Любовь по вызову

Хенджин проснулся от непривычного чувства, разлившегося по телу еще до того, как глаза открылись. Кажется, он действительно выспался, позволив организму восстановиться за эти драгоценные часы без пробуждения посреди ночи, липких объятий кошмаров и метаний в попытках найти удобное положение. Брюнет лежал в постели неподвижно, глядя в потолок, и позволил себе роскошь никуда не спешить. Мышцы расслабились, веки больше не слипались, требуя еще пять минут, дыхание стало ровным и глубоким, не сбиваясь внутренней тревогой, которая заставляла перебирать в голове список неотложных дел и прокручивать разговоры с клиентами. Он не вспоминал, не забыл ли что-то важное, не пропустил ли дедлайн, не обидел ли кого-то неосторожным словом. Сегодня внутри царила удивительная тишина: никакого внутреннего монолога, только спокойное существование в моменте. Где-то на периферии теплилась мысль, что так бывает только в выходные, когда можно позволить себе не думать о времени, не отсчитывая минуты до выхода из дома. Сегодня именно такой день, принадлежащий только ему и тем планам, которые они с Минхо обсуждали вчера. Хенджин прокрутил в памяти каждый взгляд, брошенный на экран планшета, где перед ними разворачивались картинки сеульских достопримечательностей. Они сидели на диване, тесно придвинувшись друг к другу, потому что планшет маленький, а рассматривать хотелось вместе. Они листали варианты, перебирая парки, музеи, смотровые площадки, старинные улочки, и Хенджин уже начал думать, что ничто не зацепит внимание демона, когда тот вдруг остановил палец на картинке, выхваченной из бесконечной ленты фотографий. Взгляд остановился на туристах, застывших в нарядных ханбоках перед камерами. Хенджин вспомнил свой удивленный вопрос: «Хочешь туда?» И ответ Минхо: «Хочу увидеть, как люди примеряют прошлое». Они выбрали дворец Кенбоккун. Отбросив одеяло, Хенджин сел на кровати, свесив ноги на пол, нашарил ступнями тапочки и поднялся, чувствуя, как суставы отозвались легким хрустом после долгого лежания в одной позе. Он сладко потянулся, запрокинув голову и вытянув руки вверх. В спальне царил мягкий полумрак, но сквозь щель между приоткрытой дверью и стеной пробивался тонкий лучик, рисующий на полу золотую полоску, пересекающую комнату по диагонали и упирающуюся в противоположную стену. Выйдя в коридор, брюнет услышал шорох ткани и мягкий звон металла, заставивший недоуменно моргнуть. Шагнув в коридор, он замер, потому что картина, открывшаяся взгляду, потребовала времени на осмысление и перезагрузку мозга, заставив сердце пропустить удар, а потом забиться быстрее, выбрасывая в кровь адреналин, хотя никакой опасности не наблюдалось. Минхо стоял у окна, спиной к нему, рассматривая утренний город. На нем красовалась черная короткая шуба до пояса с пушистым густым мехом. Она сидела идеально, облегая плечи и подчеркивая ширину спины, контрастируя с черными узкими брюками из кожзама, обтягивающими длинные ноги. Но это представляло только половину картины. Вторая половина открылась, когда демон, услышав шаги, медленно повернулся, и свет из окна упал на него с другого ракурса, высвечивая новые детали. Под расстегнутой шубой обнаружился черный кроп-топ, открывающим полоску живота даже сильнее, чем в той примерочной. Хенджин сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло, потому что эта полоска бледной кожи, обрамленная черным мехом и кожзамом, действовала на него как-то совершенно неприлично, заставляя мысли уходить совершенно не в ту сторону, куда следовало бы. Помимо этого топ украсили тонкие металлические цепочки, спадающие к поясу, поблескивающие и позвякивающие при каждом движении, создающие мелодичный фон, сопровождающий каждый жест. Цепочки переливались в свете, приковывая взгляд к каждому изгибу тела, которые они подчеркивали, создавая оптический эффект, от которого невозможно было оторваться, заставляя рассматривать детали снова и снова, находя новые подробности. Хенджин открыл рот. Закрыл. В голове не сформировалось ни одной связной мысли, только хаотичные обрывки заметались в сознании, сталкиваясь друг с другом, рассыпаясь на отдельные слова, не складывающиеся в предложения: откуда? когда? это же вчера не покупали? почему шуба? как он вообще это нашел? — Доброе утро, — произнес демон, и цепочки на груди тихо звякнули, когда он поправил шубу, запахнув ее, потом снова распахнув, будто не мог решить какой вариант производит более сильное впечатление. — Это... — голос Хенджина сорвался на хрип, и он откашлялся, прочищая горло, чувствуя, как трудно выдавить из себя хоть слово, когда перед тобой стоит такое. — Это что? — Одежда, — пожал плечами Минхо, и цепочки снова звякнули. — Я забрал вчерашние покупки из пакетов, изучал их ночью, пока ты спал. Этот топ висел в том же магазине, просто в другом отделе, рядом с аксессуарами. Я подумал, что с шубой он будет смотреться хорошо. — Шуба... — повторил Хенджин, застревая в каком-то бесконечном цикле недоумения. — Ты купил шубу? Я не видел, чтобы ты... Когда ты успел? Мы же были вместе все время. — Я просто взял ее с вешалки, когда ты отвлекся на разговор с кассиром, — Минхо провел рукой по пушистому меху, и это движение едва не добило Хенджина окончательно, заставив сердце пропустить еще один удар, а дыхание сбиться с ритма окончательно. — Мягкая, теплая. Люди будут смотреть и реагировать. Я изучаю реакции. Это ценные данные для понимания человеческой природы. — Люди будут не смотреть, — выдавил Хван, вцепившись в дверной косяк, потому что ноги почему-то стали ватными. — Люди будут падать в обморок. У них остановится сердце. Они забудут, как дышать. Вызовут санитаров, полицию, пожарных, потому что такое нельзя показывать людям со слабой психикой. Это нарушение общественного порядка, это провокация, это... это... — Как у тебя сейчас? — уточнил Минхо, склонив голову к плечу. — Аура пульсирует розовым с золотыми искрами. Реакция самая яркая из всех, что я наблюдал за эту неделю. Хенджин закрыл глаза, сделал глубокий вдох, пытаясь убедить себя, что не надо так остро реагировать, просто принять это как данность, часть их странного сосуществования. — Ты правда выйдешь на улицу в этом? В феврале? В Сеуле? — спросил он. — Где люди кутаются в пуховики до пят? — Тебе идет эта реакция, — ответил Минхо, игнорируя вопросы. — Аура стала очень яркой, почти ослепительной. Такой насыщенный цвет я вижу впервые за тысячу лет наблюдений. Розовый с красными всполохами. Очень красиво. Ты похож на северное сияние. — Я сейчас ослепну от собственной ауры? — Хенджин провел рукой по лицу, пытаясь собрать остатки самообладания. — Ладно. Хорошо. Значит, ты идешь во дворец в этом. В шубе и кроп-топе с цепочками. С открытым животом. — Да, — кивнул демон, и цепочки снова звякнули, подтверждая его решимость. — А в чем пойдешь ты? Мне интересно, что выберет человек, который так остро реагирует на чужую одежду. — А я пойду в ванную, — пробормотал Хван, отлипая от косяка и делая шаг в сторону спасительного убежища, где можно спрятаться от этого невозможного существа. — Приму душ, приведу себя в порядок, соберусь с мыслями и попытаюсь пережить этот день, не умерев от разрыва сердца по дороге. А потом, может быть, если выживу, подумаю о том, что надеть, чтобы не выглядеть полным идиотом рядом с тобой. — Ты никогда не выглядишь идиотом, — заметил Минхо. — Ты выглядишь собой. Этого достаточно. Хенджин замер на секунду, переваривая эти слова, чувствуя, как они отзываются где-то глубоко внутри, заставляя сердце биться еще быстрее, но уже по другой причине, от чего-то теплого, что определенно нравилось ему гораздо больше, чем следовало бы. Потом мотнул головой, отгоняя наваждение, и скрылся в ванной, оставляя Минхо одного, пока тот не сказал что-то еще, что уничтожит его окончательно. Закрыв за собой дверь, Хван прислонился спиной к прохладному кафелю, стараясь унять дрожь в коленях. Он посмотрел в зеркало и усмехнулся собственному отражению, такому растерянному и сбитому с толку. — Ты влип, — сказал он сам себе почти неслышно. — Никаких залипаний на демона, черт возьми. Судорожно выкрутив вентиль с холодной водой, Хенджин зачерпнул ледяную жидкость и плеснул в лицо, чувствуя, как она затекает за воротник футболки, заставляя вздрогнуть, но возвращая способность мыслить более-менее связно. Он умылся еще раз, потом еще, пока лицо не перестало гореть, хотя казалось, что внутри этот огонь продолжал полыхать. Сбросив одежду на пол, брюнет встал под душ, надеясь, что он смоет оцепенение, в которое его вверг вид Минхо. Хенджин не знал сколько времени простоял вот так. Время в ванной текло иначе, подчиняясь своим законам, не связанным с часами на стене. Вода шумела, пар поднимался к потолку, оседая на кафеле мелкими каплями, зеркало запотело, скрыв отражение, и в этом белом тумане можно было просто стоять, пока холод пробирает до костей, заставляя тело трезветь. Выключив кран и промокнув лицо полотенцем, Хван подошел к зеркалу и провел ладонью по поверхности, открывая свое отражение: раскрасневшиеся от холодной воды щеки, мокрые волосы, прилипшие ко лбу и вискам, расширенные зрачки. Хенджин вздохнул, открыл косметичку и принялся за работу, которая помогала переключить внимание на что-то простое и понятное. Консилер лег