Любовь по вызову

Из темноты донеслась музыка. Она лилась откуда-то сверху, заполняя каждую клетку тела низкими вибрирующими волнами, заставляющая мышцы подрагивать в такт ритму, рождающемуся глубоко внутри. Звуки проникали под кожу, растекались по венам, смешивались с кровью, становясь частью естества, чем-то неотделимым от дыхания. Потом проступил мягкий свет, струящийся словно отовсюду. Хенджин стоял в центре сцены, чувствуя под босыми ступнями теплую гладкую поверхность. Тело двигалось само, повинуясь музыке и внутреннему току, что разгонял кровь быстрее обычного. Танцоры неслышно появились из золотистого марева, но Хван узнавал каждого: блондин с глазами цвета летнего неба улыбнулся одними уголками губ, шатен с татуировками протянул ладонь, рыжий приблизился с другой стороны, касаясь плеча кончиками пальцев. Хенджин двигался с ними, перетекая от одного к другому, позволяя касаться плеч, талии, бедер, принимая эти прикосновения как часть большого красивого танца. Блондин кружил его, и это было приятно, как прохладная вода и легкий ветерок в жаркий день. Шатен прижимался ближе, и тело отвечало легкой дрожью, которая не перерастала в ожидаемое пламя, оставаясь на поверхности кожи. Рыжий касался щекой виска, и Хенджин чувствовал сладкий и уютный запах, напоминающий о выпечке, чем-то давно забытом, но внутри оставалось ровное тепло. Он смотрел в их лица и видел только маски, профессиональные улыбки и отрепетированные движения, за которыми не чувствовалось ничего живого, от чего захватывало бы дух. Они дарили ему танец, внимание, иллюзию близости, но за всем этим ощущалась пустота, пусть красивая и манящая. Хенджин поднял глаза, ища взглядом пятый ряд, то кресло, обитое красным бархатом, где сидел Минхо, обещавший смотреть только на него, даже когда он не оборачивался. Кресло пустовало. Сердце сжалось, пропустив удар, и в этот миг музыка изменилась. Звуки стали тише, интимнее, словно кто-то убавил громкость внешнего мира, усиливая внутренний голос. Свет на сцене померк, танцоры начали таять и исчезать, будто их никогда не существовало. Хенджин стоял, боясь дышать и двинуться, спугнуть то, ради чего, возможно, стоило прожить все эти годы одиночества. Минхо вышел из темноты неслышно. Он просто возник рядом: в одно мгновение его не было, а в следующее он уже стоял вполоборота, и свет струился по его плечам, обрисовывая широкую спину и узкую талию. Свет скользил по скулам демона, линии челюсти, по губам, и Хенджин вдруг осознал, что впервые смотрит на него не как на наблюдателя или странное существо, поселившееся в его квартире, а как на мужчину. — Ты искал меня? — спросил демон, и его голос звучал иначе, чем в реальности. Он был глубже, проникая прямо в кровь, в каждую клетку тела, оседая где-то в самом низу живота горячим тяжелым комком, от которого по позвоночнику побежали мурашки. Хенджин зачем-то сделал шаг навстречу, сокращая расстояние, и этот шаг отдался во всем теле дрожью. Минхо не отстранился, глядя сверху вниз и парень только сейчас заметил, что демон значительно выше. — Ты так красиво танцевал сегодня, — произнес он, слова эхом разнеслись в пространстве, возвращаясь многократно усиленными. — Я смотрел только на тебя. С самого начала и до конца. Не мог оторваться. Не хотел отрываться. Даже когда ты танцевал с ними. Они касались тебя, ты улыбался им, а я видел только тебя. Хенджин, словно загипнотизированный, шагнул еще ближе, чувствуя жар, исходящий от тела Минхо. — Твоя внешность прекрасна, — демон поднял руку, очерчивая линию челюсти, задерживаясь на ямочке над верхней губой, проводя по нижней большим пальцем, едва касаясь, — Но не потому, что ты красиво сложен или у тебя правильные черты, или потому, что кто-то когда-то решил, что такая внешность достойна восхищения. Она прекрасна потому, что отражает то, что внутри. — Что внутри? — выдохнул Хенджин, поддавшись вслед за прикосновением. — Свет, — ответил демон. — Твоя душа светится. Я вижу это всегда, даже когда ты спишь, злишься или пытаешься спрятаться от всего мира. Но когда ты позволяешь себе быть собой, этот свет становится таким ослепительным, что на него больно смотреть. В хорошем смысле больно. Как при взгляде на солнце. Пальцы Минхо скользнули ниже, очерчивая линию шеи, задерживая подушечки на пульсе, который бился часто и неровно. — Ты стесняешься своей внешности, — продолжал демон. — Прячешь ее за мешковатой одеждой, нежеланием привлекать внимание, сливаться с толпой и быть как все. Думаешь, что если на тебя будут смотреть, то увидят что-то не то. Ошибутся в тебе и разочаруются. Увидят не того, кого хотели увидеть. Хенджин хотел сказать, что Минхо ошибается, он вовсе не стесняется, просто ему комфортно, просто... Однако слова застряли в горле, потому что демон говорил правду. — Но твоя внешность это просто отражение, — Минхо наклонился ближе, и его губы оказались в миллиметре от щеки Хенджина, обжигая дыханием. — Отражение твоей души, в которую невозможно не влюбиться. Той самой, ради которой я готов остаться здесь навсегда, даже если это будет стоить мне всего и нарушит все законы моего мира. Даже если это будет значить, что я никогда не вернусь туда, откуда пришел. Брюнет замер, боясь, что все исчезнет, растает, как утренний туман и несбыточная мечта. — Ты сказал… влюбиться? — переспросил он дрожащим шепотом, выдавая бурю из чувств, что бушевала внутри. — Да, — ответил Минхо без тени отстраненности, с которой он обычно говорил о чувствах других. — Я не знал этого слова раньше. Не понимал, что оно значит. Думал, что это просто один из терминов для описания человеческих реакций, один из миллионов, что я зафиксировал за свою тысячу лет. Но теперь знаю, потому что чувствую это сам. Каждую секунду, когда ты рядом. Когда ты спишь или ешь. Когда злишься на клиентов или на меня. Когда ты танцуешь на сцене, и весь мир исчезает, потому что есть только ты. Он коснулся губами щеки почти невесомо, но от этого касания по телу пробежала такая волна жара, что колени подкосились. Хенджину пришлось вцепиться в футболку Минхо, чтобы не упасть. — Не прячь больше свою красоту, — шепнул демон, целуя скулу, висок, уголок глаза, бровь, кончик носа, другую скулу, линию челюсти, ямочку над губой, — не прячь свой свет. Ты прекрасен потому, что ты — это ты. Другой такой души не существует во всей вселенной, во всех мирах и реальностях. И твое тело просто оболочка для этой души. Хенджин чувствовал, как слезы подступают к глазам, застилая все влажной пеленой. Никто и никогда не говорил ему таких слов. Никто не видел его насквозь, до того потаенного места, куда он сам боялся