Жизнь, полная глупостей

Он начинает со старост. Ещё в прошлом году, и учебном, и обычном, но отнюдь не весной — тогда Хейзел просто запрещает ему уезжает. Когда Коула выписывают из больницы, ближе к середине мая, Хейзел выделяет ему комнату, помогает обустроить ее, дает возможность получить права и к концу осени даже дарит машину на день рождения, она же, в конце-то концов, находит ему непыльную и не столь энергозатратную работу… В процессе всех этих событий сама собой, совершенно незаметно начинается великая череда малых просьб. Ее длину с легкостью можно было бы сравнить с той самой стеной, тоже Великой, но совершенно китайской, потому что Коул буквально становится для Хейзел мальчиком на побегушках. Каждый первый раз, когда она говорит, что ее секретарь занят чем-то другим, она лжет. Каждый раз, когда Коул отвозит документы, лично передает поручения или решает какие-то крошечные неурядицы — он так или иначе знакомится с преподавателями. С профессорами, с аспирантами, с помощниками, с лаборантами, со сторожами… По пять или восемь крошечных просьб в день, и к концу прошлого лета он знает весь UBC даже лучше, чем собственные руки. С той лишь разницей, что в его руках много меньше недочетов или откровенно уродливых ошибок в построении коммуникативно-учебного процесса. Идея с вводными лекциям для первокурсников приходит в голову именно ему, самому Коулу, и Хейзел, конечно же, оказывается не против, — ещё бы было иначе, ага, — но он все равно между делом бросает ей прямо в лицо: нулевая статистика по суицидам это везение UBC, а не чьи-то старания. Но начинается все, конечно же, со старост. Лекции для всех курсов, старше первых, Коул решает не проводить, потому что это не имеет смысла — чтобы собрать взрослый, слишком занятый учебой сброд, потребуется не одно столетие. Уж он-то об этом знает получше других, начиная со второго курса даже хорошая пьянка с хорошим алкоголем не является достаточным аргументом для обязательного присутствия. Поэтому он заезжает в главный корпус и со средней коробкой Lego прокрадывается в кабинет Джулиана Уитни прямо посреди обеденного перерыва. Естественно, того в кабинете не оказывается, но и Коул ничуть не дурак — Джулиан является одним из тех людей, которым очень нужна иллюзия выбора, чтобы выбрать верно. Например, хочет ли он побыть сверху или снизу? Например, хочет ли он сам ехать на другой конец Ванкувера среди ночи за вкусными стейками или просто оплатит доставку? Например — хочет ли он остаться в кабинете и согласиться на просьбу Коула или же уйти прочь и лишиться кабинета насовсем. Потому что Коул не уйдет. Он в этом чем-то похож на божественного таракана, как временами его называет Вайолет. Если ему надо, так его не вытравить ничем, даже термоядерным. Он останется там, где есть, и он же останется последним выжившим — просто потому что будет питаться собственной гордыней и не сдохнет всем на зло. В качестве смягчения обстоятельств Коул приносит Lego. Джулиан их любит, весь кабинет заставляет моделями каких-то межгалактических крейсеров, розовых замков Барби и остальной чушью. Коул в этом не разбирается, ни в чем из этого. Про Барби знает только потому, что ему как-то Вайолет между делом рассказывает: возвращается она, значит, домой, вечером, а в кухне сидит Пол со своими попугайчиками, и все втроем они копаются в розовых детальках. Говоря откровенно, история так себе, сюжет на четверочку, достоверность и того меньше, однако — Вайолет удается их сфотографировать. Пол на той фотографии выглядит даже более недовольным, чем когда Рэймонд врывается в допросную семь лет назад и берет на себя всю вину. Хотя, казалось бы. Эту фотографию Коул даже себе сохраняет, на случай, если необходим будет шантаж кого-то, уровня Пола. Это с Джулианом легко, что поймать его, что смягчить отсутствие выбора какой-нибудь коробкой, которую он после отдаст Саймону или Кейду, чтобы те ему собрали готовый экспонат… А с Полом — нет. С Полом так легко никогда не прокатывает. Однако, с чего все это началось-то? Коул начинает со старост. Для того, чтобы получить к ним доступ, ему, конечно же, нужен самый лучший, умнейший и благороднейший программист в мире. Вряд ли им является Джулиан, да и смотрит он достаточно скептично, когда, во-первых, находит Коула в своем кабинете, а во-вторых, тот произносит небольшую восхваляющую тираду, однако — каким-то необыкновенным чудом Коул покупает ту самую коробку с конструктором, которую «уже раскупили отовсюду, откуда только могли». Об этом ему тоже рассказывает Вайолет. Потому что, опять же, необыкновенно сложный конструктор Саймон с Кейдом тащат к Полу в квартиру, как кошки обычно тащат в постель к хозяевам мертвых мышей или лягушек. Вроде мило, а вроде и всё постельное теперь надо сжечь. Возможно, вместе с домом. Тот Lego-набор, к слову, Коул берет по случайности. Просто подхватывает с полки в игрушечном магазине какой-то последний и не заоблачно дорогой. По итогу Джулиан открывает ему доступ к электронной базе данных студентов, а ещё со скрипом соглашается добавить в нее все отсканированные личные дела. Он знает, что эта работа будет долгой, поэтому медлит с ответом почти две минуты. Коул знает, что это почти невозможно сделать, и просто мирно ждёт согласия, наблюдая за тем, как Джулиан вновь и вновь косится на коробку. После, почти через полгода работы со всеми личными делами студентов, магистров, аспирантов и лаборантов, да-да, после всей этой бухгалтерии Джулиан скажет, что ненавидит его. Коул, конечно же, купить ему еще одну коробку для детей-переростков. Это ничего не исправит. Но Джулиан хотя бы перестанет скалится при виде него на своем пороге. Так или иначе — доступ к старостам. Коул получает его в первую очередь, Коул собирает их в один огромный чат и выдает им одну-единственную задачу: приносить новости. Любой конфликт преподавателя и студента, любой конфликт между студентами, что-то где-то сломалось, чего-то не хватает, что-то работает через жопу, кто-то кому-то вредит, кого-то нужно поставит на место или за кого-то надо вступиться… Изначально его просьба, обращенная к старостам, не содержит в себе дополнения, вроде «ищите решение проблемы сами», но к середине прошлой осени эта работа неожиданно затягивает всех. А в те места, где не могут справиться старосты, приходит сам Коул. Примерно так же, как приходит и к Джулиану — с иллюзией выбора. Следом за старостами, идут преподаватели. Нулевая статистика по суицидам среди них определенно обуславливается достаточной зарплатой. В некоторых случаях — только ею. Ещё до начала прошлого учебного года, за лето, Коулу удается уладить несколько застарелых конфликтов и выслушать десятки пожеланий насчет аудиторий, отопления, расписания, оплаты, отпуска… Возможно, лишь благодаря тому, что Хейзел начинает грузить его своими просьбами с лета, Коул не оказывается пришиблен гранитной плитой чужих проблем, когда приходит осень. Он вносит правки в расписание, через старост старших курсов рассылает небольшие памятки о том, как общаться с профессорами и их аспирантами, а для первогодок проводит лекции — UBC превращается в сказку чуть ли не по щелчку его пальцев. Ну, или почти. После последней лекции, проведенной в прошлом году, он спит больше суток. Рэй даже успевает подумать, что он умер, и припирается к нему в комнату. Тот раз становится не первым, когда Коул жалеет, что у него есть ключ, но именно в тот раз он просто переворачивается на другой бок и засыпает снова. Лекции забирают все силы. Даже те, которые обычно неистощимы — то есть на ругань с Рэйем. Конечно, через пару будущих месяцев Рэй лишается привилегии иметь ключ от комнаты Коула. Но много важнее та система, которая выстраивается и которая же оказывается достаточно крепкой, чтобы жить до сих пор, уже второй год спустя. В глобальных мерках это не так уж много. По меркам территории, на которой одновременно находится чуть меньше сотни тысяч человек — просто круто, что нововведения Коула не приводят ни к природной, ни к климатической катастрофе. Даже процент рождаемости увеличивается. Пусть изначально Хейзел и не нравится идея тратить университетский бюджет на закупку бесплатных презервативов для студентов. Они, конечно, этого так и не делают, просто Коулу приходится в очередной раз съездить в Ванкувер и предложить одной из компаний, продающей предметы личной гигиены, крайне выгодную площадку для почти бесплатной рекламы. При том, насколько силён бренд UBC, на его предложение соглашаются чуть ли не мгновенно, так ещё и проводят большую акцию с возможностью бесплатно сдать анализы на любые венерические болячки. Когда он возвращается из Ванкувера, чтобы рассказать об этом Хейзел и отдать ей договор на подпись, она трижды переспрашивает у него, сколько денег университет должен заплатить. Не удивительно, что она быстро привыкает ко всему хорошему, что Коул создает здесь, верно? Потому что ответом тогда является его усталая улыбка и повторяемое вновь и вновь — это бесплатно. Поэтому теперь дела обстоят так… Лекция начинается с привычной ориентировки и бегло набросанного в словах плана: сначала говорит он, а уже после задаются вопросы. Все любители поболтать, могут выходить сразу. Его самого зовут — Коул Корбин. И его