Любовь по вызову

Джисон: Народ, вы видели, как этот Минхо смотрит на Феликса? Я не шучу, у меня реально мурашки по коже. Он молчит, пялится в телефон, делая вид, что читает что-то важное, а сам по сторонам зыркает так, будто сканирует всех. Но на Феликса смотрит особенно. И на Чонина. Чанбин: Джисон, ты опять за свое? Ну смотрит и смотрит. Может, человек просто стесняется в новой компании. Джисон: Чанбин, ты иногда бываешь наивен, как ребенок. Это не взгляд стеснительного человека. Это взгляд того, кто оценивает угрозу. Он на Феликса смотрит так, будто решает, оставить его в живых или нет. А на Чонина будто прикидывает, куда спрятать тело, если что. С ним он уже все решил. Чанбин: Джисон, у тебя слишком богатое воображение. Наверное, опять детективов насмотрелся. Джисон: Не насмотрелся, а наблюдаю. Ты обрати внимание, как он реагирует, когда Феликс смеется или к Чонину прижимается. У него прям челюсть сжимается. Это не нормально. Чанбин: Хм. А ведь правда. Я заметил, как он напрягся, когда Феликс Чонина за руку взял. И когда они целовались, он вообще отвернулся и в стену уставился, будто ему больно на это смотреть. Джисон: Вот! Именно! Это ревность или что-то в этом роде. Только с чего бы ему ревновать? Он же Феликса первый раз видит. Если только они не были знакомы раньше. Чанбин: Думаешь, знакомы? Джисон: Не знаю, но взгляд у него очень уж... личный. Как будто он имеет право на Феликса. Как будто Чонин у него что-то украл. Чанбин: Джисон, ты нагнетаешь. Может, у него просто лицо такое? Некоторые люди рождаются с выражением, которое кажется угрожающим, хотя внутри они пушистые зайки. Джисон: Посмотрим. Но я буду следить. Феликс наш друг, и если этот тип что-то задумал, я ему голову оторву. И не смотри на меня так, Чанбин, я серьезно. Чанбин: Ладно, ладно. Но пока он ничего не сделал, давай просто понаблюдаем. О, Ликси пошел куда-то. Он не обернулся. В этом не было смысла. Феликс знал, что Минхо последует за ним, еще за минуту до того, как тот поднялся из-за стола, а черные глаза скользнули по его лицу с внимательностью, от которой даже у демона по коже бегут мурашки, а внутри все сжимается. Знал всю дорогу, пока шел по узкому коридору мимо занятых столиков, смеющихся людей, официантов с подносами, уставленными грязной посудой, чувствуя спиной этот ледяной взгляд, добирающийся до самого нутра, до той древней сути, которую он прятал за маской веснушчатого мальчика с ангельским лицом. Коридор тянулся бесконечной лентой: темные деревянные панели на стенах с неоновой подсветкой, плакаты с афишами новых модных фильмов в рамках, чей-то смех за поворотом, звон посуды из мойки, шаги официантки, спешащей мимо с подносом, уставленным пустыми бокалами, в которых еще плескались остатки чужого веселья. Обычный вечер в обычном баре, где ничего необычного не случалось уже много лет. Феликс толкнул дверь и шагнул внутрь, слыша как дверь медленно закрылась за спиной с тихим шипением доводчика, отсекая гул голосов и бас динамиков, доносящийся из зала. Помещение туалета оказалось небольшим, но удивительно чистым для такого заведения. Две глубокие раковины из искусственного камня, над которыми были зеркала без единого пятнышка. Автоматические сушилки для рук с хромированными корпусами поблескивали в углах, дозаторы с жидким мылом пахли хвоей и лимоном, агрессивно-свежим запахом, каким обычно пахнет в дорогих отелях и бизнес-центрах, куда простые смертные заходят только по работе или случайно, заплутав в незнакомом районе. Ли подошел к раковине и включил воду. Холодные струи побежали по пальцам, обжигая свежестью, смывая липкость и напряжение, скопившееся за вечер, унося с собой