заглядывать и не пускал никого, даже себя в самые откровенные моменты одиночества. — Минхо, — выдохнул он, и имя прозвучало как ключ, отпирающий все двери, за которыми он прятал свое сердце. — Я здесь, — ответил демон, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Я всегда здесь. Я никуда не уйду и всегда буду смотреть только на тебя. Сколько ты позволишь. Сколько сможешь выдержать этот взгляд. Он поцеловал его медленно и глубоко, проникая языком в горячую влажность рта, запоминая каждый вздох. Хенджин отвечал, прижимаясь ближе, вцепившись в Минхо так, словно он стал его воздухом, жизнью, всем, что у него есть. Руки демона скользнули под рубашку и пальцы коснулись разгоряченной кожи поясницы, заставляя задрожать сильнее. — Твое тело, — шептал Минхо между поцелуями, покрывая ими всего парня, спускаясь все ниже, целуя каждый сантиметр, — оно прекрасно. Потому что оно двигается так, как двигаешься ты. Оно умеет танцевать так, как танцуешь ты. Чувствовать и любить так, как любишь ты. Каждое слово и прикосновение отдавались в теле волной возбуждения, заставляющей кровь приливать к паху. Хенджин чувствовал, как член твердеет, упираясь в штаны, требуя внимания. Он прижимался к демону, терся об него, ища большего контакта, задыхаясь от этой невыносимой близости. — Ты хочешь меня? — спросил демон, отрываясь от его шеи и заглядывая в глаза. В черных глазах сейчас горел такой огонь, что можно было сгореть, раствориться без остатка, и Хенджин хотел этого. — Да, — выдохнул Хван без тени сомнения. — Да. Очень. — Тогда позволь мне показать тебе, — Минхо улыбнулся. — Как могут любить демоны. Рука скользнула по животу Хенджина, задержавшись на поясе джинсов. Он расстегнул пуговицу, спуская молнию мучительно медленно, с каждым миллиметром заставляя сердце биться быстрее, а дыхание замирать. Хенджин закусил губу, чувствуя, как от одного только вида по телу пробегает сладкая судорога. — Ты прекрасен, — произнес Минхо, глядя на него. — Каждая секунда с тобой прекрасна. Он наклонился и коснулся губами мочки уха, шепча прямо в раковину, заставляя Хенджина выгнуться и застонать. — Я хочу тебя не как исполнитель твоего желания. Как тот, кто наконец-то понял, зачем прожил эту тысячу лет, для кого ты стал центром вселенной и смыслом существования. Рука Минхо скользнула в джинсы, обхватывая член, и Хенджин громко всхлипнул от неожиданности. Ладонь демона, горячая и сухая, сомкнулась вокруг ствола, и первое же движение отдалось во всем теле такой волной удовольствия, что в глазах потемнело. — Ты так хочешь меня, — шептал Минхо ему на ухо, двигая рукой медленно и ритмично, сводя с ума каждым касанием. — Я чувствую это. Твое тело говорит громче любых слов. Твоя душа говорит об этом, переливаясь всеми цветами. Хенджин не мог ответить, он только стонал, выгибался и прижимался ближе, ища того пика, что приближался с каждым движением. — Ты помнишь, что я говорил тебе? — спросил демон, чуть замедляя ритм, заставляя Хенджина хныкнуть от этой мучительной пытки. — О том, что никогда не видел никого прекраснее? — Да, — выдохнул Хван, с трудом находя силы на это слово. — Это правда, — Минхо поцеловал его в скулу, не прекращая движений. — Тысячу лет я смотрел на людей, фиксировал их красоту, эмоции, желания, страхи и надежды. Я думал, что видел все. Я ошибался. Я не видел ничего, пока не увидел тебя. Рука двигалась быстрее, и Хенджин чувствовал, как тело выгибается, а сознание мутится от накатывающих волн удовольствия. — Смотри на меня, — приказал Минхо, и парень послушно открыл глаза, встречаясь с чернотой, в которой сейчас горел такой свет, что можно было ослепнуть. Оргазм накатил внезапно, сметая все на своем пути. Хенджин кончал, вцепившись в плечи демона, выстанывая его имя в шею, чувствуя, как мир взрывается миллионом искр. А после все исчезло в одно мгновение. Брюнет смотрел в потолок невидящими глазами, пытаясь прийти в себя и понять, где заканчивается сон и начинается реальность. На губах все еще горели поцелуи, пока в ушах звучал шепот. Он провел дрожащей рукой по лицу, чувствуя, как кожа пылает, и тихо выругался, понимая, что ему приснился эротический сон с демоном. Ему нужно было срочно встать и попить холодной воды, чтобы хоть немного сбить внутренний жар. Брюнет откинул одеяло и замер. В районе паха расплывалось мокрое пятно на белье теплое, липкое, еще хранящее тепло только что пережитого оргазма. Он кончил во сне. — Черт, — выдохнул Хван одними губами. Хенджин сел на кровати, свесив ноги на пол, упираясь локтями в колени и закрывая лицо ладонями. Сквозь пальцы сочился свет биллборда на соседнем здании, так похожий на то золотистое марево, где Минхо шептал ему слова, которые он никогда не забудет. Парень сидел так долго, пытаясь унять дрожь в коленях, заставить мозг отвлечься, как он привык делать всегда, когда эмоции грозили захлестнуть с головой. Хенджин прокручивал сон в памяти снова и снова. Черные глаза, смотревшие только на него, проникающие в самую душу, видящие то, что никто не видел, то, что он сам боялся в себе замечать. Слова, ложащиеся прямо на сердце, зажигающие что-то там, в самой глубине, в том месте, которое он считал давно умершим. Прикосновения, от которых тело горело, превращалось в сплошное желание, в «хочу» и «возьми». — Твоя внешность прекрасна, потому что отражает твою душу. Не прячь свой свет. Каждое слово отдавалось в паху новой пульсацией. Член, уже успокоившийся после разрядки, слабо дернулся, отзываясь на этот шепот, звучащий в ушах, который он слышал так отчетливо, будто Минхо стоял рядом. Хенджин вспоминал, как демон смотрел на него у сцены, сказав: «Я видел только тебя». Как отвел взгляд впервые за все время их знакомства. Вспоминал как в повседневной жизни демон касался его и прежде он не видел в этом ничего сексуального, провокационного и выходящего за рамки обычной заботы. Но сейчас, в свете этого сна, каждое прикосновение вспыхивало в памяти с новой силой. И от каждого по коже бежали мурашки, а член снова наливался кровью, напоминая о том, что тело не согласно на одно только воспоминание, требуя настоящего. — Он целовал меня, — прошептал Хенджин в пустоту. — Говорил, что я прекрасен. Что он хочет меня. Член затвердел окончательно, упираясь в мокрое белье, и Хенджин понял, что больше не может это игнорировать. Рука сама легла на живот, пальцы скользнули ниже и задержались на резинке мокрого белья, поглаживая кожу. В квартире стояла тишина. За стеной не слышалось ни звука: Минхо наверняка сидел на своем обычном месте, на подоконнике в гостиной, смотря на город, и ждал, когда Хван проснется, чтобы начать новый