает эту шляпу, но снять не получается. Папы тогда дома не оказывается, и мама зовёт на помощь Пола. Бретт бы и не запомнил тот день, но, выйдя во внутренний двор, Пол начинает смеяться так громко и заливисто, что забыть уже не получается. Он никогда так не смеётся, а тут прям хохочет. Ну, не прямо тут. Скорее тогда, в прошлом году. Мама эту длинную вешалку каждую весну собирает сама, когда разбирает парник, а по осени наоборот — разбирает вешалку и собирает парник. Так что у них тоже есть такая вешалка. Под ней, правда, так хорошо спрятаться не получается. Кто-то из мельтешащих тут и там взрослых в очередной раз кричит: — Пятиминутная готовность! А раньше кричал, что она десятиминутная. А до этого — и того больше. Бретту бы и хотелось подумать, что он, этот крикун, какой-то обычный врун, но он отнюдь не настолько глуп. Время просто идет. И оно подступает, подступает, подступает… Он же может просто не выйти, да? У него трясутся руки. Последние три недели он вместе с папой каждый день готовится, но они просто читают всякие разные слова. Бретт очень хорош в этом, вообще-то. На элективах у него всегда твердая “А” по французскому, а по сэлишу он никогда не опускается ниже “B”. Поэтому его, вообще-то, и приглашают поучаствовать. И зачем он только соглашается? Все оказывается совершенно не таким, как на видео, которые для него находит Пол. Здесь, за кулисами, очень шумно и всюду бегают какие-то люди. До выхода из дома, папа помогает ему надеть костюм и даже завязывает галстук-бабочку, но, когда они приходят, Бретта все равно зачем-то просят переодеться. Еще ему пудрят нос. Он бы и отказался, но просто не успевает — девчонка с пудрой в руках подходит быстро и так же быстро исчезает прочь. Если Пол узнает об этом, то, наверное, будет смеяться, что Бретт совсем как девчонка… Он, конечно, никогда так не делает. Он, этот странный Пол, совсем не злобный. Но иногда он бывает таким серьезным, — ещё более серьезным, чем обычно, — что рядом с ним становится неприятно и немного страшно. Быть может, Вайолет что-то с этим сделает. Она на два года младше Бретта, но у нее очень хорошо получается Полом командовать. Да и вообще иногда кажется, будто она ведьма. Наверное, стоит ее попросить Пола заколдовать так, чтобы он никогда, никогда, никогда не был таким страшно-серьезным. Она ведь не откажет, да? Это все, конечно, никак не связано со сложившейся ситуацией. Кто-то кричит, что остается пять минут. Последние двадцать Бретт сидит под платьями для девчонок, и он определённо точно не собирается выходить. Тут очень хорошее место. Платья почему-то пахнут цветами. Они не очень длинные, но вешалка низкая. Сегодня будут снимать аж несколько дублей, вот как кто-то из взрослых говорит кому-то какое-то время назад. Бретт слышит по случайности. После того, как его зачем-то пудрят, он хочет ненадолго уйти к папе, в зал, но его не выпускают. Очень серьезный взрослый — чем-то похожий на Пола в этой своей серьезности, — говорит, что ему скоро выходить на сцену. Он уж точно оказывается вруном, вот что. Потому что его «скоро» на самом деле «не скоро». Бретту приходится остаться за кулисами. А теперь у него ещё и руки трясутся. И мама не успеет приехать… Она собиралась, точно собиралась, Бретт с ней вчера говорил по телефону и она сказала, что обязательно прилетит и будет в зале, когда он выйдет, но сегодня утром папа сказал, что ее рейс задержали. А от Франции до Канады ведь очень далеко. И значит она не приедет. Конечно, в зале будет папа, и Пол с Вайолет уже тоже там, а ещё Марсиль с няней пришла, чтобы его поддержать, но это совсем другое. Впрочем, даже если бы мама приехала, он бы тоже никуда не пошел. Там на сцене очень яркий свет, — Бретт видел, выглядывал из-за кулис, — а ещё в зале жуть как много людей. — Ладно… Ладно, хорошо, — он сжимает ладошки в кулачки снова и снова так, будто это поможет им не дрожать. Но это не