запах чужих духов, пива и жареного мяса, которым пропиталась одежда. Он смотрел на свои ладони, такие обманчиво-нежные. На идеально чистые, коротко остриженные ногти с белыми полумесяцами у основания, тонкую кожу между пальцев, мягкую и человеческую. Руки, которые умели убивать и ласкать, вселять желание и забирать жизнь, создавать иллюзии и разрушать реальность, вытаскивать наружу самые потаенные страхи и превращать сны в ночной кошмар. Руки, которые сейчас дрожали мелкой, едва заметной дрожью, выдавая напряжение, скрытое за внешним спокойствием. Один. Вода холодила кожу, заставляя ее покрываться мелкими мурашками, бегущими от запястий вверх. Два. Лампочки под потолком мигнули всего раз, едва заметно, и свет на секунду стал мертвенно-бледным, высасывающим все краски из окружающего пространства, превращающим мир в черно-белую фотографию. Три. Ледяная волна обрушилась внезапно, как удар ножа между лопаток или падение с огромной высоты. Она прошла сквозь тело, вымораживая каждую клетку, застывая в венах вместо крови, превращая внутренности в ледяную пустыню, где не осталось ничего живого. Воздух вокруг стал почти осязаемым, зазвенел от напряжения, готового прорваться в любую секунду и разнести все вокруг на атомы. Давление подскочило так, что заложило уши, а в висках застучала кровь. Он выключил кран. Сделал это небрежно медленно, чтобы собраться, вспомнить, кто он такой и с кем ему предстоит говорить. Успокоить сердце, которое, вопреки всей его древности и силе, колотилось, грозя выпрыгнуть наружу и разорвать грудную клетку, оставив тело пустой оболочкой. Он коротко тряхнул кистями и только после этого поднял глаза к зеркалу. Минхо стоял у него за спиной. Прислонившись плечом к стене, он смотрел в упор тем взглядом, от которого у людей подкашиваются колени, а демоны помладше теряют дар речи и способность соображать, забывая, кто они такие и зачем сюда пришли. На нем была черная рубашка из тонкой, почти струящейся ткани, которая облегала тело, подчеркивая широкие плечи, узкую талию, рельеф мышц, угадывающийся под тканью, с хищной грацией, какая бывает только у тех, кто привык убивать. Узкие черные брюки из мягкой кожи сидели так, что становилось понятно без слов: под этой одеждой скрывается тело, созданное для охоты, чего-то древнего и опасного, для того, что люди называют «сверхъестественным» и боятся даже думать об этом. В мертвенном свете его черные глаза казались бездонными провалами, впитывающими реальность. В них не отражалось ничего, кроме пустоты, и от этого становилось по-настоящему страшно, потому что в этой пустоте можно было утонуть, потерять себя навсегда и забыть кем ты был. Эти глаза были как ночь без звезд, пустота между мирами, и та тьма, что существовала до первого вздоха вселенной. — Вода холодная, — произнес Минхо. Голос звучал ровно, безэмоционально, но от него по спине Феликса пробежал настоящий холодок, какой бывает только когда встречаешь равного себе по силе и той тьме, что живет внутри тебя самого. Тот, что поднимается из самых глубин естества, напоминая о том, кем ты был до того, как научился притворяться человеком. — Слишком холодная для людей. — Я люблю холодную, — Феликс улыбнулся своему отражению, не поворачиваясь. Улыбка вышла кривой, натянутой как ниточка, на которой держалось все его самообладание, готовая лопнуть в любую секунду, рассыпавшись миллионом осколков. — Освежает. Особенно когда вокруг столько лишнего тепла. — Прекрати притворяться, — Минхо оттолкнулся от стены и сделал шаг вперед. Один шаг, сокративший расстояние до опасного минимума, до того предела, за которым начинается личное пространство, где каждый вдох становится