плотным слоем под глаза, маскируя синеву, делая взгляд более открытым и свежим. Он растушевал его подушечками пальцев, похлопывая по нежной коже, разгоняя средство до полного исчезновения границ, пока темные круги не перестали быть заметны. Волосы после душа вились сильнее обычного, отказываясь подчиняться расческе, и он потратил минут десять, собирая половину в хвост на затылке, выпуская несколько прядей у лица, чтобы смягчить черты. Оставшись довольным результатом, парень вышел из ванной и направился в спальню, чтобы одеться. Перед шкафом пришлось задержаться, перебирая вешалки и прикидывая, что надеть, чтобы выглядеть хорошо рядом с Минхо, но не перетягивать внимание на себя. Хенджин натянул черную рубашку, которая делала кожу еще бледнее, но сегодня это ему даже нравилось. Она сидела облегающе, подчеркивая достоинства, но достаточно свободно, чтобы не сковывать движения и не напоминать о себе каждым вздохом. Далее выбор пал на серые джинсы с идеальной посадкой, делающие силуэт более вытянутым и стройным. Застегнув пуговицу и поправив ремень, брюнет отошел на шаг от зеркала, оценивая общую картину. Выглядел он хорошо, дорого и ухоженно. Именно так, как хотел выглядеть, когда рядом кто-то, чье мнение почему-то стало важным, хотя еще неделю назад этого кого-то не существовало в его жизни. Хенджин вышел в прихожую, где уже ждал Минхо. Демон стоял у входной двери, прислонившись плечом к стене, и картина, открывшаяся взгляду, снова потребовала времени на привыкание. Брюнет вздохнул, поняв, что к такому зрелищу невозможно привыкнуть, сколько ни пытайся вписать его в картину мира, где существуют правила приличия, нормы морали и представления о том, что можно носить, а что нельзя. Демон существовал вне этих правил, и от этого образ становился еще более притягательным. — Там холодно, — сказал Хенджин, натягивая пальто. — Ты точно не замерзнешь в этом? — У меня есть шуба, — напомнил Минхо. — Шуба короткая, — заметил Хван, косясь на открытую полоску живота, которая никак не хотела исчезать из поля зрения. — Она закрывает только плечи и спину. — Ты сам говорил, что люди реагируют на необычное, на то, что выбивается из их картины мира, — пожал плечами демон. — Я даю им возможность пореагировать. — Ты издеваешься, — констатировал Хенджин, обувая кроссовки и тщательно завязывая шнурки, чтобы хоть чем-то занять руки. — Нисколько, — ответил Минхо с абсолютно серьезным выражением, игнорируя тот факт какой эффект он производит на окружающих, насколько он опасен для слабых сердец. На улице холод встретил их сразу, едва они вышли из подъезда: легкий мороз щипал щеки, заставлял кожу покрываться мурашками, а редкий снегопад сыпал мелкими, колючими крупинками. Минхо запахнул шубу, пряча цепочки под мехом, и Хенджин выдохнул с облегчением, радуясь, что хоть на время избавится от пристального внимания прохожих, их шокированных взглядов, шепота за спиной, тычков локтями и удивленных возгласов. Но облегчение продлилось недолго. Стоило им войти в метро, как демон снова распахнул ее, заявив, что здесь достаточно тепло. Хенджин вздохнул, понимая, что ничего не может с этим поделать и спорить бесполезно. Минхо все равно сделает по-своему, и он приготовился к шоу, которое сейчас начнется. Реакции пассажиров действительно стоили того, чтобы их изучать. Каждый человек, попадавший в поле зрения демона, проходил через один и тот же цикл: взгляд, замирание, шок, попытка осмыслить увиденное, поиск подтверждения, что это реальность, а не галлюцинация, и снова взгляд, застывающий в бесконечном цикле удивления, из которого невозможно было вырваться. Пожилая женщина с сумкой-тележкой, спешащая к поезду, увидела Минхо, застыла на месте, забыв, куда шла, и стояла с открытым ртом, провожая их взглядом, пока они не скрылись в толпе. Сумка-тележка откатилась в сторону, чуть не сбив с ног подростка, но женщина даже не заметила этого, продолжая смотреть вслед удаляющейся фигуре. Девушка, увлеченно печатающая сообщение, подняла глаза, увидела демона, выронила телефон на пол и застыла в той же позе, даже не замечая, что экран разбился, а вокруг нее собирается толпа и кто-то уже пытается пройти мимо, ругаясь сквозь зубы. Парень в наушниках, раскачивающийся в такт музыке, споткнулся о собственные ноги, едва не упал, ухватился за поручень и замер, глядя на Минхо с выражением шока, смешанного с восхищением и непониманием того, как такое вообще возможно в сеульском метро. — Люди действительно реагируют, — заметил демон, когда они вошли в вагон и нашли место у дверей, вжавшись в угол, подальше от толпы, которая все равно не сводила с них глаз. — Сильнее, чем на розовую футболку вчера. Интересно, с чем это связано. Возможно, мех ассоциируется с чем-то более дорогим, статусным и необычным. А сочетание меха и открытого тела создает когнитивный диссонанс, который усиливает реакцию. Люди не знают, как классифицировать увиденное, и их мозг зависает, пытаясь найти подходящую категорию. — Я же говорил, — бормотал Хенджин, мечтая стать невидимым, раствориться в воздухе, лишь бы не стоять рядом с этим ходячим аттракционом, привлекающим всеобщее внимание. — Они не готовы к таким зрелищам с утра пораньше. Им нужно сначала выпить кофе, проснуться, настроиться на рабочий день, а тут такое. — Ты переживаешь сильнее всех, — сообщил Минхо, стоя рядом и цепочки на топе звенели в такт движению поезда. — Твоя реакция самая интенсивная. Аура пульсирует ярче, чем у кого-либо в этом вагоне. Ты буквально светишься в моем восприятии. — Я переживаю, что нас высадят из метро за нарушение общественной морали, — прошипел Хван, косясь на кондуктора, который уже несколько минут пялился в их сторону, забыв проверять билеты у входящих пассажиров. — Но мораль понятие субъективное, — философски заметил демон. — То, что неприемлемо для одних, может быть нормой для других. В разных культурах, в разные эпохи понятие приличной одежды менялось кардинально. То, что сейчас считается вызывающим, через пятьдесят лет станет повседневным. То, что в одной стране запрещено, в другой является традицией. Я просто выражаю себя. — Ты выражаешь себя так, что у людей глаза на лоб лезут, — вздохнул Хенджин, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает, сменяясь усталым смирением. Где-то глубоко-глубоко теплилась толика восхищения этой непоколебимой уверенностью в своем праве быть таким, какой есть. Не оглядываясь на чужое мнение, не подстраиваясь под общественные нормы, не пытаясь вписаться в рамки, не боясь осуждения и насмешек. — Следующая станция наша, — сказал Хенджин, когда поезд замедлил ход перед очередной остановкой. — Выходим. Осторожно, здесь много народу. Они вышли из метро и сразу увидели толпу, стекшуюся к воротам дворца Кенбоккун. Людской поток подхватил их и понес вперед, мимо сувенирных ларьков, зазывал с закусками и уличных фотографов, предлагающих сделать снимки. Тысячи людей заполнили пространство перед главными воротами, создавая пеструю, шумную массу, колышущуюся в такт своим внутренним ритмам. Люди в разноцветных ханбоках выделились яркими пятнами на фоне серого зимнего пейзажа, разбавив февральскую хмурь сочными оттенками, создав ощущение праздника среди обычного дня, превратив обычную экскурсию в фестиваль. Смех разнесся над площадью, отражаясь от древних стен и возвращаясь эхом, многократно усиленным, переплетаясь с десятками языков и наречий, звучащих со всех сторон. Фотографы щелкали затворами, сверкали вспышками, сновали между группами туристов в поисках самого выигрышного ракурса. Пары обнялись, пытаясь поймать идеальный кадр на фоне распахнутых ворот, за которыми открывался вид на бескрайние дворцовые территории, уходящие вдаль и теряющиеся в легкой зимней дымке. Хенджин повел Минхо к павильону проката, обходя медлительных стариков и резвых детей, уворачиваясь от селфи-палок и сумок на колесиках. Взгляды прохожих то и дело обращались к демону, задерживаясь на его необычной внешности: огненных волосах, заплетенных в толстую косу, меховой шубе и странной одежде, совершенно не соответствующей месту. Некоторые туристы, забыв про фотосессии на фоне дворца, поворачивали камеры в сторону Минхо и снимали видео, обсуждая, кто этот загадочный красавец, и Хван ловил себя на мысли, что начинает привыкать к этому. Внимание почти перестало раздражать, сменяясь каким-то собственническим чувством, от которого хотелось избавиться, но не получалось. В павильоне выстроилась очередь, но двигалась она быстро; люди заходили, выбирали, переодевались и выходили, уступая место следующим. Хенджин объяснил Минхо, что сегодня здесь проводилась особенная акция: каждый желающий мог выбрать не простой ханбок, а костюмы королевской семьи, чтобы почувствовать себя частью истории и примерить прошлое, как вчера сказал сам демон. Он рассказал, что такие акции проводят несколько раз в год, привлекая туристов возможностью прикоснуться к истории, почувствовать себя частью древней культуры. Это возможность создать незабываемые фотографии, которые останутся на всю жизнь, будут напоминать об этой удивительной возможности побыть кем-то другим. Демон слушал внимательно, рассматривая картинки на стенах, где были изображены люди в роскошных одеждах с веерами в руках, и Хенджин заметил, как в его глазах загорелся