помогает. Немного успокаивает цветочный запах платьев для девчонок. А мама не приедет… Но зато сможет после посмотреть на видео, как он выступил. Это тоже будет не так уж плохо, да, к тому же, ему уже тринадцать, неужели же он не сможет выйти на сцену без мамы? Вот Полу скоро будет двадцать семь. А он, между прочим, каждый раз когда приезжает, лежит у мамы на коленках. И она гладит его по голове. И они обсуждают всякое. Про то, что ему нужно кого-то найти, или про Вайолет, но раньше про Вайолет они не говорили, года три назад Пол ее вообще не знал… А потом нашел. Но, видимо, она не была тем кем-то, кого ему нужно было найти. Сложный он, этот Пол, вот что. Но даже ему нужна мама. А ему, между прочим, скоро будет двадцать семь. Мысль об этом почему-то немного успокаивает. Через миг где-то в стороне крикун опять сообщает: — Трехминутная готовность! Как же он задолбал, а! Вслух этого Бретт, конечно, не произносит. Он умеет ругаться, но маме это не нравится. Да и папа обычно не в восторге, когда он бранится. Только Полу это нравится — мама в такие моменты называет его шкодником. Бретт не уверен, что знает, кто это такой. Наверное, так называются те, кому очень надо кого-то найти. Это все, конечно, никак не связано со сложившейся ситуацией. Если Бретт не выйдет, о нем, скорее всего, вспомнят. Но как же он может выйти, если мама не приехала и не пожелала ему удачи? Сжав кулачки вновь, он бормочет: — Ладно… Хорошо, ладно… Во мне… Во мне много любви и я непобедим, — это помогает много хуже, чем запах платьев для девчонок или мысль о том, что Пол взрослый, но ему тоже нужна мама. Бретт все равно вдыхает поглубже. Три минуты это совсем мало. Ему нужно вылезти из платьев, отряхнуть пиджак на всякий случай, а еще поправить рукава. Он не уверен, что знает, зачем их поправлять, но папа и Пол всегда так делают, когда надевают пиджаки. Конкурс ведь не будет длиться долго? На видео все выглядит весело, но пока что никакого веселья рядом не наблюдается. Даже сидеть на крыльце заднего двора и наблюдать за семьей енотов и то веселее, чем быть тут. Особенно — если сидеть вместе с Вайолет и книжкой про животных. Это очень и очень весело, когда она читает страницу про медведей-гризли, но всех медведей заменяет на енотов. Настолько весело, что пару раз Бретт даже видел, как Пол сидящий неподалеку улыбался… Но опять же — ситуация! Тяжко выдохнув, Бретт жмурит глаза, ещё пару раз сжимает ладошки в кулачки и резко подается вперёд, оттолкнувшись спиной от стены. Выскочить из платьев, будто он умелый фокусник, у него не получается. Вешалка на колесиках едет в бок вместе с ним и по итогу он просто вываливается на пол, будто маленький енот. Подскочив на ноги так быстро, чтобы никто ничего не заметил, он отряхивается всюду, где только может дотянуться. Где-то вдалеке неожиданно звучит: — Мэм, вам сюда нельзя! Мэм, вы слышите? Здесь идет подготовка к съемкам, вам сюда нельзя! Это кричит очень серьезный взрослый. Он даже выше Пола, между прочим, а Пол совсем не маленький. Быть может, однажды Бретт вырастет и будет таким же большим, как он? Тот серьезный взрослый, который кричит, сторожит выход из-за кулис. Когда Бретт хочет выйти, он с улыбкой говорит, что ему скоро выходить на сцену — в этой ситуации удается выяснить аж целых два научных факта. Во-первых, он врун, потому что его «скоро» это совсем «не скоро». А во-вторых, ему лучше никогда не улыбаться, потому что с улыбкой он выглядит ещё хуже и страшнее, чем без нее. Вот Полу — пусть он тоже постоянно то суровый, то серьезный, — улыбка очень идет, она его сразу мягким делает, будто он зефир. А этот взрослый пусть лучше вообще забудет, что такое улыбка. Больше к нему Бретт так и не подходит. Но сейчас почему-то оборачивается на крик. Тот оказывается таким громким, что перебивает весь шум, царящий за кулисами. Это не так просто, потому что шум и беготня чем-то напоминают