общим, а движение отдается эхом в чужом теле. — Здесь только ты и я. Феликс медленно повернулся, встречаясь с ним лицом к лицу. Пространство между ними, казалось, заискрило, сжимаясь до размеров точки. Ли прислонился бедром к холодной раковине, смотря на него в упор. — Что тебе нужно? — спросил он тихо, почти ласково. Минхо просто смотрел, изучая каждую микроскопическую перемену в выражении лица, малейшую тень, пробегающую по веснушчатой коже, и даже вздох, который он мог слышать так же отчетливо, как если бы приложил ухо к груди. Потом он шагнул еще ближе и Феликс чувствовал исходящий от него могильный холод, какой бывает только у демонов смерти, которые научились не чувствовать боли, потому что иначе она раздавила бы его в первые же сто лет существования. — Ты с человеком, — выдохнул Минхо. — Ты нарушил все, во что мы верили. Все, чему нас учили. Все, что я считал незыблемым и вечным. Феликс моргнул всего раз, но этого хватило, чтобы демон заметил, как дрогнули золотистые ресницы, как на секунду изменилось выражение глаз всего на миг, но этого было достаточно, чтобы понять: удар достиг цели, пробил броню и задел что-то важное. — Я видел, как ты смотришь на него, — продолжал Минхо все тише и опаснее. — Как ты касаешься его, твоя аура меняется, когда он рядом. Я думал, мне показалось. Я надеялся, что ошибаюсь. Убеждал себя, что это просто игра, способ питаться и выживать в этом мире. Но нет. Это правда. Ты влюблен в человека. Феликс молчал очень долго, глядя в черные глаза, и в собственных зрачках медленно разгоралось алое пламя, которое он прятал за маской веснушчатого мальчика, за улыбкой, способной растопить любое сердце. Пламя разгоралось все ярче, заливая радужку алым светом, делая глаза похожими на раскаленные угли. — Да, — произнес он и голос теперь звучал как прикосновение к самой чувствительной коже, но одновременно с этим твердо, без тени сомнения. — Да, я с ним. И я люблю его. Я жил в одиночестве, наблюдая, как люди любят, страдают, теряют, находят, снова теряют, сходят с ума от боли и воскресают от одного прикосновения. А теперь это нашел и я. И не собираюсь отказываться от этого. — Ты не имеешь права, — выдохнул Минхо стальным тоном. — Ты демон. Мы не созданы для этого. Мы не можем любить. Это то, что убивает нас. Я видел подобное сотни раз, как сильнейшие падали из-за этого. Как гибли целые кланы и любовь становилась причиной смерти. — Ты видел, как гибли те, кто не умел защищать свою любовь, — тихо сказал Феликс. — Это разные вещи. Любовь не делает слабым. Она делает сильнее, дает смысл. Заставляет просыпаться по утрам и бороться, даже когда нет сил. Просто не все это понимают. Минхо шагнул вперед и схватил парня за грудки с такой силой, что ткань его толстовки жалобно затрещала, готовая разорваться в любую секунду. Пальцы впились в плечи, холод от них проникал сквозь одежду, добираясь до костей, вымораживая изнутри и превращая кровь в ледяную взвесь, останавливающую сердце. — Каждую секунду, что ты рядом с ним, ты подвергаешь его опасности, — выплюнул он, глядя прямо в алеющие глаза. — Наши охотники узнают, придут за ним. И тогда ты не сможешь его защитить. Ты проиграешь. И он умрет. — Я защищал его три года, — Феликс даже не пытался освободиться. Он стоял, прижатый к стене, чувствуя как пальцы впиваются в тело, оставляя синяки, которые не пропадут, как обычные, оставленные человеком или самим собой. Но вместо страха или боли на лице расцветала все та же спокойная, почти ласковая улыбка, от которой внутри все переворачивалось. — Три года, Минхо. Тысяча девяносто пять дней. Тысяча ночей. И ни один враг не приблизился к нему. Потому что я