имя написано огромными буквами на доске прямо за его спиной. Найденный в ящике стола пустой лист вместе с ручкой отправляется по рядам в поисках тех, кто поднимает руки, когда он спрашивает про старост. За тот час или те два часа, пока он будет говорить, лист успеет добраться до самых верхних рядов. Судя по количеству рук, в ближайшее время ему нужно будет добавить в чат пару десятков человек. В основном руки поднимают, конечно же, девчонки. Это ничуть не удивительно. Но, впрочем… Быть может, когда его стаж в этой профессии без названия вырастет до пары лет, счет сравняется? Время на разъяснение того, в чем ему должны помогать старосты, он не тратит. А к телефону тянется лишь единожды — чтобы в заметках подсмотреть, кто у него сегодня на лекции. Для первого курса это, конечно, не является столь важным, но, в связи с тем, что он ведет лекции лишь для первых курсов, подсмотреть все равно приходится. В первую очередь разговор, конечно же, начинается с физкультурных элективов. Долго объяснять, кто такая Марсиль Томпсон, не приходится. Коул и сам не знает, почему так получается, но каждая новая его лекция всегда начинается с нее. Возможно, дело в том, что Пол ее боится. Ну, ладно-ладно — побаивается. Но так или иначе, по мнению самого Коула найти такого человека далеко не просто. После военного училища, после всех служебных контрактов и даже после Рэймонда, врывающегося в допросную с бешеным ором… Шутки ли, но Коул будет вспоминать это вечно: в тот раз, семь лет назад, Рэй пугается за него много сильнее, чем даже в апреле прошлого года. А страх делает его злым и неподвластным диалогу. В тот, раз, к слову, он вырубает одного патрульного прямо в участке и почти кидается на Пола, чтобы только забрать всю вину на себя. И, что самое важное — Пол его не пугается. А Марсиль, напротив, побаивается… В какой-то степени она, конечно, является его начальницей, потому что заведует всем профессиональным спортом, который существует в UBC. Ещё она тренирует обе хоккейные команды, и мужскую, и женскую. Вайолет временами говорит, что подобная нагрузка просто непозволительна, но ходит слух, что в ближайшее время Марсиль передаст свои основные полномочия одному из аспирантов-спортсменов и останется лишь в тренерском составе. Впрочем, этот слух Вайолет не нравится так же, как и нагрузка ее любимой тренерки. Насколько знает сам Коул, дело не в том, что Хейзел или попечительский совет хотят убрать Марсиль. Она, конечно, уже довольна взрослая, ей немного за пятьдесят, но желание снизить нагрузку принадлежит именно ей. Половину из этого Коул, естественно, не рассказывает. Ни первокурсникам, ни остальным студентам эта информация не нужна. Вместо этого он объясняет, как лучше вести себя, если им в качестве кармы выпало шефство миссис Томпсон. В сравнении с Лукасом Дэвисом, преподавателем элективной физкультуры и всего, что связано с непрофессиональным спортом, Марсиль можно даже назвать душкой. Или по крайней мере смиренно согласиться — она жесткая, но при том справедливая. А Лукас — просто ворчливый, раздражительный дед, которому за шестьдесят. Спасения от него нет. Не попасть к нему за все время обучения не получится. С его существованием можно только смириться, а ещё лучше — вежливо и дружелюбно общаться с его ассистенткой, Ниной. По какой-то неизвестной причине Лукас в ней души не чает и ее влияние на него, пожалуй, сравни влиянию папа Римского на католическую церковь. Конечно же, Нина об этом знает. И бесстыдно пользуется, каждый год заводя себе кучу новых подруг. Насколько осведомлен сам Коул, за прошедший год Нина успевает открыть в Ванкувере одну студию йоги и пилатеса для девушек, а ещё разрабатывает систему спортивного детского сада. При том, что она является аспиранткой, одни боги знают, на каких условиях банк выдает ей займ, как минимум, на студию йоги. Впрочем, у Коула есть подозрение, что она открывает ее вместе с частью тех девушек, о которых заботится в университете, будучи ассистенткой Лукаса. Именно это первокурсникам знать, естественно, не обязательно. А, впрочем… Студию йоги, принадлежащую Нине, Коул все-таки упоминает. Из вечной любви к той вечеринке, двухгодичной давности, на которой они пили вместе и Нина полтора часа рассказывала ему про связки все, что знала. Она точно была от них в восторге. Настолько же, насколько сам Коул был в восторге от ее пробивной энергетики. Где-то на этом моменте менее умные вчерашние дети, наконец, начинают вести конспекты, так же, как и более умные. Не собираясь никого ждать, Коул так же коротко пробегается по преподавателям философии, не забывает упомянуть пресловутого Джозефа Беркли, широким лассо из слов охватывает всех бесчисленных лингвистов, которые зачастую походят друг на друга, как две капли… Нет-нет, они, конечно, очень разные и индивидуальные, но в плане подхода, который к ним нужно искать — в большинстве случаев в этом нет необходимости. С Бреттом, наверное, так же, да? Прерываться на любые размышления о нем сейчас или в будущем Коул не собирается. Его единожды перетряхивает той улыбкой, которую он видит на фотографии, присланной Полом — не более. Это самое «перетряхивает» не то чтобы хорошее. Да и плохим его не назвать. Оно скорее, ну, тошнотное. При том, что улыбка и правда красивая… Это размышление оказывается предсказуемо губительным. Коул подвисает посреди собственных слов на пару секунд из-за собственной же мысли, и студенты, успевшие привыкнуть к стройности и лаконичности его речи, поднимают головы. Блять. Дернув плечом, он мысленно вышвыривает Бретта из собственной головы. О чем шла речь? Ох, ну, точно. Лингвисты. Отдельно приходится упомянуть Джульетту Лебланк, сорокалетнюю преподавательницу коренных языков Канады. Учит она хорошо, до произношения докапывается, конечно, но ее профессии подобное свойственно. Много важнее другое — она матерится на сэлише. Нелепость, но ещё в субботу, почти неделю назад, видя его упоминание в личном деле Бретта, Коул вообще не помнит, что это такое. Кажется, ему пора бы съездить в больницу на какой-нибудь осмотр. Или спать побольше? Отнюдь не посреди лекции. Ему надо говорить — и он говорит. При условии, что сэлиш фактически представляет из себя группу языков, а не какой-то один, матерный словарь Джульетты определённо достаточно широкий. И частенько пугающий для новеньких студентов, которых об этой особенности профессорки не успевает предупредить Маргарет, аспирантка и ассистентка Королевы Сэлиша. Поэтому Коул предупреждает, мельком, между делом, и даже позволяет себе небольшую шутку о том, что все, кто будет у нее учиться, могут не расстраиваться — даже если она пошлет их нахуй, они узнают об этом только года через два. Следом за Джульеттой, конечно же, идет Ли Мэй — приехавшая из Китая преподавательница лет тридцати. Отчасти Коул упоминает ее, просто потому что она классная. Веселая, чем-то похожая на карамельную конфету с шипучей начинкой. И одевается, пожалуй, так же — при всем своем опыте в фигурном катании, например, Коул лишь один или два раза встречал настолько пестрые наряды в реальной жизни. А Ли так каждый день ходит. То в синих колготах придет, то пестрый свитер наденет… Больше того — это ещё и оказывается заразным. Не для Коула, конечно, ему больше по душе более строгий, классический стиль. Но вот студентки и студенты, которые учатся у Ли, начинают одеваться так же ярко через полгода максимум. Кажется, однажды Хейзел даже шутила о том, как бы это не превратилось в эпидемию. Но вслух, прямо перед огромной аудиторией, Коул этого, естественно, не произносит. А саму Ли упоминает, потому что она участвует в организации всех или почти всех праздников, фестивалей и крупных университетских акций. Если вдруг кому это нужно — прямой путь к ней. А о том, откуда пришли все остальные или же все в принципе, может с легкостью рассказать Сара Халид. Она является одной из преподавательниц истории, но, говоря откровенно, попросту заведует кафедрой. Взрослая, давно за шестьдесят, женщина, которая собирает в своих аудиториях толпы задолго до того же Джозефа — ему, чтобы стать интересным, помогает переезд в оранжерею, ей же помощь не нужна в принципе. Единственное, с чем Коул помогает ей год назад, так это переехать в аудиторию, которая действительно соответствует размерам ее профессионализма. Та, в которой он ведет лекцию сейчас, как раз одна из таких. Будь то курс мировой истории или экономической — временами, когда Коул вспоминает о существовании Сары, ему самому действительно становится немного страшно. Это отнюдь не Марсиль и не Пол, который ее побаивается. Это уже даже не Рохан Айер, пятидесятилетний биолог, который по одному взгляду на студента может с легкостью определить два-три его заболевания или хотя бы наличие паразитов в организме. В случае Рохана, к слову, очень помогает присутствие Алекса, его верного ассистента, бесконечно влюбленного в помощь студентам и преподаваемый предмет — он спасает бедолаг-биологов от легкого ужаса, внушаемого Роханом, и его занудства. В случае с Сарой помощи ждать вообще не откуда, потому что она работает без ассистента или ассистентки. Не то чтобы учиться у нее сложно. Говоря откровенно, с момента, как Коул начинает работать с преподавателями