день. Не зная, что творится в этой комнате. Хенджин закрыл глаза и позволил руке сжать член, все еще чувствительный после разрядки, но уже твердый. Пальцы сомкнулись вокруг горячего ствола и первое же движение отдалось во всем теле сладкой судорогой, заставив выгнуться, закусить губу и подавить стон, готовый вырваться наружу. Рука двигалась медленно, в такт дыханию, и каждое мгновение приближало к разрядке, которая обещала облегчение. — Ты прекрасен, — шептал он в пустоту, повторяя слова Минхо и кончая. — Твоя душа светится. Наступившая тишина давила на виски, заставляя сердце биться чаще, а мысли путаться в липкой паутине только что пережитого оргазма. Хван сидел на кровати, тяжело дыша, чувствуя, как по спине щекотно скатываются капли пота, а мокрое белье противно липнет к коже. Он смотрел в стену и пытался осознать, что только что произошло. Мысли приходили медленно, пробиваясь к сознанию с огромным трудом, цепляясь друг за друга, путаясь, рассыпаясь на отдельные слова, не желающие складываться в предложения. Он думал о Минхо. Он кончал, думая о Минхо. Он шептал имя Минхо в пустоту, сжимая член в руке, представляя его руки, губы, голос, черные глаза, смотревшие на него. Осознание ударило наотмашь, выбивая остатки воздуха из легких. Что он наделал? Хван замер, ощущая, как к лицу приливает жар, от которого хочется провалиться сквозь землю прямо здесь, вместе с этой кроватью, мокрым бельем и мыслями, которые нельзя было допускать. Минхо лишь существо из другого мира, призванное исполнить желание. Он здесь не для того, чтобы Хенджин думал о нем по ночам, ублажая себя. Он здесь для того, чтобы помочь ему найти парня. А Хенджин… Хенджин просто был разгорячен этим вечером. Слишком много впечатлений, чужих прикосновений и эмоций после того, как танцоры кружили его по сцене. Мозг лихорадочно искал оправдания почему он позволил себе это, почему его член дергался при одном только имени, а внутри все горело и плавилось. Эротическое шоу. Все это смешалось в голове, наложилось на образ Минхо, сидящего в пятом ряду и смотрящего только на него. Подсознание не справилось, перепутало и подменило одно другим. Да. Именно так. Это просто ошибка. Сбой в программе. Гормоны, адреналин, эндорфины — все смешалось в один коктейль, ударило в голову, в пах, заставило думать о том, о чем думать нельзя. Хенджин закрыл глаза, пытаясь успокоить дыхание и убедить себя в этой версии. Звучало правдоподобно. Логично. Рационально. Но член, уже почти успокоившийся, дернулся, когда в голове снова всплыло чужое имя. — Нет, — выдохнул Хенджин одними губами, чувствуя, как паника подступает к горлу липким комком. — Нет, нет, нет. Он резко встал с кровати, едва не упав от внезапной слабости в ногах. Нужно срочно замести следы и сделать вид, что ничего не было. Брюнет сгреб с кровати простыню вместе с пододеяльником, комкая, лишь бы не видеть этого пятна. Белье полетело следом, Хенджин натянул чистые штаны на голое тело, дрожащими руками завязывая шнурок, сгреб все и выскочил в коридор, забыв про тапочки. В голове билась только мысль смыть с себя все это: запах, липкость, воспоминания о словах и прикосновениях, о том, как голос Минхо звучал в ушах, шепча нежные слова, о том, как черные глаза смотрели с такой любовью, что хотелось плакать. Коридор тонул в сером полумраке, свет из гостиной падал узкой полосой на пол, выхватывая из темноты край ковра, угол тумбочки, его собственные босые ступни, бесшумно переступающие по паркету. Хван уже почти миновал дверной проем, чтобы нырнуть в спасительную темноту ванной, когда сзади раздался голос. Сонный, хриплый, проникающий под кожу, заставляющий замереть на месте и прижать постельное белье к груди еще крепче. Хотелось сделать вид, что ничего не происходит, что он просто вышел посреди ночи, потому что захотел пить или в туалет, а не потому что только что кончил, думая о том, кто сейчас стоит у него за спиной. — Хенджин? Он медленно обернулся. Минхо стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку, и выглядел таким человеческим в этом полумраке, что у брюнета перехватило дыхание. Демон медленно моргал, еще не проснувшись до конца, ресницы отбрасывали тени на бледные скулы, а волосы растрепались. — Что случилось? — спросил парень. — Ты чего не спишь? Хенджин смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. В голове хаотично метались мысли: не смотри на меня так, не смотри, я только что думал о тебе, я только что кончал, думая о тебе, я только что признался себе в том, что хочу тебя, а ты стоишь здесь, сонный, растрепанный, такой невозможный, и смотришь на меня своими черными глазами, в которых сейчас нет ничего, кроме заботы и недоумения. — Я… — голос сорвался, пришлось откашляться и прочистить горло. — Постельное белье поменять решил. Он сам слышал, как фальшиво звучат эти слова, как неубедительно и жалко. Минхо моргнул еще раз, словно переваривая информацию. — Прости, — выдохнул Хван. — Я разбудил тебя? Я старался идти тихо, думал, не услышишь. Минхо покачал головой, и этот жест получился таким человеческим и естественным, что сердце сжалось. — Все нормально. Я просто почувствовал… — он замолчал, подбирая слова, и Хенджин видел, как черные глаза чуть сощурились. — Резкий прилив энергии. Очень сильный и яркий. Он просто ударил откуда-то изнутри квартиры, и я пошел на него. А тут ты. Хенджин замер, чувствуя, как кровь отливает от лица, а потом приливает с новой силой, заставляя щеки гореть огнем. Прилив энергии. Тот самый, о котором Минхо говорил в столовой, объясняя, что желание питает его, дает силы оставаться в этом мире. Тот самый, который только что… Хван судорожно сглотнул, прижимая белье к груди еще крепче, ощущая, как мокрое пятно холодит кожу, напоминая о том, что он только что делал. — Прилив энергии, — повторил он механически, не зная как сделать вид, что ничего не произошло, что это просто совпадение. — Наверное, мне приснилось что-то. Я не знаю. Проснулся и… и вот. — Да, — Минхо сделал шаг вперед, выходя из дверного проема, оказываясь в коридоре, сокращая расстояние между ними до каких-то двух метров, и Хвану казалось, что воздух между ними вибрирует. — Очень сильный и яркий. Словно кто-то включил солнце прямо здесь, в квартире. Хенджин смотрел на него и понимал, что не может ответить. Не может сказать правду и признаться в том, что этот прилив его рук дело, его желания, направленного на того, кто стоит сейчас перед ним с этим невинным вопросом, разрывающим сердце на части. — Я… — начал он и замолчал, слова застревали в горле, а язык отказывался повиноваться. — Я не знаю. Хенджин стоял, не