готов умереть за него. Он стоит каждой капли моей крови, каждой секунды моей вечности. — Он человек, — голос демона превратился в хрип. — Он умрет, а ты останешься и будешь страдать. Тысячу лет, две, три, десять. Ты будешь помнить его каждую секунду, и эта память будет разрывать тебя на части, снова и снова, без конца, без надежды на забвение. — Я знаю, — Феликс снова улыбнулся почти счастливо. — Я знаю, что он умрет. Я знаю, что буду страдать. Я знаю, что каждая минута с ним приближает меня к бездне, к той пропасти, из которой нет возврата. Но эти годы, что мы вместе, стоят всей боли, что ждет впереди. Тысячи лет одиночества не стоят одного дня без него. Минхо разжал пальцы. Отступил на шаг, глядя на свои ладони так, будто видел их впервые и они принадлежали кому-то другому. В черных глазах плескалась первобытная ярость, готовая выплеснуться наружу в любую секунду, стирая все с лица земли. Но вместе с яростью там было что-то более глубокое и уязвимое, то, что он прятал от себя самого тысячу лет. Боль? Тоска? Зависть к тому, кто осмелился чувствовать? Страх перед тем, что однажды эта плотина прорвется, и его захлестнет с головой, утопит в эмоциях, с которыми он не знал, как справляться? Тоска по тому, чего у него никогда не было? — Тот сон Хенджина, — выдохнул он, меняя тему. — Эротический. Настолько реальный, что он проснулся мокрым и дрожащим, кончив в собственное белье. Тот, в котором я говорил ему слова, которые никогда не говорил вслух. Я знаю, что это сделал ты. Феликс непонимающе захлопал ресницами. — Я чувствую твою магию, — продолжал Минхо. — Я чувствую ее отпечаток на его ауре. Ты был в его сне и сделал это специально. Не отрицай. Феликс молчал еще несколько долгих секунд, а потом позволил себе измениться. Кожа будто засветилась изнутри, а волосы начали удлиняться, меняя цвет с золотистого на почти белый, сияющий в свете ламп холодным блеском. Пряди падали на плечи, обрамляя лицо, делая его еще более совершенным, пугающим в своей красоте. Сквозь них проступили изящные рога почти как у Минхо, выдавая его происхождение лучше любых признаний. Из-под одежды показался длинный гибкий хвост, обвившийся вокруг бедра, словно живущий собственной жизнью. Пальцы удлинились, ногти почернели и заострились, превратившись в опасные когти, способные разорвать сталь, не говоря уже о плоти. Глаза полыхнули алым и воздух вокруг наполнился особенным сладковатым запахом, какой бывает у суккубов, когда они перестают сдерживаться: желания, страсти, древнего и запретного, от чего у людей мутится рассудок. — Допустим, я действительно помог ему немного, — произнес он с теми вибрирующие обертонами, от которых у любого человека внизу живота разливается тягучий жар. — Немного подтолкнул, показал то, что он и так чувствовал, но боялся признаться даже себе. Всего лишь усилил то, что уже было. Что с того? — Ты не имел права входить в его голову, — Минхо дернулся, будто от удара, и негромко зарычал. — Не имел права? — Феликс рассмеялся. — Я суккуб. Мое право входить в сны, будить желания, показывать людям то, чего они боятся хотеть. Это моя природа. Или ты забыл, кто я такой? Решил, что я стал человеком? — Он мой клиент, — выплюнул Минхо, шагнув вперед и снова хватая Феликса за грудки, прижимая к стене с такой силой, что кафель за спиной жалобно скрипнул, готовый треснуть в любую секунду. Черная рубашка натянулась на плечах, пуговицы жалобно звякнули, готовые оторваться и разлететься по кафельному полу. — Мой клиент. Мой... Он осекся, не договорив, но Феликс услышал. Услышал это незаконченное «мой», дрожащее на грани срыва. — Твой что? — спросил он вкрадчиво, обволакивая голосом и