UBC, ситуация в их отношении к ученикам становится мягче и лояльнее сама собой. Поэтому часть своих лекций уже в этом году Коул просто уделяет так называемым «Звездам ректората». Сара является одной из них. Ей приходится бежать с Ближнего Востока ещё десятилетия назад. Образование она вначале получает в Европе, после в Америке и под конец добирается до Канады. Тут, в общем-то, остается. Шутка ли, но историю Канады она тоже преподает. И в какой-то степени даже лучше преподавателей, которые являются гражданами Канады с рождения. Самое важное, что надо знать про нее — расписание ее лекций. Оно является одним из немногих, которые выкладываются публично на сайте университета. На лекцию стоит приходить хотя бы за полчаса, чтобы иметь возможность сесть не на ступеньках в проходе. Вопросы задать не получится, все болтуны будут изгнаны, а все перепуганные уйдут сами… На самом деле Сара ничуть не страшная. Она не грозная, не жесткая и частенько шутит, пока рассказывает о чем-то. Загвоздка именно в том, что она рассказывает — история может быть пугающей в том, как сильно и с какой легкостью ее переписывают. Помимо прочего и насколько Коул знает, Сара до сих пор, уже которое десятилетие подряд, остается центром поддержки для студенток-мусульманок. Это не афишируется, но многие из тех, кому это нужно, приходят к ней с вопросом о том, как расхрабриться и, наконец, снять хиджаб, хейлу и все остальные, подобные предметы одежды. С год назад у Коула даже был достаточно серьезный разговор с Хейзел: она хотела, чтобы он какими-то неведомыми путями повлиял на Сару и та перестала делать то, что она делала. Вряд ли Хейзел имела в виду нечто, вроде «перестала быть женщиной, которой является» или «перестала поддерживать замученных переживаниями молодых девушек». Ей просто не нужны были проблемы на религиозной почве, которые могли появиться в UBC в любой момент. Что ж. Прекрасно понимая ситуацию, Коул тогда кивнул и сказал — он ничем не может помочь. Какого бы мнения ни была Хейзел о его возможностях, — вдруг она и вовсе считала их безграничными, — но лезть в чужую культуру и чужой менталитет он не собирался. Не говоря уже о том, чтобы просить женщин прекратить что-то делать или начать делать что-то другое. Естественно, ни о чем из этого Коул первокурсникам не рассказывает. Говорит лишь об открытых лекциях и между делом настоятельно советует посетить хотя бы одну, так, для общего развития. На этом этапе его монолога проходит уже час, а может и больше, и потому ошибаться не приходится — минимум половина студентов и студенток, находящихся в аудитории, придут к Саре. Потому что за самим Коулом они записывают чуть ли не слово в слово. Забавно, но ещё получасом позже дверь в аудиторию открывается. На такое кощунство Коул привычно оборачивается с достаточно жестким взглядом. Только в дверном проеме не оказывается никого пристыженного или втягивающего голову в плечи. Порог неожиданно переступает Хейзел, сама миссис Фортьер, ректорка всего UBC. Первые ряды, будто по команде, садятся ровнее. Десятки взглядов бегают от Коула к Хейзел и обратно. Но ожидаемый разговор не случается. Хейзел мягко машет ему ладонью, Коул кивает ей в ответ и просто продолжает говорить, пока она поднимается по ступеням у стены к самому верхнему ряду. Кажется, рассказывать ей о случившемся с Лекси не придется. Она уже все знает сама. Мысль о небольшой ругани из-за того, что он вовремя не уведомил ее, почти что не отвлекает. При всей ее весомости, она оказывается в голове Коула отнюдь не такой влиятельной, как напоминание о существовании Бретта, например… Черт. Никакого Бретта не существует. В отличие от известного на весь UBC Томаса Фортина, верно? Самое главное — отвлечься. Ему нужно довести лекцию до конца, ему нужно перестать думать об этом парне, ему нужно просто вернуться в свою жизнь, в свою туманную, безвыходную колею — и всё. Впрочем, на Томаса и правда удается отвлечься. Естественно, он преподает химию. И при всей любви к шуткам о том, что он, кажется, перепутал колбы — даже ни единожды не взрывает ни одной аудитории. Насколько Коулу известно, он начинает преподавать сразу после выпуска из аспирантуры. Любит чистить колбы с такой же тщательность, с какой бармены делают это в качестве своей работы, а ещё обожает устраивать для всех своих выпускников вечеринки с распитием коктейлей из мензурок. Его помощница, Ву, таких увлечений не разделяет, но Хейзел ее очень и очень ценит. С момента, как Ву приезжает учиться по обмену, лет пять назад, Томас неожиданно обучается и вежливости со студентами, и чуть большей сдержанности. Свербящее в его заднице шило пятнадцатилетнего мальчишки, который счастлив, что может все взорвать, немного утихает. Лишь лучше становится, когда Ву остается и, поступив в аспирантуру, заступает на должность его помощницы. Конечно же, ходят слухи, мол, она остается ради него, потому что влюбляется в него, но правда является куда более прозаичной — ей просто нельзя возвращаться в ее родной Китай. За антиправительственный блог, который она ведет лет с двадцати, ее там ждут с крайне распростертыми объятиями. Если бы кто спросил Коула, он бы сказал, что это Томас влюблен в нее уже который год кряду. При всей невероятной привлекательности и харизматичности, Томас категорически плох в том, чтобы заводить нормальные человеческие отношения. Однако, даже при этом, студенты любят его сильно больше, чем Ву. Не то чтобы это ее проблема. Ну, то, что за любые расистские шутки она сживает их со свету, обеспечивая низкие баллы по итогам курса Томаса. Об этом Коул, естественно, умалчивает. Уделяет пару-тройку слов тому, что вежливость — залог выживаемости. Не только в работе с Ву, по жизни в принципе. После упоминает ещё десяток преподавателей, которые в этом году и в следующих будут вести курсы у собравшихся студентов. После всех перечислений, конечно же, не забывает рассказать о карте студгородка, о расположении больницы, спортзалов и катка, о старостах, к которым стоит обращаться при любых не решаемых сложностях или недоразумениях, о небольших коробках с презервативами, стоящих на всех этажах общежитий и даже на этажах домов с апартаментами и квартирами. Все возможности получить скидки в заведениях, находящихся на территории, вопросы стипендий и даже вопрос с вопиющей бедностью — для студентов, которые не могут покрыть расходы на съем жилья, в UBC тоже есть программа. Именно ее, к слову, предлагает создать Коул. На то, чтобы пропихнуть эту идею мимо совета, ему требуется два месяца. Хейзел до сих пор считает, что это случается чрезвычайно быстро, но, по мнению самого Коула, они могли бы управиться и за одно совещание. Без этих бесконечных возмущений о том, что у них нет на это денег, что они не собираются заниматься благотворительностью в своих стенах, и так далее, и тому подобное… UBC имеет не только бренд, но ещё и достаточно высокий уровень. По подсчетам Коула, программы на три сотни мест будет более чем достаточно — само по себе обучение стоит не дешево, что заочно снижает порог входа, а говорить о вступительных экзаменах не стоит тем более. И даже так ему приходится обхаживать совет на протяжении нескольких совещаний. Больше того — ему приходится тащиться на эти совещания! В итоге, к слову, он оказывается прав: трех сотен мест хватает с головой и бюджет университета от этого не разваливается. Хейзел тогда говорит, что, если бы он пожелал, он бы мог править миром. Права она или ошибается… Коул не нуждается в этом. Ни в ее характеристиках, ни в этой работе, ни в чем из этого. Ему просто хочется пить. Всегда, когда не хочется завернуться в одеяло и уснуть беспробудным сном. Под конец лекции начинается время для вопросов. Количество рук, которое оказывается поднято, привычно походит на волну цунами, что вот-вот настигнет берег. Но теперь уже, второй год подряд, Коул не теряется. Он задаёт лишь единственное правило: чтобы студенты не задавали те вопросы, которые уже были заданы; и юркая змейка чужого интереса начинает бежать по рядам… Поднятых рук становится в половину меньше, когда выясняется, что он не ищет новых знакомств и не дает свой номер телефона. Ещё четверть отпадает, когда он говорит, что не ведет никаких дисциплин и, в общем-то, не является преподавателем. Но самый любимый его вопрос и не менее любимый ответ привычно производит впечатление… Кем же он работать в UBC? Что ж. Он чистит лед на местном катке. — А все-таки, как же тебе это идет… — Хейзел, оставшаяся до конца лекции на самом верхнем ряду, встречает его легкой, деликатной улыбкой. Пускай на ближайших рядах студентов уже не остается, все торопятся, наконец, покинуть аудиторию, Коул все равно видит легкую натянутость радостной эмоции. Вряд ли Хейзел лжет ему. В конце концов, как говорит она сама, после шестидесяти врать о чем-либо уже нет никакого смысла. Но глядя на нее по мере подъема по проходу между рядами, Коул все равно чувствует, как у затылка немного стягивает. Бояться Хейзел, конечно, бессмысленно. Она женщина взрослая и, что много приятнее, деловая — какой бы ни была ее власть, она крайне редкость пользуется ею или иными формами шантажа. На мгновение Коулу, правда, все равно кажется, будто она врет, будто сейчас она