поднимая глаз, пока взгляд Минхо прожигал в нем дыру, сканируя каждую клетку его тела. — Хорошо, — сказал демон. — Не буду спрашивать. Но если это был сон, то он дал мне очень много энергии. Если бы такие сны снились тебе каждую ночь, я мог бы остаться здесь навсегда. Он произнес это так, что у Хвана перехватило дыхание. — Минхо, — выдохнул он. — Подойди. Пожалуйста. Демон моргнул, удивленный этой просьбой, но шагнул вперед, сокращая расстояние до нескольких сантиметров, до того предела, за которым начиналось личное пространство, куда Хенджин его не пускал. — Что? — спросил он. Хван протянул руку и коснулся его щеки. Кожа под пальцами была холодной. Не горячей, как во сне. — Ты холодный, — сказал Хенджин глупо. — Я всегда холодный, — ответил Минхо, не отстраняясь. — Ты же знаешь. — Знаю, — Хван убрал руку, прикусив нижнюю губу. Минхо молчал несколько секунд, а потом сделал то, от чего у Хенджина остановилось сердце. Он поддался ближе и коснулся губами его лба. Просто прикоснулся почти невесомо, задержался на секунду и отстранился. Губы были такими же холодными, как и все его тело. — Что ты… — выдохнул парень, замирая на месте. — Ты весь красный и горишь. Губами измеряется точнее, чем тыльной стороной ладони, у них больше нервных окончаний. Я читал, что люди используют этот метод, когда проверяют температуру. У тебя небольшой жар, — пояснил демон, отстраняясь. — Наверное, от сна. Или от того, что белье меняешь посреди ночи. Иди в душ, остынешь. Я пока постелю тебе чистое. Хенджин кивнул, развернулся и почти на автомате зашел в ванную, закрыв за собой дверь, щелкнув замком и прислонившись спиной к прохладному кафелю. Вода зашумела, смывая с него следы того, что произошло в спальне. Он стоял под горячими струями, закрыв глаза, и пытался успокоить дыхание. А потом до него дошло. Минхо, который определял его пульс одним взглядом, который видел его ауру насквозь, мог сказать температуру тела, просто посмотрев на цвет свечения, который не прикасался без необходимости, потому что собирал данные иначе, — этот Минхо только что коснулся губами его лба. Он солгал ему. Но зачем? Хенджин вернулся в спальню, ощущая, как чистая пижама приятно холодит кожу после горячего душа, а внутри поселилась странная пустота после всего, что произошло за эту ночь. Тело после двух оргазмов чувствовалось чужим, расслабленным и одновременно напряженным. Минхо уже постелил свежее белье: простыня идеально натянута, уголки заправлены под матрас, подушка взбита, одеяло расправлено, и все говорило о том, что демон старался и заботился. Хенджин забрался в кровать и укутался до подбородка, постепенно расслабляясь и отпуская напряжение долгой ночи. Он закрыл глаза и замер, прислушиваясь к сердцу, которое все еще колотилось где-то в горле, к мыслям, которые никак не желали успокаиваться, цеплялись друг за друга, путались и множились, не давая покоя. За стеной было тихо. О чем думает демон, проживший тысячу лет? Прямо сейчас, после того как поцеловал Хенджина в лоб, прикрываясь необходимостью измерить температуру? Минхо, наверное, снова лег спать, ни о чем не беспокоясь. Слова из сна всплывали в памяти снова и снова, отдаваясь в теле новой волной жара. «Твоя душа светится. Я вижу это всегда. Но когда ты позволяешь себе быть собой, этот свет становится таким ярким, что на него больно смотреть». «Я хочу тебя. Не за тело, не за внешность. А за то, кто ты есть». Хван зарылся лицом в подушку, пытаясь заглушить эти мысли и уснуть, провалиться в темноту, где нет ни этих слов, ни глаз, ни голоса. Но мозг не слушался. Он продолжал работать в выматывающем режиме, ища решение ситуации. Минхо нужна энергия. Он не исчезнет, если Хенджин действительно захочет, остро, жгуче, нестерпимо, так, как хотел во сне, когда думал о нем в этой самой постели, сжимая член в руке. Но это желание направлено на него, на демона. На того, кто должен уйти, когда желание исполнится. Парадокс замыкался, образуя петлю, из которой не было выхода. А что, если это желание можно направить на кого-то другого? Настоящего, живого, доступного? Что, если он просто слишком долго ни с кем не встречался, позволяя страху управлять своей жизнью? Ему нужен парень, с которым можно пойти на свидание, привести домой, разделить постель. С которым можно разговаривать по утрам, быть счастливым по-человечески, без этой мистической подоплеки и вечности за плечами, которая делает их такими разными. Хенджин сел на кровати, откинув одеяло. Тело требовало движения, хоть чего-то, что заглушит эти мысли. Он посмотрел на дверь, потом на тумбочку, где лежал телефон, экран которого светился в темноте, привлекая внимание. Друзья. Они всегда были рядом, даже когда он отгораживался, пропадал на работе неделями и не отвечал на сообщения, ссылаясь на усталость. Чонин и Феликс, которые вместе уже год и смотрели друг на друга так, будто только вчера встретились. Чанбин, который женился два года назад и теперь только и делал, что постил фото жены и кота, выглядя при этом самым счастливым человеком на свете. Джисон, который, как и Хенджин, был свободен, но в отличие от него, Хан наслаждался свободой, менял партнеров как перчатки и не парился о будущем, живя одним днем. Хенджин потянулся к телефону и экран засветился ярче, на секунду ослепляя. Поздняя ночь уже перетекла в раннее утро, стрелка часов приближалась к трем. Последние сообщения были вчерашними, Чонин и Феликс спорили о том, кто готовит ужин, и спор, судя по количеству смайликов, перерос в очередной флирт. Чанбин скинул фото своего кота, подписав «единственный мужик, который меня понимает», и это фото собрало кучу сердечек и смеющихся смайликов. Джисон молчал, как обычно, наверное, опять зависал на работе или в очередном кафе с ноутбуком. Хенджин задумался, глядя на экран. Что написать? Как объяснить это внезапное желание встретиться? Как сформулировать, чтобы не выглядеть подозрительно и не вызвать лишних вопросов, на которые у него нет ответов? «Привет, ребята, мне срочно нужно найти парня, потому что иначе демон, который живет в моей квартире, исчезнет, а я, кажется, влюбился в него» — эта мысль промелькнула и исчезла, оставив после себя горькую усмешку. Нет, так не пойдет. Пальцы забегали по экрану, выстукивая сообщение. Хенджин: Ребят, привет. Давно не виделись. Может, встретимся? Выпьем, поболтаем, развеемся. Он отправил сообщение и замер, глядя, как галочка стала серой, потом синей, потом снова серой, знак того, что кто-то уже прочитал, несмотря на поздний час. Телефон завибрировал почти сразу и экран засветился новым уведомлением. Чанбин: Ого, Хенджин подал голос! А то я