проникая им прямо в древнюю тьму, что жила в груди Минхо. — Твоя добыча? Твоя энергия? Или, может быть... просто твой? — Замолчи. Голос Минхо сорвался на хрип, пальцы сжались сильнее, но суккуб даже не дрогнул и не попытался освободиться, продолжая смотреть в черные глаза с особенной нежностью, от которой хотелось провалиться сквозь землю. — Я сделал так, чтобы он захотел тебя, — продолжил Феликс, не отводя взгляда. — Чтобы он проснулся, думая о твоих руках и губах. Чтобы он понял наконец, что все это время искал не кого-то там, далекого и идеального, а тебя. Минхо молчал, глядя на него, и в черных глазах плескалась буря, слишком сложная, чтобы разобрать ее на составляющие. — Но это неправильно, — в этом выдохе не осталось ничего от того, кто провел тысячу лет в одиночестве, наблюдая за чужими жизнями. — Я демон. Я не могу... у нас нет права на такие чувства. Это не для нас. Не для меня. — Кто тебе это сказал? — Мы не можем любить, — ровно проговорил демон. — Это то, от чего мы теряем себя, растворяемся и исчезаем. Эти законы непреложны. Феликс молчал несколько долгих секунд, глядя на него с болью. — Законы, которые написал ты? — спросил он тихо. — Ты умел любить, Минхо. Пока твое сердце не разбили на осколки и ты не написал их своей кровью, запрещая себе чувствовать. И всем остальным заодно. В этот момент воздух вокруг них задрожал. Феликс почувствовал давление, какое бывает только у существ его уровня, когда они перестают сдерживаться и позволяют своей истинной силе проявиться. Оно нарастало с каждой секундой, заставляя стены вибрировать, лампы под потолком мигать, а воду в трубах закипать. Ли перевел взгляд за спину и увидел за его спиной тень, в которой угадывались очертания огромных крыльев. Над головой демона была корона, сплетенная из тьмы и пламени, увенчанная шипами, способными пронзить саму реальность. Минхо даже не шевельнулся, но давление стало почти невыносимым. Феликс чувствовал, как собственная сущность сжимается под этим давлением, силы утекают и демоническая форма начинает дрожать, готовая рухнуть, не выдержав напора. — Ты можешь говорить что угодно о законах, — произнес Минхо эхом тысяч душ, прошедших через его руки. — Можешь считать меня слабым. Но запомни одно. Тень за его спиной стала еще отчетливее и страшнее. Крылья дрогнули, расправляясь шире, закрывая собой стену и потолок. Корона вспыхнула алым, и на миг Феликсу показалось, что он видит саму смерть, заглядывающую ему в глаза. По этому закону король имел право убить его за нарушение. — Если ты еще хоть раз войдешь в его сны, — продолжал Минхо, — если хоть раз посмеешь без моего разрешения, я применю силу. Ту, перед которой даже суккубы твоего уровня падают на колени. Феликс чувствовал, как собственные крылья, те, что были скрыты в ином измерении, сжимаются и прячутся от этого напора. Рога на голове начали вибрировать, издавая тонкий, едва слышный звон, и хвост обвился вокруг ноги крепче. — Ты понял меня? — спросил Минхо. Это был приказ, которому нельзя было не подчиниться. У его брата была вся власть демонического мира и впервые он воспользовался ею против него. Феликс кивнул. Медленно, с трудом преодолевая сопротивление собственного тела. — Да, — выдохнул он. — Я понял. Давление спало так же внезапно, как и возникло. Тень за спиной Минхо исчезла, растворилась в кафеле, будто ее никогда и не было. Лампы перестали мигать, вода в трубах успокоилась, и воздух снова стал обычным. Только дрожь в коленях напоминала о том, что только что произошло. Только осознание того, что его брат, которого он считал испуганным, прячущимся за выдуманными законами, на самом деле был сильнее, чем он мог себе