выдержит паузу, скривит эти тонкие губы, так сильно похожие на принадлежащие его матери, а после начнет перечислять бесконечный список вещей, в которых он облажался… Это ощущение не больше, чем когнитивная ошибка. Подхватив со стола листок, лежащий перед ней, Хейзел протягивает его Коулу и добавляет: — Ты отлично держишься перед ними. И говоришь хорошо, совсем без запинки. Да ещё и так интересно, я даже успела заслушаться. Коул усмехается ей в ответ через силу. Ради отвлечения оборачивается за спину, в сторону трибуны, оставшейся далеко внизу, и замечает, как за последней студенческой спиной закрывается дверь. После всех часов на ногах и с почти незакрывающимся ртом пить хочется лишь больше, чем хотелось до этого. Что ж. Мысль о том, чтобы взять с собой воду и в этот раз тоже, — как и во все предыдущие, — почему-то решает не появляться в его голове всю прошедшую половину дня. Быть может, ему повезет и у Лии в рюкзаке есть что-нибудь? В данных обстоятельствах, где Хейзел приходит к нему, потому что очевидно знает про Лекси, везение является конструкцией относительной. Обернувшись к Хейзел вновь, Коул сглатывает призрак слюны, улыбается как можно более натурально и забирает у нее листок с номерами старост. Говорит почти сразу, чтобы спрятать абсолютную натянутость собственной улыбки: — Ещё пара-тройка лет практики, и я начну во время лекции набивать какой-нибудь мяч на какой-нибудь ракетке, — чего ради ему вспоминается Генри, Коул и сам не знает. Он, Генри Андерсон, преподает анатомию уже лет пять и во время лекций занимается именно этим — бесперебойно набивает привязанный к ракетке мячик. Пожалуй, для всего университета остаются тайнами две вещи: во-первых, кому была продана его душа за то, что в свои сорок пять он выглядит так возмутительно молодо и горячо, а во-вторых, какой у него рекорд в набивании этого дурацкого мяча. К собственному уважению Коул не знает ни то, ни другое. Ему хватает и того, как года три назад, на одной из вечеринок, он по случайности принимает Генри за одного из старших лаборантов и у них почти случается секс. К счастью, предусмотрительный профессор успевает спросить не является ли Коул его студентом. В списке ситуаций, когда Коул трезвел радикально быстро, эта все ещё занимает одну из лидирующих строчек. Хейзел об этом, конечно, не знает. Она прикрывает глаза, мягко смеется в ответ его шутке. За эту секунду Коул успевает приосаниться. Отступив на шаг, он присаживается на край парты того же ряда, за которым сидит Хейзел, а после быстро складывает листок, чтобы убрать его в задний карман. При условии, что ему ещё нужно будет выдержать напор Лии сегодня, а завтра его ждёт восхитительная поездка в сраный Ванкувер ради сраного часа унижения… Со старостами он будет разбираться уже в понедельник. Самое главное до этого дня не потерять лист с их номерами и, что более важно, именами. Потому что ещё большее количество суеты Коулу явно не понравится. И это ещё мягко сказано. Махнув в его сторону рукой в качестве комментария к его шутке, Хейзел, наконец, спрашивает: — Как прошло? Как ты? — в ее голосе звучит мягкость, эта заботливая и нежная мягкость, только и трех секунд не проходит, как сама Хейзел уже строго указывает на Коула пальцем и добавляет: — Если снова решишь лечь в спячку, предупреди Рэймонда, будь добр. У него и так сейчас нервные времена. В общем и целом, Хейзел сама дает ему возможность не отвечать на заданный вопрос. Как Коул себя чувствует? Туман сгущается. Что-то неведомое, что-то больное, утомленное и переполненное жаждой скребется у него внутри тем яростнее, чем больше дней нового учебного года проходит. Возможно, дело в усталости. Возможно — дело вообще в чем, блять, угодно. Если бы кто попросил его составить перечень самых худших вещей, Коул сделал бы очень длинный список. При условии, что последняя лекция прошла только что, а Рэя в поле видимости не было, первым пунктом значилась завтрашняя группа. Вот уж большая радость, признаваться толпе, у которой все понемногу получается, что у него самого получается ровным счетом нихуя. Развлечение то ещё. Ага. Закатив глаза в ответ на упоминание Рэя, Колу, конечно же, переводит разговор в его сторону. Он говорит: — Уже нажаловался? — стоило бы подумать о том, что Рэй мог сделать это еще в начале недели. В таком случае все обстоятельства явно развивались бы иным путем. Возможно, и Коулу не пришлось бы терпеть его истерику, датируемую понедельником? Нелепость. Ему в любом случае пришлось бы принять на грудь удар бестактной агрессией Рэя. Потому что он никогда бы не пошел к Хейзел. Признаться ей в том, что у него проблемы? Ха. По его мнению они с Коулом и так должны были ей по гроб жизни. И его мнение определенно было корректным, Коул, к примеру, имел точно такое же — чуть ли не в каждый раз из тех, когда ни матери, ни отца не было рядом, у них с Рэйем была Хейзел. И мягка она была настолько же, насколько строга. Не успевает Коул сказать и единого нового слова, как Хейзел уже одергивает его: — Коул, — интонация с нотами возмущения и осуждения, суровость во взгляде. По крайней мере ей хватает такта не называть его полным именем? Да. Всегда хватает. Уж она-то знает, как они с Рэймондом ненавидят отцовскую фамилию. Использовать ее, конечно, все равно приходится. Они оба точно могли бы сменить ее, эту чертову фамилию Корбинов, но в какой-то момент времени Коул пришел к жизни с наименьшим количеством привлекаемого внимания. Смена фамилии отпрысками самого Корбина, конечно, не принесла бы шумихи в СМИ, — отец точно сразу об этом позаботился бы, — но отнюдь не СМИ было пугающим. Очередная истерика матери, например. Или, много хуже, отцовское решение «провести беседу». Коулу не нужно было ни то, ни другое. Это половинчатое смирение с редкими проблесками отвращения подходило ему более чем. В то время как Рэй… Его вся эта чушь заботила вряд ли. Коул видел, как он пару раз морщился, когда его называли полным именем громко и грозно, но вместе с этим Коул был уверен — Рэй созванивается с матерью минимум два раза в неделю и пару раз в месяц видится с отцом. А Хейзел просто вздыхает. Смаргивает свое острое осуждение, вздыхает и мягко укладывает ладонь на поверхность парты по направлению к Коулу. Она говорит: — Ты должен был сказать мне о том, что случилось, в тот же день, как узнал об этом. Это отнюдь не шутки. Не говоря уже о том, что Рэймонду нужна была помощь и поддержка. Ты мог бы сам выдать ему разрешение на присутствие в палате Лекси, чтобы сегодня утром это не пришлось делать мне. Ох, вот оно что. Этот умник, наконец, нашел для себя выход? Что ж. Он мог получить все, что ему было нужно или могло быть нужно, ещё не в понедельник даже, в саму субботу. Но мысль о том, чтобы подружиться с медсестрами на этаже, куда разместили Лекси, не пришла ему в голову так же, как и мысль о том, чтобы связаться с Коулом. Да-да, Коул сам мог бы ему предложить помощь и бла-бла-бла… Он ненавидел, когда Рэй вел себя, как безголовое подобие человека. И Рэй знал об этом. В общем и целом, он совершенно точно сам был виноват во всей суете, через которую ему пришлось пройти. Спорить с Хейзел на эту тему в очередной раз Коулу не хочется. В пересохшем горле скребет необходимостью поскорее свалить отсюда куда подальше, а лучше бы сразу в кровать. И, кажется, у него начинает болеть голова. Обходным путем, чтобы только не тронуть в словах Рэя, он отвечает: — Все было под моим контролем. Самое важное, это Лекси и ее состояние, а оно — как, я думаю, ты знаешь, — остается без изменений. Она в хорошей палате, за ней следят медсестры, она даже друзей, кажется, успела завести, и… — этого оказывается недостаточно. Вообще-то, это даже совершенно не то, что нужно. Потому что Хейзел смотрит на него прямо, скептично и с прищуром женщины, которая никогда не позволит ему себя провести. Коул лишь вновь закатывает глаза. В какой раз уже? Не имеет значения. Он говорит без прикрас: — Он мне не нравится. Этот твой Рэймонд. Хейзел вздыхает. Произносит притворно мягко, будто крадучись: — Он сказал мне, что вы немного поругались… Коул дергается сам собой. Резким движением сплетает руки на груди и тут же выдает, перебивая ее: — Ха! Ни черта подобного. Он взбесился, наехал на меня не единожды, обвинил в том, что я предал его, и… И… — существующих в его лексиконе слов оказывается недостаточно чуть ли не сразу, как он начинает ругаться. У затылка со скомканной дорожкой звука быстро проматываются воспоминания и той злосчастной ночи, и понедельника, и среды. Задело ли его? Ох, черта с два он когда-либо признается Рэю в этом. Ублюдок буквально сам все слезы вырыдал у его больничной койки шестнадцать с половиной месяцев назад, он помогал ему обустраивать его склеп-каморку, он буквально заебал его всеми бесконечными соками, сраными смузи и, да простят Коула все боги, молочными коктейлями, а ещё он был в курсе обо всех беспробудных днях… Коул жил изо всех сил последние почти полтора года. И Рэй знал об этом. Не только в контексте этой работы, — этого университета или принадлежащего ему катка, — но и в контексте всего остального. Прежде чем задавать вопрос о том, задело ли Коула его сучье бешенство, стоило задать вопрос о том, имел ли он какое-то право