уж думал, ты в затворники подался, отрастил бороду до колен и разговариваешь только с котом, которого у тебя нет. Давай, конечно. Следующее сообщение пришло через несколько секунд. Хан, кажется, тоже не спал, торчал в телефоне, листая ленту или переписываясь с очередным ухажером. Джисон: Я за! Реально сто лет тебя не видел, Хенджин. Ты вообще жив там? Новости какие? А то молчишь как партизан. Часов в семь? И да, я за пиво, но если кто хочет чего покрепче, я не против. Феликс: Мы с Чонином тоже приедем! Только давайте не очень поздно, нам утром к его родителям, они ждут нас на завтрак. А если мы опоздаем, его мама нам такое устроит. Но пару часов точно посидим. Хенджин, ты как? Все хорошо? Чонин: Феликс, не надо подробностей про мою маму. Но да, приедем. Хенджин, если что-то случилось, ты говори. Мы же свои. Хочешь, я забегу после работы, поболтаем? А потом вместе поедем, потащу тебя на поводке, если передумаешь в последнюю минуту. Хван смотрел на экран и чувствовал, как внутри разливается тепло, смешанное с легкой горечью. Эти двое всегда были рядом, даже когда он отгораживался. Чонин с его вечным сарказмом, за которым пряталась тревога за друзей. Феликс с его открытостью и готовностью прийти на помощь в любую минуту. Глядя на них, Хенджин всегда думал: вот оно, счастье, которого хочет он сам. Так же просыпаться с кем-то рядом, завтракать вместе, спорить о том, кто готовит ужин, и засыпать в обнимку под один фильм. Хенджин: Да нормально все, Чонин, правда. Не бери в голову. Просто работы много, устаю. Домой прихожу и падаю без задних ног. Решил, что пора вылезать. Джисон: О! Кто-то собрался искать приключения на свою пятую точку? Давно пора, а то ты живешь как взрослый, аж скучно. Чанбин: Бар «У Чхоля», на Итэвоне. Там внутри тепло и уютно, и пиво хорошее. И кухня приличная. А то вечно вы голодные ходите, потом ноете. Джисон: Хенджин, ты там это, не передумай. А то знаю я тебя: наобещаешь с три короба, а в последний момент пришлешь сообщение, что у тебя клиент внезапно записался или ты ногу сломал. Брюнет усмехнулся, глядя на экран. Хан действительно хорошо его знал. Сколько раз они договаривались встретиться, а Хенджин отменял в последний момент, ссылаясь на что угодно, лишь бы не выходить из дома. Потому что в одиночестве было легче. Никто не задавал вопросов, на которые не хотелось отвечать. Никто не смотрел с жалостью, когда очередные отношения заканчивались, даже не начавшись. Он не напивался и не разводил нытье о том, что все вокруг счастливы кроме него. Хенджин: Не передумаю, Джисон. В семь так в семь. Буду. Точно буду. Запиши где-нибудь, напомни мне, если что. Феликс: Ого, звучит серьезно. Хенджин, ты точно в порядке? А то обычно ты сопротивляешься до последнего, как будто мы тебя на каторгу тащим. А тут сам предлагаешь. Мы, конечно, рады, но как-то подозрительно. Хенджин: В полном, Ликси. Правда. Просто соскучился. Думал о вас, о том, как мы раньше тусовались, и понял, что не хочу терять эту связь. И вообще, имею я право погулять с друзьями? Или вы уже списали меня со счетов? Чонин: Имеешь, конечно. Просто непривычно, что ты сам предлагаешь. Хенджин: И я с другом приду, если можно. Не хочу его одного оставлять. Чанбин: Это тот, который у тебя живет? Хенджин: Ага. Он со мной везде таскается. Не местный, в городе плохо ориентируется. Одному скучно будет. Феликс: Ты уверен, что хочешь привести его к нам? Ну, в смысле, мы же бываем очень шумными. Ему может с нами не понравиться. Может он не любит суету или кто-то из нас ему покажется неприятным. Хенджин: Все нормально, не переживай. Я уверен, что вы отлично поладите. Джисон: А он симпатичный? А то может тебе и искать никого не надо, раз вы там вдвоем живете? Хенджин: Джисон, заткнись. Он просто друг. Джисон: Ну-ну. Посмотрим. Хенджин с загадочным другом, которого никто из нас не знает. Это будет интересно. Чонин: Ладно, днем спишемся. А сейчас спать давай. Уже поздно, а точнее рано. Спокойной ночи, ребят. Чанбин: Спокойной, всем. Хенджин, держись. Если что, мы рядом. Джисон: Сладких снов, Хваник. И ни в кого там не влюбись. Хенджин замер, глядя на это сообщение. Пальцы застыли над экраном, сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, разгоняя кровь по телу. «Ни в кого не влюбись». Слишком поздно, Джисон. Слишком поздно. Хенджин отложил телефон и откинулся на подушку, глядя в потолок. — Минхо, — прошептал Хенджин одними губами, зная, что демон не материализуется из воздуха. И ответа действительно не было. Только тишина и свет биллборда за окном, пробивающийся сквозь шторы. Хван закрыл глаза и попытался представить, что будет в баре. Может быть, кто-то новый, кто сможет заинтересовать и зажечь огонь, который нужен Минхо для существования. Кто-то, с кем можно попытаться забыть эти черные глаза. Хенджин перевернулся на другой бок, поджал ноги к животу, сворачиваясь калачиком и пытаясь согреться, хотя в комнате было тепло. Внутри разрасталась пустота, которую ничем нельзя было заполнить. Пустота от осознания, что он хочет того, кто не может остаться. Что желание, которое должно питать демона, направлено на него самого. Что встреча с друзьями лишь попытка убежать, спрятаться, найти замену тому, что уже случилось. Он снова потянулся к телефону и открыл заметки, набирая слова, которые нельзя было произнести вслух. Кажется, я влюбился в демона? В существо, которое тысячу лет наблюдало за людьми. В того, кто носит мои толстовки и пьет протеин, чтобы не выделяться в спортзале. В того, кто сказал мне вчера, что никогда не видел никого прекраснее. В того, кто поцеловал меня в лоб и соврал, что проверяет температуру. В того, кто сейчас спит в гостиной и даже не подозревает, что я схожу с ума от страха потерять его. Но он демон. Он уйдет, когда желание исполнится. А если мое желание — он сам? Если я хочу, чтобы он остался? Что тогда? Как это работает? Кто мне объяснит? Он стер заметку, даже не перечитав, и отложил телефон на тумбочку. Экран погас, погружая комнату в полумрак. Сон не пришел ни через час, ни через два, ни когда за окном начал брезжить рассвет, разгоняя ночную мглу серыми сумерками. Хенджин все еще лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. В какой-то момент он понял, что больше не может лежать. Парень сел на кровати, спустил ноги на пол и замер, прислушиваясь к себе. Сердце колотилось ровно, спокойно, будто приняло какое-то важное решение без участия мозга. Дыхание выровнялось, мышцы расслабились, в теле появилась странная легкость, смешанная с решимостью. Он встал, прошел к шкафу и распахнул дверцы. Внутри висели вещи, которые он не носил