Химия чистого вещества

Всё началось с дурацкой фразы. Случайной, брошенной вскользь, когда они лежали в её лаборатории на узкой кушетке, которую Айлин держала для «экстренного отдыха» (для тех редких часов, когда сон побеждал одержимость наукой). За окном моросил токсичный дождь, барабаня по стеклу, и это был единственный звук, кроме их дыхания. — Знаешь, — сказала она, лениво водя пальцем по татуировкам на его груди, — иногда мне кажется, что ты слишком... мягкий со мной. Он приподнял бровь, даже не открывая глаз. — Мягкий? Я? Который вчера едва не придушил информатора, посмевшего тебя обсчитать? — Это работа. — Она зевнула. — А в постели ты... предсказуемый. Страстный, да. Напористый. Но предсказуемый. Он открыл глаза и посмотрел на неё. В её разноцветных глазах плясали знакомые бесноватые искорки. — И чего ты хочешь? Чтобы я тебя связал и отшлёпал? Она усмехнулась. — А слабо? Он молчал долго. Так долго, что она уже решила, что тема закрыта. Потом он сел, нависая над ней, и его жёлтые глаза стали серьёзными. — Айлин. Ты понимаешь, о чём просишь? — О новом опыте. Об эксперименте. — Она пожала плечами, но в её голосе появилась непривычная осторожность. — Мы оба любим риск. Почему бы не попробовать... — Это не про риск. — Он перебил её резче, чем хотел. — Это про доверие. Полное. Абсолютное. Ты позволишь мне делать с тобой что угодно, зная, что я остановлюсь ровно там, где ты скажешь. Что я не переступлю черту. Ты правда готова отдать мне такой контроль? Она смотрела на него снизу вверх, и впервые в её глазах не было насмешки. — А ты готов его взять? Зная, что я могу в любой момент сказать «хватит», и ты обязан будешь остановиться, даже если сам будешь на пределе? Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Я лидер уборщиков. Я каждый день принимаю решения, от которых зависят жизни. Если я не умею останавливаться вовремя, нам всем конец. — Тогда, — она медленно улыбнулась, — может, и правда стоит провести этот эксперимент? --- Дождь всё ещё моросил, когда они поднялись в спальню. Не в её комнату, заваленную книгами и склянками, и не в его — спартанскую, холодную. В комнату для гостей, которую никто никогда не занимал. Пустую, нейтральную территорию. — Раздевайся, — сказал он, и это был не вопрос. Она подчинилась. Медленно, глядя ему в глаза, стянула через голову футболку, расстегнула джинсы, шагнула из них. Осталась в тонком кружеве — тёмно-вишнёвом, на контрасте с её бледной кожей. Он не шевелился. Просто смотрел. — Дальше. Она сняла бельё. Встала перед ним, не прячась, не прикрываясь. Её тело было идеальным в своей функциональности — худым, но не костлявым, с чёткими линиями мышц под бледной кожей, с татуировками-формулами на спине и этим вечным холодом, от которого она всегда немного дрожала. Он подошёл ближе. Его пальцы коснулись её подбородка, заставив поднять лицо. — Слова, Айлин. Мне нужно слово, которое остановит всё. Не «нет». «Нет» может быть частью игры. Настоящее слово. То, которое ты не скажешь случайно. Она задумалась на секунду, потом усмехнулась. — «Август». Он моргнул. — Серьёзно? — Абсолютно. Я скорее сдохну, чем произнесу это имя в постели добровольно. Он фыркнул, но кивнул, запоминая. — Хорошо. Повернись. Она повернулась спиной, и он увидел во всей красе её татуировки — сложные, замысловатые формулы, вплетённые в линии позвоночника. — Красиво, — сказал он тихо, проводя пальцем по одной из них. — Я каждый раз думаю об этом. Что ты навсегда вписала в себя эту науку. Этот хаос. — Это не хаос. Это порядок, — возразила она, но в её голосе не было спора. — Самый строгий порядок, какой я знаю. — Тогда сегодня будет хаос. — Он достал из кармана то, что приготовил заранее — моток мягкой, но прочной верёвки, специальный, медицинский, который она сама же когда-то синтезировала. — Руки за спину. Она подчинилась, завела руки назад, и он начал связывать. Медленно, аккуратно, каждый узел проверяя на натяжение. Не слишком туго, чтобы не нарушить кровообращение. Достаточно, чтобы она чувствовала себя... зафиксированной. — Как ты? — спросил он, закончив. — Холодно, — честно ответила она. — Но это нормально. Я всегда мёрзну. Он усмехнулся и подвёл её к кровати. — Ложись. На живот. Она легла, уткнувшись щекой в подушку. Её белые волосы рассыпались вокруг. Он сел рядом, его ладонь легла ей на поясницу. — Ты можешь сказать «Август» в любой момент. И всё закончится. — Я помню, — её голос был приглушён подушкой. — Хватит