срываться на нем. Сейчас Коул просто давится словами и тут же отворачивает голову прочь. Прищуривается, вглядываясь в доску, на которой все еще написано его имя. В следующем году нужно будет делать линии жирнее — с последнего ряда, конечно, и так видно, но могло бы быть лучше. Всегда и всё — могло бы быть лучше. Скривившись от иллюзорного голоса матери, зазвучавшего в голове, Коул договаривает: — И я даже не хочу заново вспоминать все остальное. Он повел себя, как последний козел. Не говоря уже о том, что я проверил и того парня, и вообще все, что касается этой ситуации. В этот раз Хейзел уже не вздыхает. Она цепляется за то единственное, ради чего, наверное, приходит. Она говорит: — К слову о «том парне», — и Коул просто прикрывает глаза. Пожалуй, перед лицом Хейзел ему уже не стоит прятать Бретта так яростно, но, во-первых, Хейзел считает Рэймонда лучшим человеком, чем он является, а во-вторых — очевидность ее прихода режет по гордости. Ровно как и отсутствие любого вопроса о состоянии Лекси режет по симпатии к ней. Спросил бы кто у Коула, он бы сказал, что Хейзел точно не заезжала в больницу с момента, как узнала о ситуации. Она вряд ли даже позвонила туда. Конечно-конечно, она рассчитывала узнать все у Коула — но. Прямо здесь и прямо сейчас Хейзел спрашивает: — Скажешь мне, кто это? — открыв глаза и вернув к ней взгляд, Коул лишь прищуривается. Нет, все-таки гордость страдает сильнее всего остального. Особенно потому что Хейзел пытается обвести его милой улыбкой. Она, впрочем, понимает свою ошибку почти сразу. Не проходит и минуты, как она говорит: — Помимо того, что я твоя любимейшая тетя, я все ещё остаюсь твоим начальством, Коул. Этот университет принадлежит мне, как бы уместно ты ни смотрелся на трибуне внизу, — указав взглядом вниз помещения, она вновь смотрит на Коула. Забавно. Как много времени прошло с момента, когда Коул подумал о ней, как о человеке, который не пользуется властью? То-то и оно. Сморщив нос на пару мгновений, Коул говорит притворно задумчиво: — Дай-ка подумать… Ты даешь мне власть, ты перекладываешь на меня ответственность за многие вещи, именно я улучшаю твою статистику, но как только вопрос заходит о доверии, так ты сразу же веришь Рэю, а не мне, — Хейзел отводит взгляд почти тут же. Ни попечительскому совету, ни инвесторам не стоит знать о происшествиях подобного уровня. Ровно как и обо всех иных, оставшихся в прошлом учебном году, например. Шантажировать ее — свою любимейшую тетю, ага, — таким образом Коул, естественно, не станет. Но то, что он время от времени прикрывает Хейзел, является фактом. Выдержав небольшую паузу, он добавляет ради собственного удовлетворения: — И это при условии, что в данном физическом уравнении Рэй — не больше, чем хуй с обочины. Вернув к нему взгляд, Хейзел произносит с нажимом: — Коул, — удержаться от того, чтобы показать ей язык, не получается. Коул показывает и тут же отворачивает голову. Та ладонь, которая лежала на поверхности парты, обращенная к нему, тянется назад. Сплетя пальцы, Хейзел говорит уже отнюдь не мягко: — Ты ведешь себя по-детски. Теперь это вопрос принципа, верно я понимаю? По крайней мере с ней приятно разговаривать, потому что она умная. Если это и не радует, так хотя бы не требует сражаться против нее в конфликте. Но возможность не язвить Коул упускает мимо собственных глаз. То, как сильно Хейзел печется о Рэймонде, сглаживая его идиотизм и тупую вспыльчивость, вызывает острое раздражение. Коул говорит, пожимая плечами: — Ну, это же твой университет, Хейзел, — потянув руки в стороны, он поправляет манжеты рубашки с многозначительным вниманием, а после поправляет и воротник, расстегнутый на пару верхних пуговиц. Говорит между делом, без должного интереса: — Ты можешь расспросить всех студентов, которые тут учатся, пересмотреть все записи с камер, попросить Рэя нарисовать корявый фоторобот… Естественно, он начинает раздражать Хейзел почти мгновенно. Указав на него, она забирает слово себе и говорит жестче, чем до этого: — Эта девочка может умереть, если ты… Ох, ну, да. Девочка. Точно ли эта девочка? Какая-то другая девочка? А о какой девочке, собственно, речь-то? Если он не назовёт имя, если он не будет вести себя, как должно, если он не отступит, не сдастся, не согласится с чем бы то ни было — ага. В любой другой раз. Например, никогда. Вскинув взгляд к Хейзел, Коул чуть зубами не щелкает, говорит резко и громко: — У этой девочки. Есть имя. — Хейзел так и замирает с приоткрытым ртом. Необходимость этого диалога, на самом деле, совершенно отсутствует. У нее дохрена других дел и правда в том, что ей просто не нужны проблемы. Так же, как не нужно и увольнение. Если ее мотивация в том, чтобы Рэй успокоился, так это, в общем-то, уже сделано — будучи цепным псом своей леди, он теперь ни на шаг от нее не отойдет, всю жизнь прокукует в ее палате, если потребуется. Это, конечно, не заставит его перестать искать Бретта, но интенсивность поисков значительно уменьшится. Лекси это, правда, не поможет. Ни этот их с Хейзел разговор, ни присутствие Рэя, ни найденный Бретт, ни даже найденный ублюдок, который ее отравил. Но, как и всегда, ситуация оказывается крайне показательной. Кто на что горазд? Коул смотрит на Хейзел зверем и говорит вновь, после того даже, как она поднимает руки с жесте смирения и поражения: — Ее зовут Лекси. И она не умрет. Отнюдь не ради того, чтобы доказать мою правоту, но просто потому что у нее вся жизнь впереди, ее здесь ждут и буквально вся больница молится за нее, — это правда. Коул старается звонить в больницу хотя бы раз в день. У Аманды даже новости для него заканчиваются. О ее детях, или о Грейс, или о том новеньком враче. Как дела у Лекси? Она жива. Признаков отравления больше нет. Она, в общем и целом, в порядке. Но — она в коме. А Хейзел просто отворачивается. Рэй то, Рэй это… Рэю пора — повзрослеть. Коул, конечно, понимает, что их мать с ним много лет нянчилась и души в нем не чаяла, но больше по миру таких людей нет и не будет. У Рэя ебаная ситуация, да, круто, а у Коула — ебаная жизнь. И он не собирается целовать следы его ботинок, когда Рэй только и делает, что топчется по лосиному говну. Не говоря уже о том, что на состояние Лекси это совершенно никак не повлияет. Коул говорит: — Я не сдам его тебе. Потому что ты скажешь о нем Рэю, уговоришь его не делать глупостей, а потом он пойдет и сделает глупости. Лучше бы спасибо сказали. Из всех нас тот парень — единственный, кто действительно сделал всё, чтобы спасти Лекси жизнь. И, между прочим, он отлично справился. Это правда. Ни его звонки в больницу, ни истерики Рэймонда, ни внимание Хейзел к этому вопросу — ничто из этого не сработает. Им остается только ждать. А Бретт делает самое важное. Если бы Коула спросили, он бы сказал, что это само собой вызывает чувство уважения, но в том-то и дело — Хейзел спрашивает. Прямо здесь, прямо сейчас, она вздыхает, вновь смотрит на него, а потом задаёт вопрос: — Он понравился тебе? В ее голосе вновь появляется мягкость. То, как сильно она, или Лия, или Рэй ждут его сраного «возвращения к жизни» раздражает настолько же, насколько все остальное, с этой ситуацией связанное. Коулу еле удается сдержать собственное лицо, чтобы то не скривилось в отвращении. Естественно, может существовать лишь одна сраная причина, почему он защищает этого трусливого пьянчугу, ага… Не желая грубить Хейзел ещё сильнее, Коул произносит через силу, спокойно: — Нет. Мне просто не нравится Рэй. Ответ принимается с маленькой задержкой и кивком. Вот и прелестно. Скорее всего, в ближайшее время Хейзел будет очень пристально за ним следить, но, чего бы она ни ждала, ничего не случится. Никакого Бретта не существует. Он пришел на каток по любой существующей причине — он больше на него не придет. Это называется инфоповод. Неделя или несколько, и он сменится сам собой. Волноваться об этом Коул не собирается. Или по крайней мере будет врать себе об этом до момента, пока волноваться не перестанет. Вздохнув, Хейзел косится на небольшие наручные часы, после потирает основание одной ладони большим пальцем другой и неожиданно спрашивает: — Заедешь ко мне сегодня? — Коул пожимает плечами раньше, чем вспоминает о том, что это, вообще-то, его обязанность. Усталость дает о себе знать, ослабляя его наблюдение за собственными реакциями. Да и в движениях появляется какая-то вялость. Мимолетно ему хочется вернуться куда-то в прошлое, но тот момент, где ему было бы спокойно и умиротворенно, вспомнить не получается. Расшифровав его молчание по-своему, Хейзел добавляет: — Тебя за дверью ждёт Лия. И, между прочим, вы с ней птицы одного пера. Она мне тоже отказалась говорить про того парня… — нравоучительная нота в ее голосе появляется так же быстро, как исчезает. Коул не откликается. Только взгляд к ней переводит, смотрит на нее. Что-то ведь надо ответить? Возможно, ему стоило разделить последнюю лекцию на несколько. Или даже перенести ее на будущую неделю. Помогло бы это чем-то, судить не приходится. Ему хочется просто вернуться в постель, запереться в ней, скрыться под одеялом от всего мира и остаться там на будущий век. К счастью, ругаться с ним до сорванного горла Хейзел все-таки не собирается. Тот самый