исследовательский интерес. Когда подошла их очередь, сотрудница сначала застыла, увидев Минхо, открыла рот, забыв, что хотела сказать, и несколько секунд просто смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Потом затараторила без остановки, предлагая самые самые дорогие ткани и самые роскошные аксессуары, какие только есть во всем Сеуле. Хенджин попытался вставить хоть слово, объяснить, что им нужно просто примерить, без лишних сложностей и излишеств, но его никто не слушал. — Вы станете прекрасным королем, — защебетала девушка, увлекая демона внутрь к примерочным, где уже висели готовые костюмы. — У Вас такая стать, такая осанка! Вы будто рождены для этого образа! — А мне что? — Хенджин ощутил себя лишним в этом внезапном порыве энтузиазма, обращенном исключительно на демона, и внутри поднялась волна раздражения. — А Вы... — девушка окинула его быстрым взглядом. — Не переживайте, Вам тоже подберем что-нибудь подходящее, хотя, конечно, с Вашими данными... но ничего, мы сделаем все возможное, чтобы Вы тоже выглядели достойно рядом с Его Величеством. — С моими данными? — переспросил Хенджин, закипая от возмущения, но его уже потянули за руку другие сотрудники, которым эта девушка махнула рукой. Процесс переодевания занял почти час, наполненный суетой девушек, которые кружили вокруг него, поправляя каждую деталь костюма, состоявшего из множества элементов, каждый из которых имел свое название. Хенджина завернули в многослойные одежды, начиная с тонкого шелкового нижнего платья, приятно холодившего кожу и скользившего по телу, как вода. Потом накинули верхний халат, расшитый птицами, такими изящными и живыми, что казалось они вот-вот упорхнут. К волосам прикрепили шиньон с длинными черными прядями, которые струились по спине тяжелым шелковым водопадом. На лицо нанесли легкий макияж: подвели глаза чуть ярче, чем он привык, сделав взгляд более выразительным, добавили румянец на скулы, подчеркнув их линию и придав лицу скульптурность. Визажист чуть тронула губы блеском, создавая эффект естественной, природной красоты, не требующей украшений. Поверх всех этих одежд девушки набросили зимнюю накидку, отороченную пушистым мехом. Она оказалась настолько тяжелой, что Хенджин почувствовал, как плечи опустились под ее весом, но это добавило образу еще больше величественности и соответствия эпохе, когда одежда весила килограммы, но выглядела как произведение искусства. Когда процесс завершился, сотрудницы отошли на шаг, любуясь своей работой, и Хван поднялся, чтобы взглянуть на себя в большое зеркало в полный рост, висевшее на стене, делавшей его похожим на ожившее полотно из музея. Он застыл, не узнавая отражения. Из зеркала на него смотрел кто-то другой: утонченный, почти женственный в своей красоте, с длинными черными волосами, струящимися по плечам и спине поверх зимней накидки. С нежным румянцем на скулах, делающим его похожим на цветок, распустившийся посреди зимы, что вот-вот исчезнет, оставив после себя только воспоминание, след в душе того, кто успел это увидеть. Хенджин поднял руку, чтобы прикоснуться к лицу, и отражение повторило движение, подтверждая, что это действительно он. Парень захотел снять все это, вернуть себя обратно, стать прежним Хваном с обычным выражением лица и привычной усталостью в глазах, но сотрудницы заахали, зазывая коллег посмотреть на результат своей работы. — Как Вам идет! — восхищались они хором, перебивая друг друга, окружив его плотным кольцом, не давая сделать и шага. — Вы словно придворный красавец из древних времен! Вы обязательно должны сфотографироваться, это нужно показать всему миру! Хенджин попытался отнекиваться, что он вообще не планировал становиться центром всеобщего восхищения, но его уже развернули к выходу и подтолкнули в спину. Девушки зашептали на ухо, что сейчас выйдет король и они будут смотреться идеально вместе, как как ожившая история, сошедшая со старинного полотна. Он вышел из павильона, сделал несколько шагов по заснеженной дорожке, чувствуя, как холодный воздух обжигает лицо, контрастируя с теплом, и зимняя накидка защищает от ветра, но не может защитить от того, что он увидел, когда поднял глаза. Демон стоял в пяти шагах, и это был уже не Минхо. Перед ним был величественный король, сошедший со старинных портретов, оживший прямо здесь, в двадцать первом веке, посреди туристов и суеты. На нем красовался тяжелый темно-бордовый халат, расшитый золотыми драконами — символом власти, знаком высшего могущества. Каждый дракон на ткани казался живым, готовым вот-вот сорваться с места и взлететь в небо, охраняя своего повелителя, защищая от всего, что могло угрожать этому величию. Поверх всего этого, защищая от холода, ему так же набросили накидку, делающую образ соответствующим статусу короля, которому не страшны ни ветра, ни морозы, ни время. Но самое страшное скрывалось в его спокойном лице. Он стоял с легкой улыбкой, которая читалась только в уголках губ и в том, как он смотрел на Хенджина, не отрывая взгляда, читалось, будто он видел перед собой не просто человека в странном костюме, а нечто, ради чего стоило прожить эти тысячу лет. Взгляд, перед которым хотелось преклонить колени, опустить глаза, признать свое ничтожество. То, что перед ним именно демон, выдавали только черные глаза и рога на голове, которые больше никто не видел. — Ты... — выдохнул Хенджин почти неслышно, теряясь в ветре, завывающем среди стен. Минхо сделал шаг вперед, и тяжелые одежды колыхнулись, золото сверкнуло в свете зимнего солнца, пробившегося сквозь облака и осветившего его фигуру, словно сам небесный свет решил подчеркнуть неземную природу. Драконы на ткани ожили, заиграли бликами и задышали древней магией, недоступной пониманию простых смертных, будто впитали в себя всю мудрость веков и теперь излучали ее, освещая путь своему повелителю. Он подошел почти вплотную, остановился в шаге, рассматривая Хенджина с головы до ног, задерживаясь взглядом на длинных волосах, румяных щеках и губах, приоткрывшихся в удивлении. — Тебя одели наложником при короле, — произнес Минхо. — Это символично. — Это они, — Хван попытался оправдаться и смущенный румянец еще больше соответствовал образу нежного придворного красавца, каким его хотели видеть сотрудницы павильона. — Я даже не успел ничего сказать. — Тебе идет быть наложником. Ты выглядишь... — демон замолчал, подбирая слово, и пауза затянулась, наполнившись напряжением. — Великолепно. Хенджин тихо выдохнул, когда Минхо предложил взять его под руку. Они пошли по заснеженным дорожкам дворца, ступая по брусчатке, припорошенной свежим снегом, который тихо похрустывал под ногами. Каждый шаг отзывался эхом, отражаясь от стен и теряясь среди заснеженных крыш. Хван ловил взгляды прохожих, которые оборачивались, шептались и доставали телефоны, чтобы сфотографировать эту невероятную пару. Король и его наложник: они выглядели так, будто сошли со старинной картины, чтобы напомнить им о величии прошлого. Минхо ступал медленно, с той особенной грацией, что доступна лишь существам, прожившим тысячу лет. Хенджин чувствовал себя неуклюжим и нелепым в тяжелых одеждах с накидкой, то и дело норовящей соскользнуть с плеча. Он постарался держать спину прямо, не сжиматься под взглядами, а идти с достоинством, подобающим наложнику самого короля. Пусть даже этот король всего лишь демон в костюме, а сам он обычный парень, проснувшийся сегодня утром в своей квартире и не планировавший никаких исторических реконструкций. Но чем дальше они шли, тем меньше парень думал о том, как выглядит со стороны. Он погрузился в атмосферу этого места и молчаливую красоту, не нуждающуюся в том, чтобы ее кто-то понимал или оценивал. Ветер загулял между павильонов, завыл в резных решетках и зашевелил снег на крышах. — Я видел этот дворец, когда его строили, — вдруг произнес Минхо, остановившись и подняв голову. — Тогда здесь лежали только чертежи, разложенные на огромных столах, и горы камня, привезенные со всей страны. Архитекторы спорили днями и ночами, где поставить главные ворота, чтобы духи предков остались довольны, энергия потекла правильно и дворец простоял тысячу лет. Жрецы провели церемонии, сожгли благовония и попросили благословения у сил природы, что могли повлиять на судьбу этого места. Хенджин замер, забыв о том, что они стоят посреди дворца, где на них смотрят сотни людей. Минхо рассказал об этом так просто, будто поведал о том, что видел в новостях. Для него это действительно стало буднями после того, как тысяча лет наблюдений превратила историю в рутину, сделав великие события обыденностью. — Ты помнишь? — спросил Хенджин, хотя понимал, что демон запомнил все, что прошло перед его глазами за эти бесконечные столетия. — Я запомнил, как закладывали первый камень, — Минхо повернулся к нему, и в его глазах отразились все те годы, что он провел, наблюдая за этим местом. — Как король, заказавший строительство, мечтал, что потомки будут править тысячу лет, а его имя войдет в историю и останется там навсегда. Империи рухнули, династии сменились, правители ушли в небытие и часть имен забылась. Но дворец устоял. Они пошли дальше, и Минхо рассказывал, не переставая, словно тысяча лет молчания наконец нашла выход в историях, в воспоминаниях, что копились и наслаивались друг на друга, создав