уже инструктажа, лидер. Приступай к действиям. Шлепок был неожиданным. Не сильным, скорее дразнящим, но от неожиданности она дёрнулась и выдохнула. — Грубиянка, — прокомментировал он спокойно. — И где твои манеры? — Сгорели в автоклаве, — огрызнулась она. Ещё один шлепок, чуть сильнее. По ягодице, оставляя приятное тепло. — Не огрызаться. — А то что? — выдохнула она, и в её голосе появился тот самый азарт, который он так любил — огонёк исследователя, нашедшего новый, неизведанный реагент. Вместо ответа он провёл рукой по её спине, от шеи до поясницы, едва касаясь, дразняще медленно. Она выдохнула, расслабляясь под его ладонью, и в этот момент последовал следующий шлепок. Чёткий, звонкий, оставивший после себя жар. Она закусила губу, чтобы не застонать. Он видел это, чувствовал каждой клеткой — её напряжение, её борьбу с собой, её желание сдаться и её упрямство не сдаваться. Ритм установился. Шлепок — пауза, во время которой его ладонь гладила разгорячённую кожу. Шлепок — шёпот на ухо: «Терпи, умница». Шлепок — её сдавленный выдох. Её ягодицы горели алым, контрастируя с бледностью остального тела. — Энджин... — выдохнула она, и в её голосе не было просьбы остановиться. — Что, Айлин? — его голос был ровным, спокойным, как будто он не прижимал её к кровати и не оставлял на её теле свои следы. — Хочешь попросить пощады? — Иди к чёрту, — прошипела она, но в этом шипении слышалась улыбка. Он усмехнулся и перевернул её на спину, не развязывая рук. Она оказалась под ним — связанная, раскрасневшаяся, с расширенными зрачками, в которых горел голод. — Нравится? — спросил он, нависая. — Эксперимент... удаётся, — выдохнула она, дёргая связанными руками. — Но я бы предпочла, чтобы ты... Он не дал ей договорить. Его рот накрыл её сосок, одновременно жадно и нежно. Она выгнулась, насколько позволяли путы, застонав в голос. Он уделил внимание каждой груди, доводя её до исступления, а потом спустился ниже, целуя живот, бёдра, внутреннюю сторону бёдер, специально обходя самое главное. — Энджин! — это уже был не стон, а рычание. — Если ты сейчас не... — Что «не»? — он поднял голову, глядя на неё с невинным выражением, которое ей хотелось стереть с его лица ударом. — Не делаю то, что ты хочешь? Не даю тебе то, что тебе нужно? А что тебе нужно, Айлин? Скажи. — Ты... — она задохнулась от ярости и желания. — Ты знаешь что. — Не знаю. Скажи. Честно. Она закрыла глаза, перебарывая гордость. Потом открыла и посмотрела на него в упор. — Хочу тебя. Внутри. Сейчас. Пожалуйста. Последнее слово далось ей с трудом, вырвалось, как признание в преступлении. Он улыбнулся — той самой, редкой, тёплой улыбкой, которую никто никогда не видел, кроме неё. — Умница. Он вошёл в неё одним движением — глубоко, заполняя до краёв. Она закричала, выгибаясь, вцепившись связанными руками в простыни. Он двигался медленно, мучительно медленно, сводя её с ума каждым толчком. — Смотри на меня, — приказал он, и она послушалась, встречая его взгляд. — Ты моя. Вся. Целиком. Со всей твоей яростью и гениальностью и этим вечным холодом. Моя. — Твоя, — выдохнула она в ответ, и это прозвучало как клятва. — Вся твоя. Он ускорился, и мир вокруг них перестал существовать. Остались только они двое — сплетённые, связанные не верёвками, а чем-то гораздо более прочным. Оргазм накрыл её волной, вырвав гортанный крик, и он последовал за ней, чувствуя, как она сжимается вокруг него в спазмах удовольствия. Он рухнул рядом, тяжело дыша. Через минуту, придя в себя, развязал её руки. Она тут же обхватила его, прижимаясь всем телом, дрожа — то ли от холода, то ли от переизбытка чувств. — Жива? — спросил он, целуя её в макушку. — Кажется, да, — её голос был хриплым, счастливым. — Эксперимент признан... успешным. Требует повторения. Он усмехнулся. — Научный подход. — А ты как хотел? — она подняла голову, глядя на него своими разноцветными глазами, в которых больше не было ни насмешки, ни защиты. Была только абсолютная, безоговорочная нежность. — Я алхимик. Я всё проверяю... многократными опытами. — Значит, — он притянул её ближе, укрывая одеялом, — у нас впереди много экспериментов. — Много, — согласилась она, засыпая у него на груди. — Очень много. За окном всё так же моросил токсичный дождь. Где-то внизу Август орал на пчёл, которые опять прорвались в ванную. А в комнате для гостей двое сумасшедших учёных праздновали успешное завершение очередного опыта. Самого рискованного. Самого честного. Самого... их.