парень так и останется безымянным. Коул хотел бы верить, что и сам сможет скоро забыть его имя, но так явно не получится. На сердце что-то еле ощутимо дергает от каждой новой мысли о нем. Может ли это быть преддверием инфаркта? Качнув головой в ответ каким-то собственным мыслям, Хейзел говорит: — Если есть что-то категорически срочное, можешь сказать сейчас, а после придешь в понедельник ко мне в кабинет. Чтобы тебе не ездить сегодня лишний раз… Это забота. Нет, буквально очевидно, что это забота. Ещё бы уметь как-то брать ее в руки… Коул говорит до того даже, как придумывает какой-то более корректный ответ: — Я в порядке, — и это ложь. Это такой грандиозный, немыслимый в собственных размерах пиздеж, что даже ему самому становится немного стыдно. Хейзел смотрит на него, не моргая. Она уже все знает, все видит и прятаться от нее бессмысленно. Но признаваться, что становится лишь хуже… Коул не знает, что делать с ними со всеми. С этими их грустными лицами. С этими их внимательными глазами, пытающимися понять, был ли у него срыв недавно или нет. Отталкивать их бессменной ложью о том, что у него всё чудненько и радужно, не хочется, но подпустить их и всю их заботу ближе… Что с ней делать-то, а? Эту их заботу, как ее в руки брать? Коул лишь закатывает глаза и перечисляет, будто под копирку, будто заранее подготовил эту реплику: — Я еду на группы завтра. И сегодня иду с Лией есть стейки. Я не буду спать сутки, обещаю, — и снова ложь. На самом деле он уже не хочет ни тащиться на поиски стейков, ни ехать завтра аж в Ванкувер, на эти сраные группы, ни тем более заезжать к Хейзел и рассказывать обо всем том, что надо починить, заменить и так далее, по списку. Рэймонд этот, бешеный, волнение за Лекси, общая тяжесть, нескончаемая жажда, так ещё и Бретт ко всему прочему… Лия бы все это пережила с легкостью. А Коул только и может, что на износ. Ещё и Хейзел все продолжает смотреть на него так же прямо, как и до его пояснения. Под этим взглядом становится некомфортно и даже немного страшно. Говоря откровенно, он до сих пор не понимает, как умудрился окружить себя почти исключительно женщинами, при условии, что для него вряд ли существует кто-то, кто был бы страшнее их. Неуютно поведя плечом, Коул признается, чуть ли не скрипя зубами: — Просто немного устал… Хейзел кивает. Есть вероятность, что она знает его лучше, чем он сам, или просто знает о нем что-то. Вместо того, чтобы начать наседать на него с ещё большей заботой, она неожиданно говорит: — Я слышала в Nerd появились какие-то новые молочные коктейли. С карамелью или вроде того, — миленько. К тому же Nerd находится на территории студгородка. Там частенько бывает шумно, но рядом с этой кафешкой есть небольшой сквер. Скорее всего, предполагая именно это, Хейзел добавляет: — Если вдруг захочешь, после твоей завтрашней группы можем сходить вместе. Естественно, Коул не согласится. Ему бы, для начала, ещё на завтрашние группы доехать. И побыть там. И вернуться в студгородок — трезвым. Именно на этот случай у него, конечно, будет Вайолет: из-за того, что в последние годы она взрослела преимущественно рядом с Полом, за словом в карман она полезет только в случае апокалипсиса. Если Коул решит, наконец, выпить, она для начала спросит, не охуел ли он такое вытворять, а после с нее и вовсе станется стукнуть его покрепче, вырубить и дотащить до машины. Довезет ли она его назад до студгородка без прав? Ха. Она довезет уж точно. Вслух ничего из этого Коул не говорит. Произносит другое: — Я подумаю… — к счастью, добавлять что-либо ещё не приходится. Далеко внизу открывается дверь аудитории, внутрь быстро заглядывает пучок русых волос Лии, она оглядывается, находит его взглядом и исчезает вновь. Конечно же, Коул замечает ее. Да и Хейзел тоже поворачивает голову в ее сторону. Потянувшись вперёд, Коул говорит очевидное: — Мне пора идти. Лия скоро начнет брать аудиторию штурмом… — только он становится ровно и расправляет плечи, как мысль о самом важном настигает его сама собой. Отложить это до завтра или любого ближайшего понедельника отнюдь не получится. Вернув к Хейзел взгляд, Коул говорит: — Да, к слову, в прачечной надо снова менять сушку, сразу две штуки. Вот тут уже она закатывает глаза. На долю секунды скалится, открыто сжимая зубы, а после бросает раздраженно: — Чтоб ваши кривые руки… — договаривать ей не приходится. Эта ее злость, привычная, уж слишком знакомая, почему-то оказывается немного смешной. На весь студгородок есть лишь одна прачечная, находящаяся недалеко от катка, почти в центре территории, и стирается там, естественно, чуть ли не весь UBC. В том, что стиральные машинки и сушки частенько приходят в негодность, отнюдь нет ничего удивительного. Делать их антивандальными никому не выгодно, а университет и так закупает всегда самые качественные и крепкие из существующих. Но студенты под руку с магистрами так и продолжают, что хлопать дверьми машин, что стирать в них по несколько пар обуви разом. Пожалуй, вряд ли в мире существует любое другое, более необходимое зло, чем это. Прикрыв глаза на пару мгновений, Хейзел вдыхает поглубже, беззвучно произносит ещё пару-тройку матерных слов и улыбается ему тут же, как только открывает глаза. — Спасибо, что сказал, дорогой. Коул с состраданием хмурится и фыркает. Кивнув, он мягко хлопает Хейзел по плечу, а после говорит: — Ты это переживаешь, Хейзел. Я ушел. Ему вслед она ничего не отвечает. Лишь наблюдает за тем, как он спускается к основанию аудитории, быстро стирает свое имя с доски губкой и выходит прочь. В понедельник ему, конечно, придется съездить к ней. Даже если они встретятся завтра, — а этого точно не произойдет, — Хейзел не захочет говорить о работе. Следовательно ему остается воскресенье и… Мысль обрывается сама собой. Лия вырастает прямо перед ним, будто из-под земли выпрыгивает, и тут же обнимает его, утыкаясь лбом в его щеку. Висящая на одном ее плече сумка с коньками и спортивной одеждой лениво бьет по его руке. — Надо же, я думала придется ждать тебя до победы плоскоземельщиков, — голос Лии звучит совсем рядом с его ухом, но оказывается негромким, отнюдь не кричащим. Да и объятие тоже… Коул не знает, как ей это удается. Совмещать в одном теле какую-то неимоверную, почти агрессивную напористость и вот эту легкую мягкость, необременительную, ничего не требующую — вряд ли кто-нибудь, кроме нее, смог бы так же. А может все дело в том, что они знакомы уже очень и очень давно. Коул успевает привыкнуть к ней даже больше, чем к Хейзел или к той же Вайолет. Пугающей Лия не ощущается. Да, она априори настырная, — вот уж кому точно подходит звание божественного таракана, так это ей, — но зла от нее можно не ждать. И обниматься с ней, к тому же, неимоверно приятно. — По-твоему, это случится скоро? — обняв подругу в ответ, Коул утомленно чмокает ее в волосы, мимолетно чувствует запах пота и отстраняется. Лия позволяет себе многозначительный смешок, а следом указывает на него пальцем. Какая-то острая, застарелая тоска колет Коулу сердце. Как давно они не виделись? Коул не помнит. Он смотрит на Лию, на лохматый пучок русых волос, качающийся у нее на макушке, на блеск в озорных карих глазах и мелкий, курносый нос. Ее присутствие напоминает об облегчении. И возможность съездить за стейками неожиданно ощущается менее тягостной. Но, впрочем, все это, расцветающее в его груди, оказывается перечеркнуто сразу же, как только Лия вновь открывает рот: — По-моему, нам надо крайне тщательно обсудить то светловолосое чудо, которое ты прячешь чуть ли не от всего университета, — она даже пальцем на него указывает. Этим движением будто к пространству его прикалывает, что ту же бабочку — булавкой. Скептично скривившись, Коул разворачивается в нужную им сторону и даже начинает идти. Это не срабатывает. Поспевая за ним без лишних усилий, Лия мягко тычет в его плечо пальцем и говорит многозначительно: — Хейзел у меня расспрашивала, но я ничего ей не сказала, так что теперь… Коул должен ей? Вот уж вранье. Нет этого и быть не может. Он Лию не просил молчать, верно же? Говоря откровенно, в любой другой раз он бы с радостью обсудил с ней это или что угодно ещё, но — не сейчас. Именно сейчас, именно здесь, он просто застывает на новом же торопливом шаге, оборачивается к ней и с натягом интонации перебивает: — Пожалуйста. Можно мы не будем говорить о нем? — потянувшись руками вверх, он даже складывает ладони вместе. Потому что ему не нужно это. Потому что он не хочет — ни знать, ни связываться с этим, ни обсуждать это. Бретта не существует. Вся его беззаботность — лишь сказка. А Лия неожиданно отшатывается. С приоткрытым ртом смотрит на него во все глаза, пока Коул страдальчески хмурится и добавляет с акцентами: — Ни сейчас. Ни через час, два или пять часов. Ни завтра. Ни когда бы то ни было. Я прошу тебя, Лия. Он хочет забыть его. Он не хочет думать о нем больше. Потому что он, тот самым парень, тот самый Бретт — он красивый. Он хорошенький, мило улыбается и Пол описывает его так, что у любого нормального, свободного человека не осталось бы сомнений в том, что пригласить его на свидание будет хорошей идеей. Даже если Пол приукрашивает по долгу старшего брата, ой, да насрать вообще, серьезно… Коул