запутанный узор. Хван пытался найти в этом узоре логику, но находил только красоту и древность, которой дышало каждое слово демона. О том, как менялись правители и бесконечно перестраивались павильоны, к которым добавляли новые постройки. О том, как должна выглядеть резиденция правителя, где принимать послов, проводить советы, отдыхать, молиться и любить. Как горели дворцы во время нашествий, в то время как пламя пожирало резные двери, как камни, почерневшие от огня, заменяли новыми, но старые все равно оставались в фундаменте, в памяти этого места. О том, как японцы разрушили почти все в начале двадцатого века: вывозили ценности вагонами, жгли архивы и уничтожали свидетельства величия, чтобы стереть память о народе, который не хотели признавать равным. А потом корейцы по крупицам восстановили утраченное, вернув дворцу его душу. Как менялась мода, традиции и ритуалы, как обычаи ушли в прошлое, а люди перестали верить в духов предков, но продолжили приходить сюда. Минхо рассказал об этом с такой точностью и знанием деталей, что Хенджин забыл, что вокруг существует какой-то другой мир. Они подошли к тронному залу, открытому для посетителей, но сейчас здесь оказалось почти пусто. Сквозь решетчатые окна пробились лучи солнца, прорвавшегося сквозь облака, и осветили трон с высокой спинкой, на которой вырезали сцены из жизни древних правителей. Хенджин посмотрел на него и представил, сколько решений было принято и сколько жизней изменилось навсегда из-за одного слова, сказанного с этого трона. Он почувствовал, как время сжалось, а прошлое и настоящее смешались в единый поток. — Здесь сидел последний король, — сказал Минхо, остановившись рядом. — Я видел его много раз. Он приходил сюда каждый день, даже когда во дворце не осталось придворных и не осталось никого, кто мог бы разделить с ним это одиночество. Он садился на трон и смотрел в будущее, которого у него не оказалось, в прошлое, что нельзя вернуть, в настоящее, ставшее невыносимым. У него были такие же глаза, как у тебя. — Такие же? — переспросил Хенджин, повернувшись к нему. — Усталые, но живые. Он не сдался, хотя сдаться оказалось бы проще всего. Он тоже ждал, когда придет тот, кто изменит все. Что судьба смилостивится над ним и одиночество перестанет быть единственным спутником. — Чего он ждал? — брюнет дрогнул, внутри поднялась волна чего-то незнакомого, тревожного, что связано не только с этой историей, но и с ним самим. — Того же, чего и ты. Кого-то, кто сядет просто рядом. Минхо замолчал, давая ему время принять эту боль, что оказалась общей для всех людей, независимо от времени, в котором они живут. Потом, когда пауза затянулась, стала почти невыносимой, наполнилась тишиной, зазвеневшей в ушах, демон продолжил. — Он ждал всю жизнь, до того момента, когда уже перестал надеяться и принял свою судьбу как данность. И тогда это случилось. Хенджин повернулся, вглядевшись в лицо демона, пытаясь понять, шутит тот или говорит серьезно. Он пытался прочитать ответ в его глазах, легкой улыбке, тронувшей уголки губ, в том, как ветер играл чужими волосами. — Что случилось? — тихо спросил парень. — Любовь, — ответил Минхо. — Настоящую. Ту, о которой пишут книги и слагают легенды. Ту, что меняет все и переворачивает мир. Она пришла к нему не как императрица, знатная дама из хорошей семьи, или невеста, выбранная советниками. Это была награда за все годы ожидания. Как ответ на молитвы, что он перестал возносить. Они вышли из тронного зала и направились дальше, где ограждения преградили путь. Демон остановился у небольшого строения, скрытого за высокими деревьями. Оно выглядело старше, чем все, что они видели до сих пор: стены потемнели от времени, резные двери покрылись патиной, окна заколотили досками, крыша провалилась в нескольких местах, но в этом запустении почувствовалась какая-то особая красота, которую бережно хранили эти стены. — Здесь находились личные покои короля, — произнес демон. — Сюда не пускали посторонних. Даже члены семьи входили только по особому разрешению, когда король сам приглашал их. Свободно приходил лишь тот, кого он ждал. — Кто это был? — спросил Хенджин с необъяснимым трепетом. Минхо помолчал, глядя на все это запустение, что когда-то было центром вселенной для человека, сидевшего на троне. Потом повернулся к Хенджину, рассмотрел его лицо, длинные черные волосы, рассыпавшиеся по плечам поверх зимней накидки, глаза, в которых отразились и дворец, и снег, и все вопросы. — Мужчина, — произнес он. — Молодой, красивый. Добрый, утонченный и преданный. Он не имел знатного рода, не владел богатством, не мог похвастаться титулами или землями. Не мог предложить королю ничего, кроме самого себя. Он стал никем в глазах тех, кто окружал трон. Но король полюбил его так, как не любил никого. Так, как любят только раз в жизни. Хенджин почувствовал, как сердце забилось быстрее. Почему-то этот рассказ задел его за живое, резонировал с чем-то, что он сам чувствовал, но никогда не мог выразить словами. — Во дворце никто не видел его лица, — продолжил демон. — Он всегда носил вуаль и лишь король знал, как выглядит тот, кого он любит больше жизни. Король звал его... Моя магнолия. — Магнолия? — переспросил Хенджин, почувствовав холодок, пробежавший по спине, несмотря на теплую накидку. — Да. На языке цветов магнолия означает благородство, чистоту, верность и красоту, что становится только прекраснее с годами. И еще... — Минхо посмотрел прямо в глаза брюнету, и этот взгляд проник в самую душу. — Любовь, которую не страшат преграды. Любовь, готовая ждать столько, сколько потребуется. Которая не требует доказательств, не ищет выгоды, не боится осуждения и не отступает перед трудностями. Он поднял руку, и Хенджин заметил, как воздух вокруг его пальцев начал слегка мерцать и искриться, будто само пространство сжалось и разжалось, подчинившись воле демона. Через секунду в ладони появился белый цветок с тонким ароматом, что тут же заполнил пространство вокруг, смешавшись с запахом снега и старого дерева. Магнолия. Настоящая, распустившаяся посреди зимнего дворца, где когда-то жил король, любивший того, кого называл этим цветком. Минхо протянул руку и осторожно, почти невесомо, вдел цветок в длинные волосы Хенджина, закрепив его среди черных прядей. Его пальцы коснулись виска и брюнет почувствовал этот холод, проникший сквозь кожу. — Говорят, — тихо произнес демон, убрав руку, но не отведя взгляда, — что портрет того юноши до сих пор хранится во дворце. В закрытой комнате, куда никого не пускают, где стоят таблички, предупреждающие о проклятиях и страшной смерти для тех, кто осмелится войти. Никто не знает, существует ли на самом деле этот портрет или это просто сказка, что передают из поколения в поколение, обрастая новыми подробностями. Но я знаю точно... Он замолчал, оборвав фразу на полуслове. Хван смотрел на него, ожидая продолжения, но демон только покачал головой, давая понять, что тайна должна остаться тайной. — Что? — не выдержал Хенджин, прозвучав почти умоляюще, хотя сам не понимал, почему это так важно. — Что ты знаешь? Скажи. Пожалуйста. Минхо посмотрел на него изучающим взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю и одновременно стоять так вечность. — Что он походил на тебя, — ответил демон. — Тем, как он смотрел на мир. Как он любил, не требуя ничего взамен, и умел быть благодарным за каждый миг, проведенный рядом с тем, кого любил. Тем, как он умел молчать, когда слова были не нужны. И как умел говорить, когда молчание становилось невыносимым. Минхо развернулся, приглашая его идти дальше. Цветок магнолии, вплетенный в прическу, следовал за ним деликатным ароматным шлейфом, не позволяя отпустить эту историю сразу. Рядом шагал король в тяжелых одеждах, рассказавший истории, которым позавидовал бы любой исследователь, мечтавший услышать их из первых уст. Снег продолжил падать крупными хлопьями, лениво кружась в воздухе в завораживающем вальсе, сделав и без того сказочный пейзаж еще более нереальным. Хенджин остановился у одного из павильонов, привлеченный красивой резной дверью, украшенной узорами. Драконы обвили дверные косяки, цветы лотоса распустились рядом, а иероглифы сложились в пожелания счастья, долголетия и процветания тем, кто войдет внутрь. — Сфотографируй меня, — попросил он, повернувшись к Минхо и почувствовав, как длинные волосы скользнули по плечу, рассыпавшись по груди. Парень кивнул и достал телефон, который Хенджин отдал ему вчера, чтобы он мог изучать интернет, читать новости и смотреть картинки, не завися от него в каждой мелочи. Демон освоил устройство за ночь и теперь уверенно водил пальцем по экрану, открывая камеру и настраивая фокус. Хван расправил плечи, поднял подбородок, отведя длинные волосы назад, чтобы они не закрывали лицо, и посмотрел в объектив с легкой улыбкой. Демон сделал несколько кадров, ловя свет, упавший на лицо Хенджина сквозь ветви деревьев и падающий снег, что делала все вокруг мягким, почти нереальным. Потом подошел ближе, остановился почти вплотную, и протянул руку. Пальцы демона коснулись его виска осторожно, почти невесомо, но в то же время так, словно они проделывали это тысячи раз на протяжении столетий, поправляя цветы в волосах императриц, наложниц и простых смертных. Минхо чуть сдвинул