представить. — Убирайся из его снов, — повторил Минхо, и голос снова стал обычным, почти человеческим. — Навсегда. И никогда больше не смей входить в его голову. Феликс медленно выдохнул, с трудом расправил плечи и заставил себя выпрямиться. Волосы потемнели, вернувшись к привычному золотистому оттенку, рога исчезли, когти втянулись, а хвост растворился в воздухе. Только легкое мерцание кожи еще напоминало о том, кем он был всего минуту назад, но и оно угасало с каждой секундой. — Как скажешь, — произнес он тихо с легким поклоном. — Твоя воля будет исполнена. Он развернулся и направился к двери, но на полпути остановился, обернувшись через плечо. Свет ламп падал на его лицо, делая веснушки почти золотыми, а глаза бездонными и теплыми. — Только знай, Минхо, — сказал он. — Я уйду из его снов, даю тебе слово. Слово суккуба, которое я никогда не нарушал. Но чувства, которые я там разбудил, останутся. Они уже были в нем, я просто помог им проснуться. И теперь тебе с ними жить. Это не спрятать за законами. Дверь закрылась, оставляя парня одного в тишине, глядящего на свое отражение в зеркале и пытающегося понять, кто же этот демон с черными глазами, смотрящий на него оттуда. Почему в его глазах такая тоска, и почему при одной мысли о Хенджине внутри все переворачивается, а слова Феликса продолжают звучать в голове, разрушая все, во что он так долго верил. В этих глазах впервые за тысячу лет появилось что-то, что делало уязвимым. Что-то, что делало его похожим на человека.

***

Тишина, повисшая над столом после того, как Феликс и Минхо скрылись в коридоре, оказалась настолько тяжелой, что Хенджин физически ощущал ее давление на плечи. Джисон, бросив быстрый взгляд на удаляющиеся фигуры, тут же схватил Чанбина за локоть и затараторил что-то про необходимость срочно обновить заказ у стойки, пока бармен не отвлекся на других посетителей. Со попытался возразить, напоминая, что у них еще полно пива в бутылках, но друг уже тащил его сквозь толпу, отчаянно жестикуливая и явно надеясь по пути перехватить хоть крупицу информации о том, что происходит. Хван остался один на один с Чонином. Младший сидел напротив, откинувшись на спинку дивана, и крутил в пальцах салфетку, медленно скручивая ее в тонкий жгут, потом расправляя и снова скручивая. В карамельных глазах с вечно танцующими в глубине смешинками, сейчас читалось нечто внимательное, почти сканирующее, но без той пугающей глубины, что бывала у Феликса. Врать друзьям Хван ненавидел всегда, даже в мелочах. А сейчас ложь предстояла грандиозная, многослойная, замешанная на тайнах, которые он сам до конца не понимал, и на чувствах, в которых боялся признаться даже собственной душе. — Ну, — Ян нарушил тишину первым, звуча почти беззаботно, но Хенджин знал это «почти» слишком хорошо. — И долго ты собираешься молчать? — О чем? — Хван дернул плечом, изображая недоумение, и потянулся к своему бокалу с пивом. — О нем, — Чонин кивнул в сторону коридора. — О том, почему я впервые в жизни вижу тебя с кем-то, кроме нас, и почему этот кто-то выглядит так, будто сбежал с обложки журнала, но при этом ведет себя как робот, которого забыли запрограммировать на социальное взаимодействие. Хенджин поперхнулся пивом и закашлялся. Чонин терпеливо ждал с легкой усмешкой, словно говорил: «Давай, друг, я свой, ты можешь рассказать мне все». — Он не робот, — выдавил Хенджин, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Просто… он стеснительный. И не местный. Плохо ориентируется в новой компании. — Стеснительный, — повторил Чонин, растягивая гласные. — В кожаных штанах и черной рубашке, которая сидит на нем так, будто ее шили специально, чтобы