просто хочет забыть его. Единственные хорошие идеи, которые ему действительно могут подойти — пара часов за стейками с Лией, а после вечный сон. В его собственном лесу для белок, на которых однажды поставили крест. Все так же поражено прикрыв рот, Лия немного неловко отводит глаза в сторону, а после говорит: — Ладно… Но если он придет вновь, ты уже не отвертишься, — еще бы она отступилась так просто, ага, как же. Но Коулу оказывается достаточно и того, что есть. К тому же Лия тянется к нему, берет его за руку и мягко сжимает его пальцы в своей ладони. Извинение это или нет, Коул чувствует, как острый момент сглаживается сам собой. Никакого Бретта не существует. Коул говорит о нем в самый последний раз: — Он не придет вновь, — а после продолжает идти. И переводит тему на ту, которая более предпочтительна и предполагает хоть какое-то удовольствие: — Хейзел сказала, в Nerd завезли какие-то новые молочные коктейли… Так они и идут до самой машины. Лия держит его за руку, вместе с ним говорит о Nerd, о Лекси, а после и о Рэймонде. Пройдет неделя, а может и недели три — этот инфоповод себя истощит. Бретта не существует. Бретта больше не придет и попадаться ему на глаза не станет. Единственная причина, по которой он хотел найти его, была в его пьянках и студсовете, которому о них знать было не обязательно. Никаких других причин нет, не было и не будет. Коул собирается лгать себе об этом до момента, пока не поверит на все сто процентов. ~~~ Заснуть не получается. Временами такое бывает. Все-таки и возраст уже давно не маленький, и количество тревог привычно оставляет желать лучшего. Чего стоит одно только волнение за мальчишек? Если бы такие ее мысли услышала сестра, Мара, она бы точно с жестоким оскалом рассмеялась ей прямо в лицо. А после добавила бы что-нибудь такое острое, про кражу жизни и кражу детей в дополнение… Думать о ней совершенно не хотелось. Но теперь, видя Коула еженедельно, — если не чаще, — не думать о ней было невозможно. В нем от Мары было слишком многое. И это если не брать во внимание всю его к ней ненависть. А заснуть все же не получается. После окончания рабочего дня она возвращается домой, созванивается с Рэймондом, чтобы убедиться, что он в порядке, а после нехотя ужинает. Когда время начинает стремиться к одиннадцати с неумолимостью белого медведя, пытающегося спастись с отколовшейся льдины и вернуться на сушу, Хейзел действительно уходит в постель — она так и не засыпает. Отказ ехать к Лекси в больницу, чтобы только не ранить свое сердце слишком болезненными ассоциациями, оказывается ошибкой. Лицо Лекси, эфемерное и будто назидательное, все равно стоит у Хейзел перед глазами. Они знакомятся, пожалуй, лет семь назад. Рэймонду тогда уже двадцать три, ему остается ещё год или два до выпуска с ветеринарного факультета, и на памяти Хейзел тот случай до сих пор, пожалуй, является первым, когда он приходит к ней за помощью. Стоило бы подумать, что все начинается именно с Коула, с его дела, суда и тюрьмы, в которую его собираются посадить, но это отнюдь не так. До того дня поздней зимы — морозного, но солнечного, — они почти не общаются. Хейзел даже не имеет уверенности, что Рэймонд помнит ее или помнит об их родстве, потому что с момента, как рождается Коул, Мара почти сразу запрещает ей приходить в гости или общаться с обоими ее сыновьями. Однако, Рэймонд помнит ее. Он записывается к ней на прием через секретаря, высиживает почти час в приемной, потому что она задерживается в разговоре с кем-то, а после заходит… Это вряд ли имеет свое значение, но Хейзел до сих пор жалеет, что секретарь не предупреждает ее о том, кто идет следующим в очереди, и что задержки не получается избежать. Теперь уже, столько лет спустя, Рэймонд вряд ли даже помнит об этой мелочи. Но сама Хейзел все никак не может забыть. Ни о ней, ни о том, как он, суровый и очень напряженный, приходит, чтобы сказать: он хочет познакомить ее кое с кем, потому что ему нужен совет. И ему совершенно негде этот совет искать. Заснуть не получается. Хейзел ерзает в постели, пожалуй, почти час кряду, прежде чем с раздражением выбирается из нее и подходит к шкафу. В тонкой, шелковой пижаме оказывается неожиданно морозно. Вопреки брюкам, вопреки включенному отоплению, вопреки всей логике этого мира… Холод явно идет изнутри. А халат, висящий в шкафу, сам собой соскальзывает с вешалки, как только она касается его. Быть может, чувствует ее настроение? Плотный и при том мягкий, кажется, Хейзел покупает его тогда же, очень и очень давно, но с точностью вспомнить не выходит. Заторможенно, тяжелыми и печальными движениями вдев руки в рукава, она накидывает его на плечи. Так, как она выглядит сейчас, вряд ли должны выглядеть женщины ее положения и статуса, но на то, чтобы одеться в рабочий костюм, не находится никаких сил. А от ее квартиры до университетской больницы ехать около получаса — в любой день, кроме этой злополучной ночи. Этой пятницы. Этого дня, когда Коул скалится диким зверем, когда с рыком перебивает ее слова: — У этой девочки. Есть имя. Вот что он говорит ей. Хейзел так и не понимает, удается ей спрятать в выражении своего лица ту боль, которая режет ей по сердцу. Еще утром, когда Рэймонд только приходит с плохой вестью, отчего-то Хейзел кажется, будто Коулу не должно быть дела ни до всей этой ситуации, ни тем более до подружки Рэймонда, но она привычно ошибается. Какой бы ни была их с Рэймондом ссора и как бы груб тот ни был с Коулом, это ничего не меняет. Попытка обсудить состояние Лекси хотя бы косвенно оказывается обрублена им на корню. Потому что у нее есть имя… Как будто Хейзел не знает этого? Тот раз, когда Рэймонд приходит к ней за помощью, ее чудный, отнятый у нее племянник, повзрослевший вне ее глаз, огрубевший и ставший суровым вне ее влияния… Все дело в девушке. Тогда, семь лет назад, он приходит и рассказывает о том, что нашел себе жену. Ему двадцать три. Конечно же, он не собирается жениться так уж сразу, он хочет ухаживать за Лекси, хочет подружиться с ней и создать что-то общее до того, как начнется семейная рутина. Только вот он не уверен. Вдруг она — не та самая? Говоря откровенно, во время того разговора Хейзел раз пять мимолетно кажется, будто она вот-вот упадет в обморок. Она пугается так, как сама вовсе от себя не ожидает. Потеря Рэймонда и невозможность познакомиться с Коулом долгие годы ощущаются настолько вечными, бессменными, что к моменту, когда Рэймонд поступает в UBC, Хейзел даже не думает о том, чтобы восстановить отношения с ним. Эти самые отношения ощущаются не потерянными даже — просто приснившимися ей, никогда не существовавшими. А Рэймонд приходит сам. Потому что нашел себе жену. И что, черт побери, она должна с этим делать? Халат она запахивает и подвязывает поясом уже по пути ко входной двери. Подхватывает с тумбы на входе ключи от машины и даже почти надевает мягкие, удобные мокасины, как вспоминает про позабытый в спальне телефон. За ним приходится вернуться. Кто из медсестер сегодня на смене на этаже Лекси, она не знает. Звонить Коулу и спрашивать у него об этом, — чтобы выглядеть приближенной к своим работникам, — не имеет никакого смысла. Во-первых, она его точно разбудит, а во-вторых, кто знает, сможет ли он заснуть вновь… В ту ночь, лет семь назад, она, к слову, тоже не спит. И ближайшие две-три ночи. Ей хочется сделать все в лучшем виде, ведь для нее это событие ничуть не менее важное, чем для Рэймонда или Лекси, но по итогу Рэймонд отказывается от столика в дорогом и шикарном ресторане наотрез. Вместо этого он приглашает Хейзел в их с Лекси апартаменты. Говорит, что они приготовят ужин, будет вкусно и не будет лишнего шума. Хейзел так долго думает о том, как одеться и что принести с собой, что по итогу надевает самое неудобное платье из возможных, а приносит какой-то совершенно не съедобный, жутко вонючий сыр. Но вечер выходит хорошим. Мирная, умная и необычайно милая Лекси вызывает симпатию чуть ли не автоматически. Она оказывается вежливой и с такой легкостью командует Рэймондом, который чуть ли не в два раза ее больше, что это само собой вызывает смешливую улыбку. Хейзел не помнит, что они обсуждают за ужином, но в теле до сих пор хранится лишь тепло и спокойствие. После холодного, будто камень, Дункана и не в меру требовательной, а зачастую истеричной Мары… Ей-богу, Хейзел бы помолилась кому-нибудь, если бы знала, кому именно надо молиться — просто в благодарность за то, что Рэймонд выбирает именно Лекси. Потому что в этом-то и дело — он выбирает ее. Думает, что ему нужен совет, но тем вечером сам же глаз от нее оторвать не может. А Хейзел видит это. Видит и действительно позволяет себе допустить мысль о том, что ее племянники справятся… И недели не проходит, как ей звонят из участка. Коул дает ее номер после того, как Мара отказывается приезжать за ним, а Рэймонд приезжает и пытается набить морды половине участка, чтобы его закрыли вместо Коула. По итогу приходится ехать ей. Но каким бы страшным ни был тот период, много страшнее него оказывается Рэймонд, который через несколько дней, после очередного суда, говорит ей между делом — возможно, ему стоит расстаться с Лекси. Коул об этом не знает. Он знакомится с Лекси много позже, а