цветок ближе к центру прически, чтобы он смотрелся более выигрышно. Потом рука скользнула ниже, поправив накидку и чуть сдвинув ее, чтобы открыть ключицу, добавив образу пикантности и изящества. — Так лучше, — произнес демон с удовлетворением художника, добившегося нужного эффекта. Щеки Хенджина заалели, выдавая все те эмоции, которые он так старательно пытался скрыть за маской невозмутимости. Но он постарался сохранить спокойное выражение, подобающее наложнику короля, человеку, привыкшему к вниманию, прикосновениям и близости, хотя на самом деле не привыкшему ни к чему подобному. Минхо сделал еще несколько снимков, поймав разные выражения лица: задумчивое, когда брюнет смотрел куда-то вдаль, на заснеженные крыши павильонов; удивленное, когда встретился взглядом с демоном; счастливое, когда поймал себя на мысли, что ему хорошо; печальное, когда подумал, что этот день когда-нибудь закончится. Потом протянул телефон, и Хван посмотрел на экран, где застыла та самая версия себя, о существовании которой он даже не подозревал. — Хочешь посмотреть? — спросил демон, наблюдая за его реакцией. — Потом, — Хван покачал головой. — Я хочу запомнить этот момент таким, какой он есть, со всеми его звуками, запахами и ощущениями. Со снегом на ресницах, холодом, пробирающим под одежду и ветром, шевелящим волосы. С тобой рядом, этим дворцом вокруг и историей, оживающей с каждым шагом. Они пошли дальше, пересекли мостики, перекинутые через замерзшие пруды, где подо льдом рыбы ждали весны, затаившись на дне. Они подошли к павильону с видом на главную площадь, где оказалось особенно много туристов. Хенджин посмотрел на эту суету и вдруг понял, что не хочет в этот шум, в бесконечную гонку за идеальным кадром, которое можно выложить в сеть и забыть через час. — А можно... — он замялся, не зная, как сформулировать просьбу. — Можно сфотографировать нас вместе? Чтобы осталось что-то общее, напоминающее об этой прогулке. Минхо посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то, чему Хенджин не смог дать названия. — Ты хочешь, чтобы наше изображение осталось у тебя? — уточнил демон. — Чтобы ты мог смотреть на него, когда меня не окажется рядом? — Да, — кивнул Хван, почувствовав, как глупо и сентиментально это прозвучало, но не в силах упустить шанс сохранить частичку этого дня. — Чтобы через много лет, когда все это закончится, или я забуду, у меня появилось что-то, что вернет меня в этот момент. Как ты рассказал мне истории, которых нет в учебниках. Как ты вплел цветок в мои волосы. Как ты посмотрел на меня, когда я вышел из павильона, будто видел меня впервые и одновременно знал всю жизнь. Минхо кивнул и поискал глазами кого-то, кто мог бы их сфотографировать. Рядом оказалась пожилая пара: мужчина и женщина лет шестидесяти, с добрыми, улыбчивыми лицами, какие бывают у людей, проживших долгую счастливую жизнь вместе. Мужчина держал жену под руку, они шли не спеша, наслаждаясь прогулкой, погодой, друг другом, и когда необычный парень обратился к ним с просьбой, они с удовольствием согласились помочь. — Встаньте рядом, — произнесла женщина, подняв телефон. — Ближе, чтобы в кадр поместились оба. Они встали рядом, король и его наложник. Минхо в тяжелых королевских одеждах, с лицом, выразившим спокойное величие тысячелетнего существа, видевшего все, что только можно увидеть в этом мире, и все же нашедшего что-то новое, ради чего стоило прожить эти тысячу лет. Хенджин в одеждах, расшитых птицами, с длинными черными волосами, рассыпавшимися по плечам, с глазами, в которых отразилась вся гамма чувств, что он испытал в этот момент. — Ближе, — попросила женщина, глядя на экран. — Что вы как чужие? Обнимитесь, прижмитесь друг к другу. Вы же такая прекрасная пара, прямо как из фильма. Ну же, не стесняйтесь! Я хороший фотограф, сделаю отличные снимки. Будете вспоминать этот день всю жизнь, показывать снимки внукам и рассказывать, как гуляли по зимнему дворцу в этих чудесных нарядах. Хенджин захотел возразить, что они не пара, что между ними ничего нет и быть не может, что все это просто случайность, стечение обстоятельств. Но Минхо уже сделал шаг, сократив расстояние между ними, и его плечо коснулось плеча Хвана. И это было так правильно и естественно, будто они всегда стояли плечом к плечу, готовые встретить все, что уготовила им судьба. Рука демона легла на талию, чуть выше пояса, притягивая его к себе. Он замер, прижавшись к Минхо, и не смог думать ни о чем другом. — Улыбнитесь, — попросила женщина. Хван улыбнулся на автомате, как улыбался сотни раз перед камерой для соцсетей или отражения в зеркале. Но сейчас эта улыбка вышла какой-то другой, более искренней, потому что в ней оказалось не просто желание хорошо выглядеть. Это было тихое счастье, удивление, неловкость, восторг, надежда, страх, благодарность и нежность. Все сразу, смешавшись в один коктейль, от которого кружилась голова и сладко замирало сердце. Женщина сделала несколько снимков, чтобы поймать ту самую искру, что пробежала между ними. Она задвигалась вокруг них, пока ее муж терпеливо ждал в стороне, улыбнувшись и покачав головой, видимо, привыкший к тому, что жена везде таскает его за собой и вечно кого-то фотографирует, превращая каждый момент в историю. — Замечательно! — воскликнула она, сделав последний кадр и вернув телефон Хенджину. — Такие красивые! Она показала им несколько кадров на экране, прокомментировав каждый, объяснив, что получилось хорошо, а что можно было бы сделать лучше. Брюнет заглянул в экран и замер. Минхо на фотографиях выглядел спокойно и отстраненно, как и подобает королю, позирующему для официального портрета. Но в том, как он держал Хенджина, появилось что-то, что невозможно передать словами. Он называл его “моя магнолия”. — Такая красивая пара, — заулыбалась женщина мужу. — Сразу видно, как они смотрят друг на друга, как ты смотрел на меня в первую встречу. Минхо кивнул, поблагодарив незнакомку за помощь легким наклоном головы. А потом рука исчезла с талии Хенджина, и холодок, ставший уже почти родным, исчез, оставив после себя только чувство потери. Хван принялся рассматривать фотографии, листая кадр за кадром и вглядываясь в лица, застывшие на экране. Он задержался на одном, где демон снова поправлял ему цветок. На этом фото лицо Минхо не выглядело таким отстраненным, как на других, в нем появилось что-то больше похожее на нежность, чем просто выполнение обязанностей. Хотя Хенджин прекрасно понимал, что это всего лишь игра света и тени, ракурс и то, как преломились лучи зимнего солнца в тот момент, когда демон склонился над ним. — Знаешь, — вдруг произнес Минхо. — Тот король идеально подходил тебе. Хенджин замер, не сразу поняв смысл сказанного. — Что? — переспросил он. — О чем ты говоришь? — На фотографии, — Минхо кивнул на телефон, который Хенджин все еще держал в руках. — Тот, в которого я одет. Он идеально подходил тебе. Вы смотрелись бы хорошо вместе. Ты выглядишь так, будто всегда находился здесь. Будто это твое место. Снег продолжал падать, укрывая их плечи белым покрывалом, и они застыли так посреди аллеи, король и его наложник, демон и человек, две фигуры, замершие в зимнем дворце. Магнолия пахла особенно сладко. — Наверное, пора возвращаться, — произнес Хенджин, удивляясь тому, как ровно звучит его голос. — Одежду нужно сдать до закрытия павильона, а там, судя по тому, сколько народу шло к входу, когда мы сворачивали в эту сторону, очередь все еще приличная. Да и ты, наверное, уже наизмерялся реакций на сегодня. Люди в метро точно запомнят этот день надолго, и, если честно, я не уверен, что моя психика выдержит еще один раунд всеобщего внимания, прикованного к твоей шубе и цепочкам, которые, кажется, запечатлелись в моей памяти навечно в самых разных ракурсах. Минхо склонил голову к плечу, рассматривая его с тем же изучающим выражением, с каким смотрел на туристов в метро. — Ты прав, — согласился демон. — День был продуктивным. Я собрал достаточно данных для анализа реакций на нестандартные визуальные стимулы в общественном транспорте и этих локациях. Но главное открытие я сделал не в метро и не среди туристов, застывающих с открытыми ртами при виде сочетания меха и открытого тела. Главное открытие случилось здесь, у этого павильона, когда ты смотрел на меня после рассказа и в твоих глазах отразилось то, чего я не видел в людях очень давно. Заалев, Хенджин торопливо развернулся, едва не поскальзываясь на снегу, и успел ощутить лишь как чужие кончики пальцев на мгновение коснулись локтя в намерении помочь. Он упрямо зашагал сам, утопая в снегу, пока тяжелые одежды путались в ногах, а накидка то и дело норовила соскользнуть. Туристы все еще бродили по территории, но их стало заметно меньше: день клонился к закату, солнце опускалось за древние стены, окрашивая снег в золотисто-розовые тона, от которых захватывало дух, заставляя забывать о холоде и смотреть на это великолепие, затаив дыхание. Павильон проката встретил их теплом и суетой. Внутри было людно, очередь из желающих примерить исторические наряды выстроилась до самой двери, но для сдачи одежды был отдельный вход, куда их и направила сотрудница, увидевшая знакомые фигуры. Девушки, те самые, что одевали Хенджина, заахали в унисон, подбегая ближе и разглядывая цветок, все еще красующийся