улей шершней — пару лет назад у них такие на заднем дворе завелись. Папа тогда тоже сказал, что это ситуация. А мама просто вызвала каких-то людей в белых скафандрах и они все быстро убрали. Шершней, конечно, Бретт нашел. Они так громко жужжали под скатом крыши, что их было совсем не трудно отыскать. Смог бы он тогда перекричать их? У этого сурового взрослого это получается. Заинтересованно потянувшись вперёд, Бретт успевает сделать лишь пару шагов, но до угла так и не доходит. Там, за углом, очень хорошо видно весь коридор. В одной стороне дверь, за которую нельзя выйти. А в другой — сцена, на которую выйти придется. Ещё и мама не сможет прилететь… Но Марсиль ведь приехала сюда без мамы, так и разве же он тоже не сможет? А Полу мама наоборот очень нужна, так и почему же Бретт должен от него отличаться? Конечно, они не настоящие братья. Ни маме, ни папе не нравится, когда Бретт так говорит, но пару раз Пол его поддерживает в этом. Он говорит, мол, да, они не настоящие братья, но они все равно семья. А после этого улыбается. Когда дело не касается Вайолет, улыбка у него всегда такая осторожная, будто маленький енот. Но она не страшная. Это очень честная улыбка. Просто она — маленький енот. А Бретт так и не успевает дойти до угла. Ему остается шага три, когда вдоль всего коридора проносится громкий, требовательный окрик: — Где мой сын?! Это голос его мамы. Он несется вперёд, прямо перед ее цокающими шагами, будто самый настоящий Молния Маквин — быстро и резво. Даже Бретт на месте подскакивает, но скорее от неожиданности. Разве папа не говорил, что ее рейс отменили? Наверное, она украла самолет, сама его завела и вот так прилетела. Вряд ли самолеты так уж сложно водить. А его мама — самая умная мама в мире. С каким-нибудь малюсеньким самолетом она бы справилась уж точно. Но получится ли у нее справится с очень серьезным взрослым? Спешно подбежав к углу дверного проема, Бретт слышит, как за ней гонится чужой крик: — Я сейчас вызову охрану, если вы не выйдете из-за кулис, мэм! У этого серьезного взрослого очень грозный голос, но, кажется, он не поспевает за цокотом маминых туфель. Вот ведь дурак. А на них ведь так трудно ходить! Бретт недавно пробовал, когда мама только собиралась в Сорбонну. Пока она ходила по комнате и собирала вещи, он сидел рядом с ее чемоданом и скручивал носочки в комочки, а ещё очень внимательно слушал — кажется, мама говорила что-то про физику или типа того. Бретт это совсем не запомнил. Только то, что у нее туфли неудобные и что она скоро вернется. Стоит ему выглянуть из-за угла, как она тут же оказывается перед его глазами. Быстрым шагом, с прямой спиной она минует один дверной проем за другим, пока быстрыми маленькими шагами ее преследует тот самый суровый человек. Он оказывается очень смешным, потому что выглядит испуганным. А Бретт думал, что такие, как он, ничего-ничего не боятся. Вот Пол, например, никогда не пугается… Только если его в темноте подкараулить, — тогда он кричит, будто горный суслик, — но они договорились, что это не считается. А ещё Бретт пообещал никому никогда об этом не рассказывать. Кроме мамы и папы. И кроме Марсиль с Мэттью и Нельсоном. И теперь уже кроме Вайолет, конечно. Но никому больше он ни за что об этом не расскажет! Маме остается не так долго идти, но Бретт все равно окликает ее, на случай если вдруг она его не заметит: — Мама? Этого, конечно, никогда не случится. Ему уже целых тринадцать лет, и папа говорит, что он растет большим и сильным, а значит его очень хорошо видно. Жаль только, на сцене это будет совсем лишним. Перед всеми этими людьми даже никак не получится спрятаться… Взгляд мамы пикирует к нему так же быстро, как большие и сильные орлы. По крайней мере Вайолет недавно рассказывала, что они так делают. Говорила, это потому, что у них крылья очень сильные. А мама даже не оглядывается. Находит его сразу же, подходит быстро