Рэймонд скорее всего до сих пор не рассказывает ему… Коулу нужен кто-то, кто позаботится о нем, вот как Рэймонд говорит тогда. Потому что Коул, кажется, начал пить, потому что все их разговоры сводятся к ругани, потому что Рэймонд теряет его и он просто не имеет права обменять его жизнь на Лекси и собственное счастье. Почему Хейзел тогда удерживается от того, чтобы не затормозить посреди скоростной трассы… Они вместе едут назад в студгородок, когда Рэймонд говорит это. Хейзел собирается подвезти его, вернуться в свой кабинет и ещё раз созвониться с их адвокатом, потому что Коулу светит чертова куча лет за преднамеренное убийство с предварительным преследованием и запугиванием. И Рэймонд говорит это… Она просто запрещает ему. Знает, что не имеет такой власти, знает, что Рэймонд, скорее всего, не послушает ее, но иных слов не находится. Хейзел запрещает ему расставаться с Лекси. А после добавляет — если он хочет создать с ней семью, он не может позволить себе прятать от нее эту тяжесть. Или отказываться от нее, чтобы с тяжестью разобраться. Либо Лекси поддержит его. Либо он действительно ошибся с выбором. Так ведь звучит голос здравого смысла, верно? Возможно, она совершает ошибку. Возможно — вся проблема в Коуле, но ни она, ни Рэймонд никогда не посмеют произнести этого вслух. Пусть даже Рэймонд собирается расстаться с Лекси, чтобы заботиться о Коуле, когда тот оказывается под угрозой тюремного заключения, и пусть даже почти полтора года назад, из-за волнения о нем и о Рэймонде, у Лекси случается выкидыш... Ни о той ситуации, ни о другой Коул не знает. И речи о том, чтобы рассказать ему, не идет вовсе. Университетская парковка оказывается почти пустой. Хейзел доезжает за пятнадцать минут, успевает надышаться прохладным, ночным ветром, несущим с собой октябрь, застывший на пороге, и набивающимся в открытое окно ее машины. Этот ветер, правда, ничуть не помогает. Засевшая на сердце тревога и о Лекси, и о Рэймонде, и о Коуле, кажется, норовит вскоре разорвать его на части. Но Рэймонд, конечно же, справится. Больше всего волноваться точно стоит о Лекси. Только Хейзел почему-то волнуется именно о Коуле. Сегодня, стоя прямо перед ней и говоря о том, что он не будет спать сутки напролет, он выглядит идеально. Отглаженная черная рубашка, вычищенные кроссовки, даже эти чертовы джинсы, которые она просила сменить на костюмные брюки… Коул выглядит слишком хорошо для того, чьи глаза пусты и на жизнь, и на ее искры. Поговорить с ним об этом, естественно, не получится. Надежда на группы поддержки тоже сомнительна. Какова вероятность, что ему просто нужен отдых и что через несколько дней Хейзел не позвонят из морга и не назовут его имя? Они не знают этого. Ни она, ни Рэймонд. Ни даже Лекси — как бы мало сам Коул ни был знаком с ней, она знала о нем всё или почти всё. Она волновалась о нем, скорее всего, не меньше, чем они с Рэймондом. Но Коул родился тем, кто взял от Мары слишком многое. Или же вырос таким? Это вряд ли имело значение. Хейзел никогда не собиралась произносить этого вслух, но она была глубинно убеждена в том, что Коул останется один до конца своей жизни. Конечно, это было прискорбно. Но в этом как будто было свое благо: никому больше Коул жизнь не испортит и никого больше не убьет. Уже припарковавшись почти перед самыми дверьми больницы, Хейзел тяжко вздыхает. Снимает с волос заколку и, прочесав их пальцами, закрепляет ее вновь. Выглядит она, скоре всего, так себе. Но находиться в больнице в подобном виде отнюдь не привыкать — ни ей, ни медсестрам. Почти полтора года назад, когда Коул оказался здесь, она провела с ним чуть ли не трое суток. До момента, пока Лекси не заставила ее уйти и вернуться к работе, чтобы в своем горе Хейзел просто не потеряла все, что имеет. Теперь же здесь была сама Лекси… Думать о том, что они оба, и Коул, и Рэймонд, молчали о случившемся целую неделю, было совершенно невыносимо. Каждая мысль об этом злила так сильно, почти неистово, что думать по сути не имело никакого смысла — той Мары, на которую Хейзел была зла на самом деле, рядом не было. И высказать ей пару-тройку матерных слов за обращение с детьми, а ещё за тот запрет, запрет для Хейзел на общение с ними… Что ж. Высказывать было некому. Все, что оставалось, это собирать те крохи отношений с ее любимыми племянниками, которые у нее были. Вынудив себя выйти из машины лишь при виде медсестры, спешащей к ней от входных дверей, Хейзел убирает телефон в карман халата и промозгло оглядывается по сторонам. Даже в присутствии плотной, халатной ткани, тонкая, шелковая пижама оказывается очень большой ошибкой. Но, впрочем, задерживаться на улице не приходится. Медсестрой, которая выбегает на улицу, заметив ее машину в окно одного из этажей, оказывается Аманда. Первым делом она, конечно, думает, что что-то случилось, но, мягко приобняв ее за плечо, Хейзел лишь головой качает. У нее не получается заснуть в своей постели. Потому что сердце тянется туда, где на больничной койке так и продолжает спать Лекси. На этаж они поднимаются вместе. Лифт едет будто издевательски медленно, пока Аманда пытается уговорить Хейзел прикатить в палату вторую каталку, для нее. Спать в кресле в ее возрасте уж очень чревато, вот как она говорит. К тому же, одно кресло в палате Лекси уже занято. Спрашивать о том, кто ночует с ней, бессмысленно. Так же, как и спрашивать почему же он отказывается от достаточно удобной каталки. Сама Хейзел по итогу соглашается. Она ожидает, что им с Амандой придется будить чуть ли не половину этажа, пока они будут катить постель до палаты Лекси, но та уже стоит у входа. Аманда говорит, что это на случай, если Рэймонд передумает. Но вот в чем загвоздка — Рэймонд так и не передумывает. Временами, от того, насколько прост его мир, Хейзел чувствует то ли сострадание к нему, то ли зависть. Рэймонд выбирает одну профессию на всю жизнь, выбирает одну девушку, чтобы жениться на ней, выбирает что угодно ещё… Все те сложности, которые выходят к нему следом за каждым новым выбором, не воспринимаются им, как то, из-за чего он должен отвернуться от своего выбора. Лишь единожды, лет семь назад, когда Коул почти оказывается в тюрьме — Рэймонду кажется тогда, что он не справится одновременно с ролями хорошего старшего брата и хорошего партнера для Лекси. Но он справляется и с ними, и с учебой, которая идет параллельно. Временами Хейзел действительно кажется, что он может справиться со всем. Вряд ли это является правдой. Ровно как и то, что Коул на всю жизнь останется один. Им с Амандой удается почти бесшумно закатить каталку в палату Лекси и даже получается так же тихо поставить ее рядом с койкой, но как только дверь за Амандой закрывается, Рэймонд тут же поднимает голову. Сидящий в кресле, с головой, лежащей рядом с рукой Лекси на ее постели, он подслеповато моргает, несколько мгновений вглядывается в сумрак палаты, и только после узнает Хейзел. Поздороваться с ним она не успевает. Лицо Рэймонда меняется, белеет в одночасье, когда он замечает вторую койку, и звучит еле слышный шепот: — Коул… С Коулом что-то случилось? Хейзел, стоящая рядом со своей койкой, столбенеет. Она приоткрывает рот, теряет несколько секунд от неожиданности, но все-таки отрицательно качает головой. У Рэймонда в голосе звучит беспомощный, ещё даже не проснувшийся до конца страх, и отступив в сторону Хейзел спешит подойти к нему. Она не знает, как ей удается сбросить свой ступор прочь. Но пока обходит обе койки, говорит: — С ним все в порядке. Он провел хороший вечер с Лией и сейчас крепко спит у себя, в общежитии, — весь ее путь Рэймонд прослеживает собственным взглядом. Он вслушивается, вглядывается в нее так внимательно, будто она и правда стала бы врать ему. А, впрочем, быть может все дело в его собственных страхах… Не собираясь обсуждать это среди ночи, Хейзел достигает кресла, на краешке которого сидит Рэймонд, и тут же подхватывает съехавший с него плед. Тот оказывается утяжеленным, но мягким. Лишь когда Хейзел вновь накрывает им плечи Рэймонда, тот кивает пару раз, все так же сонно, и, наконец, возвращает голову назад, на край постели Лекси. Подсунув под щеку одну ладонь, он обнимает другой руку Лекси и бормочет еле слышно: — Хороший вечер… Это хорошо… Тяжело вздохнув, Хейзел лишь гладит его по голове в ответ. Этой ночью заснуть у нее не получается. Подобные ночи бывают отнюдь не так часто. Не смотря на возраст, она любит хорошо долго поспать. Но этой ночью — путь до больницы занимает в два раза меньше времени. Весь день до этого она старается не думать о том, что ей стоило бы съездить сюда, потому что каждая новая мысль возвращает ее на почти полтора года назад. И Коул, бледный, будто совсем мертвый, лежит на точно такой же койке… Что ж. По итогу она все равно оказывается здесь. Постояв рядом с Рэймондом какое-то время, она прощальным движением гладит его по голове и уходит к той койке, которую привозит вместе с Амандой. Усаживается на край, оставляет обувь на полу. Уже забравшись на койку, Хейзел поворачивается лицом к Лекси, укрывает босые ступни краем простыни и, взяв девичью ладонь в свою, наконец, засыпает. Сон накрывает ее собой так резко, порывисто, будто является спасением. Но на самом деле просто врет.