в длинных черных волосах, вплетенный в пряди так искусно, что казался частью прически, а не случайным дополнением. — Боже мой, что за красота! — воскликнула одна из них, рассматривая магнолию с восхищением. — Мы не используем такие цветы даже в декорациях, они слишком нежные для зимней съемки и быстро вянут от любого перепада температуры. Где вы нашли эту красоту посреди февраля в Сеуле? Это южное теплолюбивое растение, оно не выживет в нашем климате без специальных условий! Хенджин открыл рот, чтобы придумать хоть какое-то правдоподобное объяснение, соврать что-то про случайную находку, про то, что цветок уже был в волосах, когда они подошли к павильону, про то, что он вообще не знает, откуда эта магнолия взялась, но Минхо опередил его. — Подарок. От человека, который знает толк в прекрасном и умеет делать невозможное возможным. Такие подарки не объясняются законами ботаники и не вписываются в обычные представления о том, что может цвести в феврале, а что нет. Они просто существуют, потому что кто-то захотел их существования. Девушки переглянулись с многозначительными улыбками, и Хенджин готов был провалиться сквозь землю прямо здесь, посреди павильона, вместе с тяжелыми одеждами, накидкой, расшитой птицами, и цветком, который вдруг стал весить тонну, приковывая к себе внимание всех окружающих. Он потянулся рукой к волосам, намереваясь вытащить магнолию и спрятать куда подальше от этого шепота за спиной, но Минхо мягко остановил его, коснувшись запястья. — Не снимай, — произнес демон тихо, одними губами, но Хенджин услышал каждое слово, потому что сердце билось где-то в горле, заглушая все остальные звуки, кроме этого шепота, проникающего прямо в душу. — Она завянет, если лишить ее доступа к воздуху. Пусть живет свои последние часы в красоте. Процесс переодевания занял почти столько же времени, сколько и облачение в эти наряды. Девушки помогали снимать многослойные одежды бережно и аккуратно, с той особенной заботой, с какой обращаются с чем-то ценным и хрупким, хотя эти костюмы были просто рабочим инвентарем, через который проходили десятки туристов каждый день. Каждый элемент они складывали отдельно, расправляли складки, проверяли, не осталось ли где снега или грязи, чтобы потом отдать в стирку или просто повесить обратно на вешалки, дожидаться следующего посетителя, который захочет примерить на себя кусочек истории, почувствовать себя частью древней культуры, пусть всего на несколько часов. Хенджин стоял перед зеркалом, глядя на то, как меняется его отражение, превращаясь из утонченного придворного красавца обратно в обычного парня с мокрыми после снега волосами, прилипшими ко лбу и вискам. Шиньон с длинными черными прядями осторожно сняли, распустив его собственные волосы, растрепавшиеся и влажные. Макияж он стер сам влажными салфетками, которые любезно предложили сотрудницы, возвращая привычные черты и усталость в глазах, которую так старательно маскировал утром. И только магнолия осталась на месте, бережно закрепленная в его собственных волосах, уже не таких длинных и гладких, как у того наложника, но все еще красивых. Они обрамляли лицо мягкими волнами, придающих ему что-то неуловимо трогательное и беззащитное, чего Хенджин обычно в себе не замечал, но что вдруг проявилось сейчас, под пристальным взглядом демона, наблюдавшего за ним из-за плеча. Минхо переоделся быстрее, сбросив тяжелые королевские одежды с легкостью, которая выдавала в нем существо, привыкшее менять обличья быстрее, чем люди меняют перчатки. Никакой возни с застежками или попыток вспомнить, как снимается тот или иной элемент. Просто плавное движение, и ткань соскальзывает с плеч, открывая черный кроп-топ с цепочками. Еще одно и королевский халат уже висит на плечиках, переданный в руки сотрудницы, которая смотрела на демона с таким же восхищением, с каким смотрели на него все окружающие сегодня. Когда Хенджин вышел из примерочной, демон уже стоял в своей одежде, рассматривая витрину с сувенирами, разложенными на прилавке под стеклом: брелоки в виде традиционных корейских масок, магниты с изображением дворца, расписные веера, открытки с видами Сеула и маленькие фотокарточки в стиле ретро, которые можно было купить готовыми или сделать прямо здесь, в специальной будке, стоящей в углу. Увидев Хвана, Минхо скользнул взглядом по его мокрым волосам, по лицу, уже лишенному макияжа, по цветку, который все еще держался в прядях, чуть поникший после долгого дня, но сохранивший свою нежность. В уголках губ мелькнуло то самое выражение, которое Хенджин уже научился распознавать как высшую степень одобрения. — Ты и правда оставил, — заметил он, подходя ближе. — Я думал, ты снимешь ее, как только выйдешь из примерочной, чтобы не привлекать лишнего внимания и не отвечать на вопросы, которых, судя по твоему лицу, ты очень не любишь. — Ты сказал не снимать, — пожал плечами Хван, чувствуя, как глупо это звучит, но не в силах признаться, что на самом деле просто не хочет расставаться с этим кусочком сегодняшнего дня. С напоминанием о древней истории, рассказанной шепотом у заброшенного павильона, о взгляде, которым смотрел на него демон, когда вплетал цветок в волосы, о той нежности, которая была в этом жесте. Демон кивнул и ничего больше не сказал, только смотрел на Хенджина взглядом, в котором чернота его глаз отражала свет ламп, создавая иллюзию глубины, уходящей в бесконечность, в ту самую тысячу лет, что он прожил до этой минуты. Он указал взглядом на фотобудку, где можно было получить карточки. — Там можно распечатать то, что мы сняли сегодня, — пояснил Минхо. — Я заметил эту функцию, когда изучал возможности устройства прошлой ночью. Люди часто сохраняют такие бумажные копии как напоминание о важных моментах, которые не хотят терять в цифровом хаосе. Это называется «сделать память материальной», и, судя по всему, для человека это имеет большое значение. Возможность прикоснуться к воспоминанию. Хенджин посмотрел на будку, потом на демона, потом снова на будку, чувствуя, как внутри поднимается волна благодарности, смешанной с удивлением. Он и сам хотел бы распечатать те фотографии, что сделала пожилая женщина, и те, что Минхо снимал сам. Хотел держать их в руках, рассматривать при свете лампы, касаться пальцами, водить по лицам, застывшим на глянцевой бумаге. Но не решался попросить, думая, что демону это покажется глупой сентиментальностью. — Ты не против? — осторожно спросил он, боясь спугнуть эту внезапную инициативу, что Минхо передумает и сочтет это слишком хлопотным. — Я думал, тебе это неинтересно. Бумажные копии цифровых изображений, которые ничем не отличаются от оригиналов, кроме физического носителя. Для тебя, помнящего каждую минуту своей жизни, такие вещи должны казаться бессмысленными. — Мне интересно все, что вызывает в тебе такую яркую реакцию, — ответил Минхо, и в его словах не было ни капли насмешки, только правда, от которой у Хенджина снова перехватило дыхание. — Сейчас твоя аура пульсирует тем же розовым с золотыми искрами, что и утром, когда ты увидел меня в этой одежде, и у заброшенного павильона, когда я рассказывал тебе историю. Только сейчас интенсивность выше, а оттенок теплее. Я хочу понять природу этого свечения, увидеть, что именно в процессе превращения цифровых изображений в физические объекты вызывает такую бурю эмоций. Они подошли к будке, и Хенджин принялся разбираться с интерфейсом, подключив телефон через шнур, который нашелся тут же, примотанный к стойке тонким проводом, за который кто-то постоянно задевал, судя по тому, как он был истерт и погнут в нескольких местах. Экран замигал, предлагая выбрать снимки для печати, и Хван замер, листая кадры. — Добавь вот эту, — Минхо протянул руку и коснулся экрана, выбирая снимок, где Хенджин стоял один, задумчиво глядя на заснеженные крыши, и ветер развевал его длинные черные волосы, делая образ почти сказочным. — И эту, где мы вместе, она самая удачная по композиции и свету. И ту, где я поправляю тебе цветок. Три штуки будет достаточно, чтобы запомнить день. — Ты тоже хочешь запомнить? — вырвалось у Хенджина прежде, чем он успел подумать, и парень прикусил губу, понимая, насколько этот вопрос выдает желание, чтобы эти моменты остались не только у него, но и у Минхо. Чтобы демон тоже хранил их в своей бесконечной памяти, перебирал, как драгоценные камни, в минуты одиночества. — Я помню все, — повторил он в очередной раз. — У меня нет нужды в бумажных напоминаниях, потому что моя память идеальный архив, в котором ничего не теряется, не искажается и не забывается. Но у тебя они будут. Чтобы у тебя осталось что-то, кроме воспоминаний, которым ты, возможно, не поверишь, когда все это станет казаться сном, слишком красивым, чтобы быть правдой. От этих слов внутри что-то оборвалось и упало вниз, в самую глубину, где жили все страхи, о которых Хенджин старался не думать. Хван говорил это сам всего час назад, но теперь это звучало иначе. Конечно, он уйдет. Демоны не живут с людьми вечно, даже если эти люди вдруг начинают значить для них больше, чем просто объекты наблюдения. У него своя дорога, своя тысяча лет впереди, цели и задачи, в которых простому смертному нет места. Хван молча ткнул пальцем в кнопку печати, выбирая те три снимка, что предложил Минхо, добавляя к ним