Химия чистого вещества

Лаборатория Айлин никогда не была тихим местом. Здесь постоянно что-то шипело, булькало, щёлкало или издавало звуки, которые нормальные люди предпочитали бы не слышать. Но сегодня к привычному гулу реактивов добавилось кое-что ещё — низкий, вибрирующий гул напряжения, которое не имело никакого отношения к науке. Энджин сидел на её рабочем столе, прямо среди разложенных схем и пробирок, и наблюдал, как она колдует над очередным составом. Наблюдал уже полчаса. Молча. Пристально. С тем самым выражением лица, которое обычно предшествовало либо очень опасной операции, либо очень опасному разговору. Айлин делала вид, что не замечает. Но её руки двигались чуть быстрее обычного, и она дважды чуть не перелила реактив мимо колбы. Она знала этот взгляд. Знала, что за ним последует. И, чёрт возьми, ждала этого. — Знаешь, — наконец подал он голос, низко и лениво, как большой кот, — я тут смотрю на тебя и думаю. — Опасно думать, когда смотришь на меня, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Мозг может не выдержать концентрации. Он усмехнулся, но не купился на провокацию. — Думаю о том, как ты будешь выглядеть, когда я тебя отсюда вытащу. Прямо сейчас. Положишь свою алхимию и пойдёшь со мной. — У меня важный этап синтеза, — она ткнула пинцетом в сторону бурлящей колбы. — Если я сейчас уйду, всё пойдёт насмарку. — А если я не дам тебе выбора? Она всё-таки обернулась, уперев руки в бока. В её разноцветных глазах горел вызов. — Энджин, я, конечно, ценю твою настойчивость, но у меня тут не игрушки. Это серьёзная работа. — Я знаю, — он встал, подошёл к ней почти вплотную. Его голос упал до шёпота, густого, как сироп. — Я знаю, какая ты серьёзная. Какая сосредоточенная. Как кусаешь губы, когда пишешь формулы. Как хмуришься, когда что-то идёт не так. Я смотрю на тебя и представляю, как это сосредоточенное лицо искажается от удовольствия. Как ты забываешь про все свои колбы и пробирки, потому что можешь думать только об одном — обо мне внутри тебя. У неё перехватило дыхание. Вот так, прямо. Без подготовки. Он умел это делать — говорить вещи, от которых земля уходила из-под ног, таким спокойным, будничным тоном, будто обсуждал погоду. — Синтез, — выдохнула она, но это прозвучало жалко даже для неё самой. — Синтез подождёт. — Его рука легла ей на талию, пальцы скользнули под край футболки, коснулись разгорячённой кожи. — А я — нет. Я не могу ждать, когда ты вспомнишь, что у тебя есть не только работа. Что у тебя есть я. Что ты нужна мне. Прямо. Сейчас. Она сглотнула, чувствуя, как внутри разливается жар. Чёртов голос. Чёртовы интонации. Чёртов он со своим умением находить слова, от которых плавился даже её ледяной самоконтроль. — Ты нечестно играешь, — прошептала она. — Я вообще не играю, — ответил он, наклоняясь к её уху. — Я говорю правду. Ты знаешь, что я чувствую, когда смотрю на тебя? Знаешь, о чём думаю, когда ты стоишь ко мне спиной, склонившись над своим столом, и твои волосы падают вперёд, открывая шею? Она молчала, боясь, что голос её выдаст. — Я думаю о том, как проведу языком по этой шее. Как прикушу там, где бьётся пульс. Как заставлю тебя забыть, как тебя зовут. Как ты будешь стонать моё имя, царапать мне спину и умолять не останавливаться. — Энджин... — её голос сел до хрипоты. — Что, Айлин? — он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Его жёлтые глаза горели. — Скажи мне, что ты не хочешь того же. Скажи, что эти полчаса, пока ты делала вид, что работаешь, ты не думала о том, что будет, когда я войду в эту дверь. Скажи, что не ждала этого. Она открыла рот, чтобы возразить, и поняла, что не может. Потому что он был прав. Как всегда прав, чёрт бы его побрал. — Я ненавижу, когда ты прав, — выдохнула она. — Я знаю. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла и столько хищного торжества одновременно, что у неё подкосились колени. — Поэтому я и говорю это вслух. Чтобы ты злилась. Чтобы ты заводилась. Чтобы ты хотела меня так же сильно, как я тебя. Она не выдержала. Рванула его за воротник, притягивая к себе, впиваясь в его губы поцелуем, в котором было больше ярости, чем нежности. Он ответил тем же, подхватывая её на руки и усаживая обратно на стол, прямо в опасной близости от работающей горелки. — Горелка, — выдохнула она в его рот. — К чёрту горелку. Он отодвинул её от опасной зоны одним движением, не разрывая поцелуя. Его руки уже были везде — на её спине, на её бёдрах, под её одеждой. Она отвечала тем же, сдирая с него куртку, рубашку, путаясь в пряжке ремня. — Ты даже не представляешь, — выдохнул он, отрываясь от её губ, чтобы проложить дорожку поцелуев вниз по шее, — как я хочу тебя каждый раз, когда ты входишь в комнату в этом своём дурацком плаще с карманами, полными неизвестно чего. — Это не дурацкий плащ, это... о-о-о... Он нашёл особенно чувствительное место у неё на шее, и её возражения превратились в стон. — Это дурацкий плащ, — повторил он с улыбкой в голосе. — И он сводит меня с