и приседает на корточки. Она улыбается ему широко и лучисто. — Привет, дорогой. Вообще-то, ей не обязательно так приседать. Бретт уже высокий и большой. Но они с папой всегда так делают. А Пол совсем не заморачивается — он просто подхватывает Бретта на руки. В таком положении горизонт кажется дальше. И до земли лететь много дольше, но Пол его никогда не роняет. Он очень суровый, но на самом деле очень и очень заботливый, этот чудный Пол. Потянувшись к маме руками, Бретт кладет в ее раскрытые ладони свои и спрашивает самое глупое: — Ты успела? Конечно же, она успела. Она ведь уже здесь, да? Возможно, это все — лишь сон. Вот Алиса, например, однажды заснула под деревом, и ей приснилась целая Страна Чудес. Бретт тоже мог бы так заснуть, только под платьями для девочек… Но мама кивает. И говорит: — Конечно, успела. Меня подвез один мой друг, я же не могла пропустить твое выступление, — получается самолет она все-таки не крала. Значит похвастаться перед Мэттью и Нельсоном не получится. Перед Марсиль не получилось бы похвастаться в любом случае, она почему-то всегда видит, когда он врет, но теперь уже не получится ни перед кем. А с другой стороны — это и хорошо. Пол говорил, что красть это плохо. А папа с мамой говорили, что за это могут быть проблемы с полицией и даже тюрьма. Если бы мама украла во Франции самолет, она бы, наверное, вообще не смогла прилететь. Но все-таки! Вся эта — ситуация! Будто слыша, как громко топают все эти мысли в его голове, мама всматривается в него несколько секунд и уже спрашивает торопливо: — Как ты? Что не так? Бретт отводит взгляд прочь. Замечает очень-очень недовольного взрослого, который стоит в нескольких шагах у мамы за спиной. Ему почему-то хочется показать язык, но маме это не понравится. Был бы тут Пол, он бы даже внимания не обратил. Но Пола тут нет. Он остался в зале, с папой, Вайолет, Марсиль и ее няней. Переступив с ноги на ногу, Бретт вздыхает и говорит через силу: — Там так много людей, и… Что-то важное, что он собирается сказать, оказывается разбито, будто красивое зеркало. Несколько дней назад у Вайолет такое разбилось случайно. Она очень расстроилась, но Пол с папой не растерялись — они повезли и ее, и Бретта в торговый центр, и через несколько часов у Вайолет было новое зеркало. И почему это мама то и дело с улыбкой говорила, что они всегда теряются, когда девчонки плачут? Ответ на этот вопрос Бретт не знал. Он себе однажды пообещал никогда-никогда-никогда не теряться, если девчонки плачут. Поэтому ещё до покупки зеркала им пришлось заехать в строительный магазин и купить какой-то раствор для его пальцев. После попытки склеить зеркало Вайолет, они почему-то тоже склеились. Возможно, в этом была виновата какая-то магия. А крикун вновь кричит, прямо поперек того, что Бретт пытается сказать маме: — Минутная готовность! Участники, выходите, пожалуйста, на сцену! Крик оказывается таким близким и громким, что Бретт невольно втягивает голову в плечи. Мало ему того, что у него руки трясутся, так тут ещё и этот… Этот… Этот дурацкий мудачина! Конечно же, Бретт не говорит этого вслух, но все равно с очень суровым взглядом оборачивается в ту сторону, откуда только что кричал крикун. Он собирается сделать так, как обычно Пол делает — он просто хмуро смотрит на кого-то, и всё, его сразу все пугаются. Но, вот незадача, крикун стоит к нему спиной и даже не видит его. Ещё и мама уже зовёт его: — Посмотри на меня. Бретт, посмотри… — у нее очень мягкий голос. Ей даже кричать не приходится, чтобы быть громче всего жужжания этих шершней. Возможно, все дело в том, что это она — папа пару раз говорил, что она умеет говорить очень внушительно. Что это значило, Бретт так и не понял, но сейчас действительно поворачивает голову назад. Мама смотрит ему в глаза. А своего пальто, которое краешками легло на пол, даже не замечает. Иногда она бывает очень… Очень… Очень