годами. Бесформенные, мешковатые свитера в которых, как говорил демон, он прятался от мира. Рубашки безликих серых оттенков, купленные в период, когда он решил, что не нужно привлекать внимание к своему лицу. Джинсы, которые были на размер больше, потому что в них удобно было скрывать тело, прятать свою фигуру. Хенджин смотрел на этот шкаф и чувствовал, как внутри поднимается огромная, тяжелая волна решимости. Той самой, что приходит, когда дно пробито и отталкиваться можно только вверх. — Если я хочу начать новую жизнь, — сказал он себе под нос, напоминая речь Минхо, — нужно менять себя. Не надеяться, что кто-то придет и спасет. Хенджин постоял еще секунду, а потом развернулся и тихо вышел из спальни. На кухне он нашел большие черные мешки для мусора из тех, что покупал когда-то для генеральной уборки. Вернулся в спальню, разорвал упаковку, встряхнул один из них, и черный полиэтилен расправился, готовый поглотить все, что тянуло его назад. Первый свитер полетел в мешок с каким-то злым, почти болезненным удовольствием. Хенджин смотрел, как знакомая вещь исчезает в черной бездне, и чувствовал, как с ней уходит кусочек той боли, что копилась годами. За первым последовал второй, потом третий. Он вытряхивал вещи из шкафа охапками, даже не примеряя и не позволяя себе задуматься. Если вещь вызывала хоть тень неприятного воспоминания, напоминала о том, как он отказался от самого себя — все отправлялось в мешок. Рубашки летели следом за свитерами. Серые, темно-синие, бежевые, все те оттенки, за которыми он прятался и которые совсем ему не шли. Хенджин вытаскивал их с вешалок, комкал и безжалостно швырял. Хван работал быстро, почти остервенело, чувствуя, как с каждой выброшенной вещью становится легче дышать, как воздух в комнате становится чище, а пространство вокруг расширяется, освобождаясь от хлама. Словно он сбрасывал не одежду, а старые страхи и сомнения, обиды и надежды, которые так и не сбылись. Раздевался догола перед новой жизнью, готовый надеть на себя что-то другое, настоящее, свое. Когда с одеждой было покончено, шкаф опустел наполовину. Вешалки сиротливо болтались на перекладине, полки зияли пустотой, и в этой пустоте чувствовалась свобода. Хенджин перевел дух, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и открыл ящик комода. Здесь хранилась косметика. Та, что он покупал когда-то, в другой жизни, когда еще выходил в люди. Тюбики с тональным кремом, купленные годы назад и почти полные, потому что он перестал пользоваться ими. Палетки теней всех оттенков, которые он не открывал с тех пор, как расстался с последним парнем. Блески для губ, превратившиеся в липкую массу. Кисти, которыми он не пользовался вечность, свалявшиеся и потерявшие форму. Карандаши для глаз, сломавшиеся внутри. Все это лежало здесь, напоминало о том, кем он был. Хенджин вытряхнул ящик в новый мешок, зная, что она уже просрочена. Косметика посыпалась в черную бездну с почти музыкальным звоном разбивающихся внутри тюбиков. Он смотрел, как исчезает все это, и не чувствовал ничего, кроме облегчения. Потом пришла очередь украшений. Отдельная шкатулка, внутри которой лежали цепочки, которые дарили когда-то бывшие, а Хенджин оставлял их на всякий случай, потому что не умел выбрасывать подарки, даже если люди, их дарившие, исчезли из жизни. Браслеты, потерявшие пару, одинокие и ненужные. Серьги, которые он перестал носить после того как ему показалось, что они привлекают слишком много внимания. Кольца, купленные в порыве самоуспокоения, когда хотелось сделать себе приятно, но он не знал как. Шкатулка перевернулась над мешком, украшения посыпались вниз, звякнули о дно, смешались с остальным мусором. Хенджин закрыл крышку и отправил следом и саму шкатулку, потому что мама, которая всегда говорила ему, что он добьется всего только красотой, не должна была оставлять след в его жизни. С полки на стене Хенджин достал книги. Те самые, что покупал в тяжелые периоды жизни, когда казалось, что земля уходит из-под ног, когда сердце разрывалось на части и не было сил вставать по утрам. «Как пережить расставание и начать новую жизнь». «Исцеление разбитого сердца за 30 дней». «Ты сильнее, чем думаешь: руководство по выживанию для тех, кого предали». «Как полюбить себя, когда кажется, что любить не за что». «Психология одиночества: как найти опору внутри себя». Он смотрел на эти корешки, на закладки, торчащие между страниц, пометки, сделанные карандашом на полях, загнутые уголки, пятна от слез, которые когда-то капали на бумагу, и чувствовал горечь. От осознания, сколько времени он потратил на то, чтобы пытаться исцелить себя по инструкциям, написанным людьми, которые его не знали. Сколько ночей провел за чтением этих страниц, пытаясь найти ответ, который нужно было искать не в книгах, а в себе. Сколько надежд возлагал на то, что очередной совет сработает и очередное упражнение вернет его к жизни. Ничего не работало. Потому что нельзя исцелить душу по учебнику. Книги полетели в мешок следом за прочим хламом. С хрустом ломались корешки, мялись страницы, рассыпались пометки, но Хенджину было все равно. Он не собирался больше возвращаться к этому. Никогда. Ни под каким предлогом. Если ему понадобится совет, он спросит у друзей. Или у Минхо. Или просто прислушается к себе. В какой-то момент, разбирая очередную полку, Хенджин наткнулся на старую фоторамку, где лежал снимок, сделанный года четыре назад. На фото он стоял в компании бывших друзей, тех, кто исчез из жизни после того, как он все изменил. Хенджин смотрел на свое улыбающееся лицо, но с каким-то напряжением в глазах, с тенью страха, которую тогда никто не замечал, с попыткой быть веселым, когда внутри все разрывалось на части. Рядом стояли те, кто клялся в верности и обещал быть рядом в любой ситуации. А потом они исчезли. Брюнет вытащил фото из рамки, посмотрел на него в последний раз, и разорвал на мелкие кусочки. Разбирая очередной ящик, Хенджин нашел коробку со старыми письмами и открытками. От кого они были, он даже не стал вспоминать, просто перевернул коробку, позволяя им посыпаться вниз. Конверты, исписанные листы, открытки с признаниями, которые ничего не значили, обещания, которые не сдержали, слова, которые оказались пустыми. Прошлое должно оставаться в прошлом. Там ему и место. Он работал уже около часа, когда в дверях спальни появился Минхо. Хенджин не слышал, как демон подошел, настолько погрузившись в процесс. Тот стоял молча, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал за этим странным действием. — Ты решил избавиться от своего прошлого? — спросил парень наконец, когда