ума. Потому что я знаю, что под ним. Знаю, какая ты. Помню, как ты пахнешь, как ты дрожишь, как ты стонешь. И когда я вижу тебя в этом плаще, я не могу думать ни о чём, кроме того, как сниму его с тебя. Медленно. Зубами. — Ты... — она попыталась собраться с мыслями, но это было невозможно, когда его руки делали с ней такое. — Ты невыносим. — А ты меня таким сделала. — Он поднял голову, глядя ей в глаза. — Ты. Твои прикосновения. Твой смех. Твоя дурацкая привычка забывать поесть. Твои глаза, которые смотрят на меня так, будто я единственный человек в этом мире, который тебя понимает. Ты сделала меня зависимым. От тебя. От твоего голоса. От твоего тела. От всего. Она смотрела на него, и в её груди что-то сжималось и расправлялось одновременно. Этот мужчина, который умел быть холодным и расчётливым лидером, сейчас стоял перед ней абсолютно обнажённый — не телом, душой. — Я люблю тебя, — сказала она просто. Без усмешки, без защиты, без сарказма. Просто констатация факта. Он замер на секунду, а потом его лицо осветилось той самой, редкой, искренней улыбкой, которую никто никогда не видел, кроме неё. — Я знаю. — Он поцеловал её в уголок губ. — И это самое лучшее, что со мной случалось. Самое страшное. Самое прекрасное. — Страшное? — Страшное, — подтвердил он. — Потому что теперь у меня есть что терять. Ты. И я готов на всё, чтобы этого не случилось. На всё, слышишь? — Слышу, — прошептала она. — И чувствую. Она действительно чувствовала. Каждое его слово отзывалось в ней вибрацией где-то глубоко внутри, заставляя желать его ещё сильнее. Его голос был самым мощным афродизиаком из всех, что она знала. А она, чёрт возьми, знала их много. — Тогда иди ко мне, — сказал он, и это прозвучало как приказ и как мольба одновременно. Она пошла. Растворилась в нём, в его руках, в его словах, которые он продолжал шептать ей на ухо, пока они двигались в едином ритме на этом узком столе среди пробирок и реактивов. — Ты такая красивая, когда теряешь контроль, — выдохнул он, входя в неё глубоко и медленно. — Такая живая. Такая моя. — Твоя, — выдохнула она в ответ, выгибаясь навстречу. — Вся твоя. — Знаешь, о чём я думаю, когда ты так стонешь? — его голос стал хриплым, сбивчивым. — О том, что этот звук я хочу слышать каждый день. Каждую ночь. Хочу, чтобы ты просыпалась и засыпала с моим именем на губах. Хочу, чтобы никто никогда не услышал, как ты стонешь, кроме меня. — Никто... и не услышит, — она с трудом выговаривала слова, потому что каждый толчок выбивал из неё остатки связной речи. — Только ты. Всегда только ты. — Я знаю. — Он ускорился, и её стоны стали громче, отчаяннее. — Я знаю, что ты моя. И я хочу, чтобы ты это чувствовала. Каждую секунду. Каждым нервом. Каждой клеткой. Она уже не могла отвечать. Только стонать, царапать его спину и двигаться в такт, приближаясь к краю. Он чувствовал это, чувствовал, как она сжимается вокруг него, и подстёгивал её словами, которые лились горячим шёпотом прямо в её сознание. — Давай, родная. Кончи для меня. Покажи мне, как сильно ты меня хочешь. Я хочу это видеть. Хочу это чувствовать. Всю тебя. И она кончила. С громким, сорванным криком, выгнувшись дугой, вцепившись в него так, будто он был единственным якорем в этом мире. Он последовал за ней через несколько ударов сердца, с рычанием уткнувшись ей в шею, изливаясь в неё глубоко и сильно. Они замерли, сплетённые, мокрые от пота, тяжело дыша. Тишину нарушало только бульканье забытой колбы на соседнем столе. — Синтез, — прошептала она наконец. — Я его убила. — Я тебе новый синтезирую, — пообещал он, не думая отстраняться. — Из чего скажешь. — Из своего эго, например, — фыркнула она, но в её голосе не было злости. Только сытое, расслабленное довольство. — Он у меня большой, — согласился он. — На много хватит. — Самодовольный... — Твоими стараниями. Она засмеялась, и этот смех, тихий, счастливый, был лучшей музыкой для его ушей. Он поцеловал её в макушку и прижал к себе крепче. — Энджин, — позвала она тихо. — М? — Я тебя люблю. И я готова на всё. Чтобы ты был в безопасности. Чтобы ты был счастлив. Чтобы ты был моим. Он молчал долго, просто гладя её по спине. Потом ответил, и в его голосе была такая глубина, что у неё перехватило дыхание: — Я уже твой. С первой минуты, как увидел тебя. Просто ты об этом ещё не знала. Я тоже люблю тебя. — Знала, — прошептала она. — Просто боялась себе признаться. — А теперь? — А теперь не боюсь. Теперь я просто... счастлива. Он улыбнулся в её волосы. — Это хорошо. Потому что я планирую делать тебя счастливой каждый день. Оставшуюся жизнь. — Долгая жизнь, — предупредила она. — С тобой — да. — Он поцеловал её в висок. — И это прекрасно. Где-то вдалеке завыла сирена мусорного шторма. Где-то в доме Август орал на пчёл, которые опять сбежали. А здесь, в лаборатории, среди пробирок и реактивов, двое сумасшедших учёных лежали в обнимку и не думали ни о чём, кроме друг друга. Потому что иногда слова — это всё, что нужно. А иногда слова — это только начало.