еще пару кадров, где демон стоял один, потому что не хотел, чтобы память об этом дне была только о нем самом. Будка замигала лампочками, выбрасывая одну за другой пять глянцевых карточек с белыми полями внизу, где можно было написать что-то важное, что-то, что останется с этими снимками навсегда. Он взял их в руки, чувствуя пальцами гладкую поверхность, еще теплую после печати, пахнущую краской и пластиком, и всмотрелся в изображения. — Спасибо, — выдохнул Хенджин, пряча снимки во внутренний карман пальто, которое уже успел надеть поверх своей обычной одежды, чтобы не замерзнуть по дороге домой. — За все. За сегодняшний день. За эту историю, которую я буду помнить всю жизнь, даже если не обладаю идеальной памятью, как ты. За цветок, который простоит до утра и будет напоминать мне о том, что чудеса случаются, даже если ты в них уже перестал верить. За то, что согласился сфотографироваться вместе, хотя для тебя это не имеет никакого смысла. За то, что терпеливо отвечал на все мои вопросы и не смеялся, когда я говорил глупости. За... Он запнулся, понимая, что благодарностей может быть бесконечное множество, и все они не передадут и сотой доли того, что творилось у него внутри, того, что рвалось наружу, просилось быть высказанным, но не находило слов, потому что для таких вещей слов в человеческом языке просто не существовало. Минхо кивнул, принимая эту благодарность как нечто должное, и легонько коснулся его плеча, разворачивая к выходу. — Поехали домой, — произнес демон просто, будто слово «домой» в применении к квартире Хенджина было чем-то само собой разумеющимся. Улица встретила их сумерками и редкими снежинками, все еще падающими с неба, но уже не такими густыми. День окончательно угасал, уступая место вечеру, который окрашивал небо в глубокие синие тона, разбавляемые оранжевым светом уличных фонарей, зажигающихся один за другим вдоль дорожек дворцового комплекса. Воздух обжег лицо, заставил глубже зарыться в воротник пальто, натянуть шапку почти до самых глаз, но внутри все равно было тепло, почти жарко, будто от того взгляда, которым Минхо смотрел на него в будке, когда говорил про уход. В метро, как и утром, было людно, потому час пик еще не закончился. Люди возвращались с работы, уставшие, замотанные, с пустыми глазами и тяжелыми сумками. Но Минхо уже не распахивал шубу, демонстрируя цепочки и полоску живота, не провоцировал реакции и не изучал застывающие лица. То ли устал от сбора данных за день, то ли просто посчитал, что на сегодня достаточно информации для анализа, а может быть, почувствовал, что Хенджину нужна передышка от всеобщего внимания, что ему хочется просто доехать домой, не привлекая к себе взглядов, не слыша шепота за спиной и не чувствуя себя экспонатом в музее. Он стоял рядом, держась за поручень, и его присутствие действовало успокаивающе, создавая вокруг них невидимый защитный кокон, в который не проникали чужая суета и бесконечная гонка за временем, которого вечно не хватает. Хван достал из кармана снимки и принялся рассматривать их при свете вагонных ламп, всматриваясь в детали, которых не замечал раньше: то, как падал свет, лежали тени, как выражение лица менялось от кадра к кадру. На фото, где они стояли вдвоем, он увидел, как его собственная рука чуть заметно тянется к руке Минхо, остановившись на полпути, так и не коснувшись. Застывшая в вечности попытка преодолеть ту невидимую границу, что разделяла их, несмотря на всю близость последних дней. — Ты будешь смотреть на них каждый день? — спросил демон, заметив его занятие. — Наверное, — честно ответил Хенджин, пряча снимки обратно. — Хотя, может быть, наоборот, буду доставать редко, чтобы не привыкнуть. Чтобы каждый раз, когда смотрю, чувствовать то же, что сейчас, но чтобы это не превратилось в обыденность. — Люди странные, — заметил Минхо. — Вы боитесь привыкнуть к хорошему, потому что знаете, что оно может закончиться. И в этой боязни теряете возможность наслаждаться тем, что имеете здесь и сейчас, растворяете настоящее в страхах о будущем, которое может никогда не наступить, или в сожалениях о прошлом, которое уже не вернуть. — А ты? — Хенджин поднял на него глаза, встречаясь с чернотой, в которой не отражалось ничего, кроме собственного лица. — Ты наслаждаешься тем, что имеешь здесь и сейчас? Или твой взгляд всегда устремлен в будущее, где нас, людей, уже давно нет, где от цивилизаций остаются только камни, а от чувств только воспоминания, которые ты носишь в себе, как тяжелый груз, от которого невозможно избавиться? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и опасный, как снежная лавина, готовая сорваться с вершины горы от одного неосторожного движения, как та магнолия, что держалась в его волосах, готовая осыпаться от любого порыва ветра. Минхо молчал долго, очень долго, и Хенджин уже начал жалеть, что нарушил хрупкую гармонию, которая установилась между ними за этот день. Он вторгся на территорию, куда людям вход воспрещен, где хранятся ответы, которые смертным лучше не знать. — Я наслаждаюсь, — ответил демон. — Впервые за очень долгое время я позволил себе просто быть. Чувствовать, как бьется твое сердце, когда я касаюсь твоих волос, видеть, как меняется цвет твоей ауры, когда ты счастлив или взволнован, слышать, как ты дышишь во сне. Это не сбор данных. Это... жизнь. Та, которой у меня не было никогда за всю тысячу лет. Наверное, если бы поезд не затормозил, объявляя их станцию, Хенджин умер бы от остановки сердца. Ему хотелось крикнуть, чтобы демон перестал ставить на нем свои странные опыты, играясь с эмоциями словно художник, который капает на картину краской, чтобы посмотреть что из этого может получиться. Демон смотрел ему прямо в глаза и на мгновение показалось, что Хенджин тоже может увидеть мерцание собственной ауры. Могла ли она истощаться и уставать, как ее обладатели? Они вышли на платформу, поднимаясь по длинному эскалатору вверх, в вечерний город, укрытый снегом и огнями фонарей. Смотрели, как город раскрывается перед ними, огромный, шумный, живой, но такой далекий сейчас, будто они находились в другом измерении, отгороженные от всего мира невидимой стеной, внутри которой существовали только они двое. От метро до дома было минут десять привычным шагом, но сегодня Хенджин вдруг понял, что не хочет, чтобы этот день заканчивался. Не хочет возвращаться в привычную реальность, где нет древних дворцов, историй о королях и их возлюбленных в вуалях, где однажды больше не будет этого странного существа рядом, от которого одновременно хочется бежать без оглядки и прижиматься ближе, впитывая каждое слово. Он шел медленно, насколько это было возможно на обледеневших тротуарах, стараясь продлить каждое мгновение прогулки под снегопадом в компании демона. — А что будет завтра? — спросил он, когда они завернули во двор дома, где все было привычно и обычно до боли: детская площадка, припорошенная свежим снегом, качели, тихо поскрипывающие на ветру, припаркованные машины, занесенные сугробами почти по самые стекла, свет в окнах соседей, желтый и теплый, за которым кипела своя жизнь. — Ты опять будешь наблюдать за моими реакциями, записывать данные и анализировать эмоции? Или у тебя другие планы на этот день, какие-то демонические дела, о которых я не знаю и не должен знать? — Завтра будет завтра, — ответил Минхо, останавливаясь у подъезда и пропуская его вперед, к двери, которая открывалась кодом. Цифры, которые демон запомнил с первого раза, хотя Хенджин произнес их вслух только однажды, когда они возвращались из первой совместной прогулки по городу. — Я не строю планов настолько далеко, не планирую свою жизнь на годы вперед, как это делают люди, пытаясь предусмотреть каждую мелочь и застраховаться от каждой неприятности. Я живу тем, что происходит сейчас. Но если ты спросишь, буду ли я рядом, когда ты проснешься завтра утром, то да. Буду. Сидеть на подоконнике, смотреть на город и ждать, когда ты откроешь глаза. Лифт поднял их на нужный этаж, и Хван возился с ключами дольше обычного, потому что пальцы дрожали то ли от холода, то ли от всего пережитого за день, то ли от того, что Минхо стоял слишком близко, и от этого по коже бежали мурашки. Наконец замок поддался, дверь распахнулась, впуская их в теплый полумрак прихожей, где все осталось так же, как утром: та же обувь у порога, куртки на вешалке, свет, льющийся из комнаты, где они забыли выключить торшер, то же ощущение безопасности и покоя, которое он так ценил в этом месте, особенно сейчас, когда реальность за пределами стен казалась зыбкой и ненадежной. Сняв пальто, Хенджин прошел в комнату и только тогда позволил себе выдохнуть и расслабить плечи. Минхо вошел следом и остановился у окна, глядя на вечерний Сеул, распростертый перед ним во всей своей красе. В его фигуре, освещенной уличными огнями, было что-то до боли прекрасное и такое же нереальное, как те истории, что он рассказывал днем у заброшенного павильона. Хван подошел к зеркалу, висящему в прихожей, и внимательно посмотрел на себя. Волосы растрепались, глаза блестели больше обычного, на щеках все еще держался легкий румянец, который не могли стереть ни холод, ни влажные салфетки, ни усталость долгого дня. И магнолия. Белая, нежная, чуть подвявшая после долгого дня на морозе, но все еще держащаяся