Хван, запыхавшись, остановился перевести дух, опершись руками о край почти пустого комода. Хенджин обернулся, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. На нем была старая майка, которую он не пожалел для уборки, и спортивные штаны, уже испачканные пылью с полок. Волосы растрепались, прилипли ко лбу мокрыми прядями, щеки горели румянцем от физической нагрузки, грудь вздымалась от частого дыхания, но глаза блестели каким-то новым, незнакомым светом. Тем светом, о котором Минхо говорил во сне. Тем, который появляется, когда человек перестает бояться. — Если я хочу начать новую жизнь, — ответил он, отдышавшись, — нужно менять себя. Ты так сказал. Я наконец тебя услышал. Он кивнул на полупустой шкаф, на несколько мешков, раздувшихся от содержимого, и на груду вещей, которые еще предстояло разобрать. — Все это, — Хенджин обвел рукой комнату, — тянуло меня назад. Напоминало о том, как я прятался, боялся, ненавидел себя. Каждая вещь здесь хранила какую-то боль. Каждая книга попытку вылечиться, которая не сработала. Каждая футболка напоминала день, когда я не хотел выходить из дома. Каждое украшение означало человека, который ушел. Я не хочу больше это хранить. Не хочу тащить этот груз дальше. Минхо шагнул в комнату, подошел ближе и заглянул в мешок. Демон протянул руку и достал одну из книг, ту, что лежала сверху. «Как исцелить разбитое сердце за 30 дней». Он повертел ее в руках, рассматривая обложку, на которой была изображена разбитая чашка, склеенная золотом. Дурацкая метафора, которая когда-то казалась Хенджину глубокой. — Ты читал это? — спросил демон. — Давно, — Хенджин отвел взгляд. — В другой жизни. Когда думал, что можно прочитать тридцать глав и проснуться счастливым. — Нельзя? — Минхо все еще держал книгу, смотря с искренним интересом. — Нельзя, — Хенджин покачал головой. — Оно либо исцеляется само, со временем, когда ты позволяешь себе чувствовать и проживаешь боль, либо не исцеляется никогда. Книги тут не помогают. Они только создают иллюзию, что ты что-то делаешь, а на самом деле ты просто откладываешь настоящую жизнь на потом. Минхо кивнул, словно соглашаясь с этим открытием, и положил книгу обратно в мешок. Аккуратно, будто боялся повредить, хотя Хенджин только что швырял туда вещи без всякой жалости. — И что теперь? — спросил демон, выпрямляясь и снова встречаясь с ним взглядом. — Ты станешь другим? Новая одежда, новый стиль, новая жизнь? Просто наденешь что-то другое и проснешься счастливым? — Нет, — Хенджин усмехнулся, но в усмешке не было горечи. — Не проснусь. Но хотя бы перестану просыпаться в окружении того, что делает меня несчастным. Освобожу место для чего-то нового. Ты же сам говорил, что желание должно быть сильным. Что мне нужно захотеть по-настоящему. А я не могу захотеть, когда вокруг столько напоминаний о том, почему хотеть страшно. Он подошел к шкафу и достал с верхней полки еще одну коробку, ту, что стояла там годами. Внутри лежали старые дневники. Исписанные от корки до корки тетради, в которых он выплескивал все мысли о том, что жизнь кончена. Хенджин открыл крышку, достал первую тетрадь и пролистал. Страницы пестрели словами, которые он когда-то писал в слезах, в истерике, в бессонные ночи, когда казалось, что легче умереть, чем продолжать это чувствовать. — Я не могу это выбросить, — сказал он тихо, глядя на листы. — Это слишком личное. Но и хранить больше не хочу. Минхо подошел ближе и заглянул в тетрадь. Прочитал несколько строк, и Хенджин вдруг испугался, что демон увидит его слабость и отвернется. Но тот просто закрыл тетрадь и положил обратно в коробку. — Ты можешь сжечь их, — предложил он. — Огонь очищает. Я видел это много раз. Люди сжигают письма, фотографии, дневники и чувствуют облегчение. Это ритуал. Прощание с прошлым. Хенджин посмотрел на него, и в груди разлилось тепло. Минхо понял. Не стал спрашивать или лезть в душу. Просто был рядом. — Ты прав, — сказал Хенджин. — Сегодня я их сожгу. Все сразу. Он поставил коробку на пол, рядом с мешком, и вернулся к разбору вещей. Минхо иногда помогал, подавая вещи, которые Хенджин не мог достать, придерживал мешок, и молча поддерживал это очищение. — Ты не спрашиваешь, зачем я это делаю, — заметил Хенджин, вытряхивая в мешок очередную порцию старых футболок. — Я вижу твою ауру, — ответил Минхо. — Она становится ярче с каждой выброшенной вещью. Чище. Светлее. Зачем спрашивать, когда и так понятно? Хенджин обернулся к нему, и на секунду ему показалось, что он видит этот свет сам. — Сегодня вечером я иду встречаться с друзьями, — сказал Хенджин, возвращаясь к разбору. — В бар на Итэвоне. Ты со мной? Он знал ответ и не собирался его романтизировать. Минхо вынужден ходить за ним. — Я всегда с тобой, — ответил демон без колебаний. — Куда бы ты ни пошел. Хенджин замер на секунду, все равно чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться быстрее. Он не обернулся, боясь, что Минхо увидит что-то в его глазах, что он сам еще не готов показывать. — Хорошо, — сказал брюнет, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тогда тебе тоже нужно переодеться. Не в толстовку с ушками. В что-то более… нейтральное. — У меня есть только толстовка, — напомнил Минхо с легкой усмешкой в голосе. — И шуба. И кроп-топ с цепочками. — Боже, — Хенджин закрыл лицо ладонями, но сквозь пальцы пробивалась улыбка. — Ладно, для бара это хотя бы будет уместно. Ты все равно не будешь похож на нормального человека. — Я нормальный человек, — возразил Минхо. — Просто с тысячелетним опытом. — И с рогами, — напомнил Хенджин. — Рога никто не видит. Только ты. От этих слов внутри снова что-то дрогнуло, но Хенджин отогнал это чувство. — Ладно, — сказал он, завязывая мешок, который уже почти лопался по швам. — Помоги донести это до мусорки. Вдвоем они дотащили тяжеленные мешки до лифта, спустились вниз и вышли на улицу. Мороз обжег лицо, заставил глубже зарыться в воротник куртки, которую Хенджин накинул поверх майки. Снег скрипел под ногами, редкие прохожие кутались в шарфы, где-то лаяла собака и город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что только что один человек решил изменить все. Хенджин, не колеблясь ни секунды, закинул мешки в контейнер и оплатил свою импульсивную выходку, чтобы ненароком не получить штраф. Автомат выдал ему стикер, который он наклеил на полиэтилен, и в этот момент Хван почувствовал, как с плеч упала тяжесть, которую он тащил годами. Буквально физически: расправились плечи, выпрямилась спина, стало легче дышать, будто воздух вдруг стал чище и свежее. — Все, — выдохнул он, и пар вырвался изо рта белым облачком. — Теперь только