большой недотепой, вот как папа говорит. Бретт же просто поджимает губы. Смотреть маме в глаза почему-то оказывается не очень приятно, но она гладит его ладони большими пальцами и говорит: — Все будет хорошо. Я буду там и встречу тебя, когда все закончится, хорошо? Становится легче. Возможно, у него даже получится расхрабриться и ответить на все вопросы. Или хотя бы угадать ответы на те вопросы, которые он услышит впервые в жизни? Задумчиво кивнув, Бретт вновь оглядывается в ту сторону коридора, где находится выход на сцену. К собственному неудовольствию видит того самого крикуна — он идет прямо к ним. Вот блин. Вернув взгляд к маме, Бретт сжимает ее ладони в ответ и говорит еле слышно: — Если я забуду какие-то слова… И там так много людей, мам… Они же не будут смеяться над ним, да? Мама с папой уж точно не будут. Да и Марсиль никогда так не поступит. Она, эта чудная, умная Марсиль, на самом деле очень верная. Недавно, вон, Нейл смеялся, что у Бретта ланчбокс с мультяшными белыми медведями, так на следующий день Марсиль сама с таким же пришла и принесла по одному Мэттью и Нельсону. Она так и не рассказала, где смогла их достать, просто сказала, что мама купила. А это, вообще-то, была лимитированная коллекция, коллаборация с National Geografic в честь того, что популяция белых медведей чуть-чуть увеличилась. Поэтому Марсиль уж точно не будет над ним смеяться. И Пол — тоже. Он, конечно, шкодник, — что бы это ни значило, — но у него хорошее чувство юмора. Когда Бретту очень плохо, он никогда не смеётся. Мягко выпустив его руки, мама тянется к нему, обнимает его лицо ладонями и говорит: — Я буду любить тебя, даже если ты не вспомнишь ни единого слова, малыш. В тебе вся моя любовь и с ней ты непобедим. Ну, это она, конечно, выдумывает. Как это так, чтобы ни одного слова не вспомнить? Бретт так не будет делать. Он помнит много слов, у него есть небольшая речь, чтобы представиться, а ещё он помнит, что важно быть вежливым. Мама точно выдумывает лишнее, но Бретт все равно подступает ближе и обнимает ее крепко-крепко. Только сейчас замечает, что руки уже совсем не трясутся. Наверное, это хорошо. К тому же — в нем действительно много любви. И он совершенно непобедим. Долго пообниматься с мамой — или тем более уйти вместе с ней, — не получается. Крикун оказывается рядом почти тут же, вот буквально через секунду, и мягко тормошит Бретта за плечо. Он поторапливает: — Выходим на сцену! Быстро-быстро, на сцену! Недовольно вздохнув, Бретт отступает от мамы, улыбается ей в ответ в последний раз перед выходом. Конечно же, надеяться на то, что этот крикун отведет его поесть мороженное, например, или просто выведет прочь, тоже неплохой вариант, нет-нет, надеяться на всё это оказывается бессмысленно. Крикун ведет его прямо на сцену. За несколько шагов до нее Бретт думает о том, что это, пожалуй, вовсе не страшно. Он ведь даже не обязан смотреть на всех этих людей, ха! Что ж. В своих словах мама почему-то оказывается права. А ещё на сцене оказывается слишком светло и слишком тихо. Это за кулисами было шумно  постоянно кто-то куда-то бегал, а тут — тишина стоит такая, будто кто-то резко выключает весь звук. Она длится недолго, но обрушивается на Бретта очень сильно. А после начинается съемка… Он и правда забывает все слова. Даже собственное имя произносит с запинкой. Не отвечает ни на один вопрос. И очень сильно держится, чтобы не расплакаться у всех на виду. Но Пол по итогу так и не смеётся, что его напудрили, будто девчонку. А ещё Марсиль не врет ему, что он хорошо справился. Нет-нет, Марсиль просто обнимает его крепко-крепко. И, когда все заканчивается, они вместе, впятером да с Марсиль и ее няней, едут есть мороженное. Уже после того, как следом за выключением камер, Бретт убегает за кулисы и, рыдая, прячется у мамы в руках — они едут есть мороженное. И мама покупает ему маленькую металлическую юлу. На удачу.