в прядях, будто не желая расставаться с тем, кто носил ее целый день, кто стал для нее последним приютом перед тем, как завянуть и исчезнуть. Он осторожно вытащил цветок, рассматривая его при свете лампы, вдыхая тонкий аромат, смешанный с запахом снега. Лепестки чуть потемнели по краям, потеряли свою первоначальную упругость, стали мягче и уязвимее, но в целом магнолия сохранила свою красоту и историю, которую никто никогда не узнает, кроме них двоих. — Она завянет к утру, — произнес Минхо, не оборачиваясь от окна, но каким-то образом видящий все, что происходит у него за спиной. — Лепестки не выдержат ночи в тепле после дня на морозе. Это слишком резкий перепад для такого нежного создания. — Я знаю, — кивнул Хенджин, проводя пальцем по лепесткам, чувствуя их прохладу и шелковистость. — Но сегодня она была прекрасна. Весь день она была со мной, принимала комплименты, привлекала взгляды, пахла так, что кружилась голова. И я никогда этого не забуду. Он поискал глазами, куда бы поставить цветок, чтобы сохранить его хотя бы на несколько часов, продлить ему жизнь хоть ненадолго, дать возможность встретить утро, пусть даже с поникшими лепестками. На полке, где стояли книги и всякая мелочь, нашлась маленькая стеклянная вазочка, которую он когда-то купил за бесценок в Икеа, проходя мимо отдела с посудой, и которая все это время пылилась без дела, дожидаясь своего часа. Налив в нее воды из бутылки, стоящей на кухне, Хван осторожно опустил магнолию и расправил лепестки так, чтобы цветок смотрелся наиболее выигрышно. Он поставил ее на подоконник, рядом с тем местом, где Минхо любил сидеть по утрам, глядя на просыпающийся город. — Так она простоит дольше, — пояснил он, чувствуя на себе взгляд демона, который наконец повернулся от окна и смотрел на него. — Вода даст ей влагу, прохлада подоконника замедлит увядание. И завтра утром, когда я проснусь, я увижу ее, прежде чем она завянет окончательно, оставив после себя только воспоминание. — Ты каждый момент превращаешь в ритуал, — заметил демон. — Цветок в воду. Снимки во внутренний карман, ближе к сердцу. Историю в душу, чтобы носить ее там, перебирать, как драгоценные камни, в минуты одиночества. Для тебя недостаточно просто прожить день, нужно обязательно сохранить его, вырвать из потока времени, который уносит все. — Потому что у меня нет тысячи лет, — ответил Хенджин тихо, глядя ему прямо в глаза и не отводя взгляда, хотя временами было страшно смотреть в эту черноту, в которой могло утонуть все, что угодно, включая его самого. — У меня есть только здесь и сейчас, которые утекают сквозь пальцы. И я хочу, чтобы это что-то сохранилось. Чтобы, когда я останусь один в этой квартире, у меня было чем согреваться холодными вечерами. Минхо молчал, глядя на него, и в этом молчании было столько всего, что брюнет чувствовал, как воздух между ними вибрирует от напряжения. Потом демон протянул руку и почти невесомо коснулся его щеки, провел пальцем по скуле, словно проверяя реальность этого момента. — Ты замерз? — спросил Минхо, и это было так неожиданно, что Хван рассмеялся, чувствуя, как напряжение спадает. — Нет, — покачал он головой, чувствуя, как волосы, уже почти высохшие, касаются щек, задевая чужие пальцы. — Со мной все хорошо. Демон кивнул и отошел к дивану, опускаясь на него. Он сел, откинувшись на спинку, и фигура в черной шубе, кроп-топе и узких брюках смотрелась на фоне обычной квартирной обстановки так же нереально, как и весь сегодняшний день. Диссонанс, от которого у любого нормального человека случился бы когнитивный сбой, но Хенджин уже не представлял, как раньше обходился без этого зрелища по утрам. Хван постоял еще минуту у окна, глядя на магнолию в воде, отражение города в стекле и собственное лицо, такое уставшее и живое одновременно, а потом тоже повернулся к дивану. — Расскажи еще что-нибудь, — попросил он, поворачивая голову к Минхо и встречаясь с ним взглядом. — Чего не знает никто из людей, что хранится только в твоей памяти. И демон начал рассказывать. О том, как менялись времена года на протяжении тысячелетия, как весна всегда приходила неожиданно, даже когда ее ждали, как люди тысячи лет назад точно так же сидели у окон и смотрели на снег, боялись одиночества и искали тепло в чужих сердцах. О том, как менялась мода, какие ткани считались драгоценными, какие цвета были доступны только императорам, а какие мог носить любой простолюдин. О том, как пахли рынки средневекового Сеула, смесью специй, рыбы, пота и цветов, как кричали торговцы, зазывая покупателей, как дети бегали между рядов, играя в войну, не подозревая, что настоящая война придет совсем скоро и унесет их жизни. О том, как менялся язык: одни слова уходили, другие приходили; смыслы трансформировались, теряя первоначальное значение, люди переставали понимать своих предков, хотя говорили на том же языке, просто через сотни лет он становился неузнаваемым. Голос звучал убаюкивающе, и Хенджин чувствовал, как веки тяжелеют, а усталость долгого дня берет свое, накрывая мягким одеялом дремоты, из которого так не хотелось выбираться. Он не заметил, как задремал, привалившись к плечу Минхо, ощущая сквозь сон, как демон осторожно поправляет плед, укрывая его, как тихо звучат слова, продолжающие течь, даже когда сознание уплывало куда-то далеко, в страну снов, где они снова гуляли по зимнему дворцу. Магнолия цвела прямо на снегу, и не было никакой разницы между человеком и демоном, прошлым и настоящим, тем, что можно, и тем, что нельзя. Открыв глаза, он понял, что лежит на диване, а Минхо сидит рядом, глядя в окно. Магнолия на подоконнике поникла, лепестки пожелтели по краям, потеряв свою белизну и свежесть. Хенджин смотрел на нее и чувствовал, как внутри разливается тихая грусть: все проходит, увядает и заканчивается, даже самые прекрасные моменты. Хван сел, поправляя растрепавшиеся волосы, чувствуя, как тело отзывается легкой ломотой после сна в неудобной позе, как мышцы ноют, требуя разминки, а глаза слипаются, привычно требуя еще хотя бы пять минут. Он посмотрел на свои руки, на плед, укрывающий ноги, и Минхо, сидящего уже в обычной домашней одежде, и внутри разлилось тепло. Хенджин потянулся к телефону, лежащему на журнальном столике, взял его в руки и открыл фотографии. Всмотрелся в лица на экране, в снег, падающий за спиной, в цветок, белеющий в волосах, в глаза Минхо, смотрящие на него с такой нежностью, что сердце замирало, пропускало удар, а потом начинало биться быстрее, разгоняя по венам горячую кровь. — Знаешь, — произнес он, не отрывая взгляда от кадра, где они стояли вдвоем, прижавшись друг к другу на фоне дворца, и снег падал на их плечи, — я, наверное, все-таки буду смотреть на них каждый день. Чтобы не забывать, что такие дни вообще бывают, я могу быть счастлив, даже когда кажется, что вся жизнь сплошная черная полоса, и впереди ничего нет, кроме бесконечной череды одинаковых дней. Минхо повернулся к нему, и в его глазах, черных и бездонных, отразился Хенджин, сидящий на диване с телефоном в руках, с растрепанными волосами и сонными глазами. — Ты всегда можешь быть счастлив, — ответил он. — Нужно только разрешить себе это. Перестать ждать подвоха, бояться, что счастье обязательно закончится болью. Перестать оглядываться на прошлое и заглядывать в будущее. Просто быть здесь и сейчас и позволить себе чувствовать то, что чувствуешь. И в этой простоте заключалась такая глубокая мудрость, что Хенджин не нашелся с ответом. Он просто сидел и смотрел, как снег падает за окном и как умирает магнолия в вазе. Телефон звякнул, оповещая о новом сообщении. Хван глянул на экран, увидев напоминание об очередном дедлайне, о том, что нужно было закончить разучивать танец с детьми. За ним сыпались следующие со встречами, отчетами, бесконечными разговорами с клиентами и попытками успеть все, хотя времени всегда не хватает. Он отложил телефон в сторону, даже не дочитав сообщение до конца, и повернулся к Минхо, который все еще смотрел в окно. — А что бы ты хотел делать? Не наблюдать за реакциями, изучая людей. А просто... делать то, что хочется тебе. Что-то, что приносит удовольствие и запоминается не как информация, а как чувство. Демон замер на мгновение, обдумывая вопрос, который, судя по всему, кроме него никто не задавал ему очень давно, может быть, никогда за всю тысячелетнюю жизнь. Всегда были задачи, цели, миссии, наблюдения, исследования. Всегда было что-то, что нужно было сделать, изучить, зафиксировать, проанализировать. А просто хотеть для существа, привыкшего быть сторонним наблюдателем, было неизведанной территорией. — Не знаю, — ответил он наконец, и сердце сжалось от нежности, от понимания, что даже демоны могут быть растерянными, искать себя так же, как люди. — Ты спрашиваешь у меня не первый раз, но я все еще не могу придумать ответ. — Тогда давай учиться вместе, — предложил Хван. — Я буду учиться быть счастливым здесь и сейчас, не оглядываясь на прошлое и не заглядывая в будущее. А ты будешь учиться хотеть чего-то просто так. За окнами падал снег, укрывая город белым покрывалом, стирая границы между прошлым и будущим, человеком и демоном. Магнолия на подоконнике роняла лепестки, заканчивая свой короткий век, но на ее место приходило что-то новое, что-то, чему только предстояло расцвести.