вперед. Минхо стоял рядом, в черных глазах отражался снег, серое небо, сам Хенджин, уставший, но светящийся изнутри, сбросивший груз, который тащил слишком долго. — Ты молодец, — сказал демон, будто Хван совершил подвиг, а не просто выкинул старые вещи. — Я горжусь тобой. Хенджин обернулся к нему, встретился взглядом, и на секунду ему показалось, что мир остановился. Что нет ни снега, ни холода, ни мусорных баков, ни прошлого, ни будущего. Только эти черные глаза, смотрящие на него с такой теплотой, что можно было согреться. — Минхо, — тихо позвал он. — Да? — Я красивый? Он не знал, зачем спросил это. Внутри все сжалось в тугой комок. Глупый вопрос. Зачем демону, видевшему тысячи лиц за свою тысячу лет, оценивать его? — Очень, — сказал Минхо. — Самый красивый из всех, кого я видел. Хенджин резко обернулся и встретился с черными глазами. Демон смотрел на него в упор, не отводя взгляда. — Из тысячи лет? Из миллионов лиц? — спросил Хван. — Из миллиардов, — поправил Минхо. — Я не считал точно, но много. Очень много. В разные эпохи, в разных странах. Я видел, как менялась мода, как одни лица становились эталоном, а другие забывались. Я видел женщин, которых рисовали великие художники, и мужчин, которых считали воплощением совершенства. Я видел всех. — И я самый красивый? — Хенджин не верил. Не мог поверить. Это звучало как лесть, как что-то неправдоподобное. — Ты, — подтвердил Минхо без тени сомнения. — Самый. Потому что ты не просто лицо. Не просто тело. Не просто черты, которые можно измерить и сравнить. — Тогда что еще? — Хенджин сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Все всегда видели во мне только это. Только лицо. Люди смотрели и думали, что знают меня, потому что я красивый. Снег падал на ресницы, мешая смотреть, но Хенджин не моргал, боясь пропустить ответ. — Это неправда, — сказал Минхо. — Правда, — Хенджин покачал головой, и снег посыпался с его волос. — Я знаю это с детства. Мне всегда говорили, какой я красивый. В школе, в университете, на работе. Все обращали внимание на внешность. А когда я пытался показать что-то другое, оказывалось, что это никому не нужно. Что людям достаточно просто смотреть. Им не нужно было знать, что у меня внутри. Минхо молчал, слушал, и в черных глазах плескалось что-то такое, от чего парню хотелось провалиться сквозь землю, но одновременно говорить дальше, выплеснуть все, что копилось годами. — Поэтому я начал прятаться, — продолжил брюнет. — Мешковатая одежда, никакой косметики и украшений. Думал, если люди перестанут видеть лицо, они увидят меня. Настоящего. Но они все еще смотрят только на него. Голос дрогнул, сорвался, но Хенджин не останавливался. Слова лились сами, освобождаясь от тяжести, которую он тащил столько лет. — И теперь я не знаю, кто я без этой красоты. И есть ли во мне что-то вообще. Может, люди были правы. Может, это действительно все, что во мне есть. Пустая красивая оболочка. Минхо шагнул ближе, оказавшись почти вплотную. Хенджин видел, как снег тает на его плечах, как черная футболка намокает, облепляя торс. — Ты ошибаешься, — сказал Минхо. — Ты ошибаешься в самом главном. — В чем? — В том, что красота это все, что у тебя есть. Это только верхний слой. Только то, что видят люди, которые не хотят смотреть глубже. Но под ним есть столько всего, что можно изучать тысячу лет и не изучить до конца. Хенджин поднял глаза и встретился с чернотой, в которой сейчас не отражалось ничего, кроме него самого. — Я вижу твою ауру каждый день, — продолжал Минхо. — Я вижу, как она меняется, когда ты злишься, радуешься, боишься, надеешься. Я вижу твою доброту, когда ты переживаешь за клиентов, когда волнуешься о том, что сказал им, гладишь бездомного кота во дворе. Я вижу твой ум, как ты анализируешь, ищешь решения, споришь со мной, когда я говорю что-то не то. Каждое слово ложилось на сердце, заставляя его биться быстрее. — Я вижу твою силу в том, как ты встаешь каждое утро, хотя устал. В том, как ты продолжаешь работать, хотя клиенты бесят. В том, как ты пытаешься что-то менять, даже когда страшно. В том, как ты сейчас стоишь здесь, под снегом, и говоришь мне все это. Минхо поднял руку и осторожно стряхнул снег с плеча Хенджина. Касание было легким, почти невесомым, но от него по коже побежали мурашки. — Красота это просто дверь, — сказал Минхо. — То, через что люди входят. Но за дверью целый мир. Твои мысли, чувства, страхи и надежды. Твоя способность любить и верить. Хенджин чувствовал, как слезы текут по щекам, горячие, соленые, смешиваясь с холодом тающего снега. Он не вытирал их. Просто позволял себе плакать, не думая о том, как это выглядит со стороны. — Люди, которые видели в тебе только лицо, — продолжал Минхо, — просто не умели смотреть дальше. Это их проблема, не твоя. Ты не виноват в том, что они останавливались на поверхности. И ты не обязан всю жизнь расплачиваться за то, что родился красивым. — А если внутри правда ничего нет? — выдохнул Хенджин. — Если я пустой? — Если бы ты был пустым, ты бы не стоял здесь сейчас. Не плакал, не спрашивал, не пытался вернуться к себе. Пустые люди не задают таких вопросов. Они просто плывут по течению, довольные тем, что есть. А ты ищешь. Всегда ищешь. Даже когда боишься найти. — Откуда ты знаешь? — Я же вижу, — Минхо коснулся пальцами его щеки, вытирая слезу. — Я вижу не только лицо. Я вижу тебя. Всего. И поверь мне, красота это самое малое из того, что в тебе есть. Хенджин закрыл глаза, позволяя этим словам впитаться, осесть внутри, занять то место, которое освободилось после уборки. Он стоял под снегопадом, чувствуя, как холод щиплет щеки, и внутри разгоралось тепло, такое сильное, что можно было согреть весь этот город. — Спасибо, — выдохнул он одними губами. — Не за что, — ответил Минхо, и улыбка тронула уголки его губ. — Пойдем в дом. Ты замерзнешь, а мне потом возиться с тобой, поить чаем и слушать жалобы. Хенджин рассмеялся сквозь слезы, сквозь снег, сквозь это раннее утро, которое перевернуло все с ног на голову. — Ты не пьешь чай, — напомнил он. — Зато ты пьешь. А я буду наблюдать. Это почти то же самое. Они развернулись и пошли обратно к подъезду, оставляя за спиной мусорные баки, черные мешки с прошлым и снег, который все падал и падал, укрывая город белым покрывалом. Хенджин стряхнул его с куртки, посмотрел на Минхо, на его мокрые волосы, и почувствовал, как внутри снова что-то дрогнуло. — Ты тоже, — сказал он. — Что тоже? — Красивый, — Хенджин едва слышно сглотнул от волнения. — Ты тоже очень красивый. Для меня. Минхо улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Хенджина останавливалось сердце.