свести с ума всех в этом баре. Стеснительный. Хенджин, ты сам-то слышишь, что говоришь? — А что не так с его одеждой? — огрызнулся Хван, понимая, что защищает Минхо, но остановиться уже не мог. — Он имеет право одеваться так, как хочет. И вообще, какая тебе разница? — Мне? — Чонин приподнял бровь. — Мне лично никакой. Я просто за тебя переживаю. Ты притащил с собой парня, о котором мы никогда не слышали, которого никто из нас ни разу не видел, хотя вы, судя по всему, живете вместе уже какое-то время. Он весь вечер молчит, смотрит в одну точку, а когда Феликс случайно задел его локтем, дернулся так, будто его током ударило. И при этом ты не сводишь с него глаз. — Я не… — начал Хенджин и осекся, потому что это была ложь, которую даже он сам не мог произнести всерьез. Где-то за их спиной громыхнула музыка, диджей поставил очередной трек, басы завибрировали в грудной клетке, заставляя сердце биться чаще. Кто-то за соседним столиком громко рассмеялся, девушка с идеальной укладкой и ярко накрашенными губами кокетливо поправила волосы, стреляя глазами в сторону парня напротив. Жизнь в баре кипела, а здесь, за этим маленьким столиком, заваленным пустыми бутылками и салфетками, время словно застыло, сжалось до размеров точки, в которой Хенджин должен был сейчас решить: врать дальше или сказать хоть часть правды. — Мы просто друзья, — выдохнул он так жалко, что даже сам поморщился. — Просто друзья, — хмыкнул Чонин. — Которые живут вместе. Друг, на которого ты смотришь так, будто от того, куда он пойдет, зависит твоя жизнь. — Я не… — Хенджин, — Ян перегнулся через стол и накрыл его ладонь своей. — Я не лезу в душу, правда. Мне просто интересно. И я волнуюсь. Ты годами ни с кем не встречался, отказывался от всех знакомств, которые мы тебе предлагали, а тут появляешься с парнем, который… ну, который явно не простой смертный, скажем так. Хенджин дернулся, и Чонин, заметив это, поспешно добавил: — Я не в том смысле, что он инопланетянин или что-то такое. Просто… он другой. Не такой, как все. Это видно по тому, как он держится, смотрит и реагирует. И я вижу, как ты на него смотришь. Это не взгляд на друга, Хенджин. Это взгляд на кого-то очень важного. В горле пересохло. Брюнет отпил еще пива, но оно показалось горьким, почти невыносимым на вкус. Он смотрел в теплые глаза Чонина и понимал, что больше не может врать. Не может делать вид, что Минхо для него просто случайный сосед. — Я сам не знаю, что это, — выдохнул он хрипло. — Честно. Я не понимаю, что между нами происходит. Он появился неожиданно, влез в мою жизнь, в мою голову, в мои мысли, и теперь я не могу перестать о нем думать. Чонин молчал, слушал, сжав пальцы чуть крепче. — Он не такой, как все, — продолжил Хенджин, и слова лились уже сами. — Он странный. Иногда он говорит такие вещи… будто видел все на свете. Он все анализирует, даже чувства. А иногда он смотрит на меня так, что я забываю дышать. — Это называется влюбленность, — тихо сказал Чонин. — Классическая. Со всеми симптомами. — Нет, — Хенджин покачал головой. — Ты не понимаешь. Это не может быть влюбленностью. Это… неправильно. Он не… Он осекся, понимая, что едва не сказал правду. Чонин ждал, не торопил, и эта его терпеливость была хуже любого допроса. — Он не может быть со мной, — закончил Хенджин глухо. — По разным причинам. Чонин молчал долгую минуту, переваривая услышанное. — Знаешь, — сказал он, — я, может, и не знаю всех деталей. И ты прав, я не понимаю, что именно происходит между вами. Но одно я знаю точно: чувства не спрашивают разрешения. Они приходят, когда хотят, и выбирают, кого хотят. Ты можешь бороться с ними, отрицать их, прятаться за работой и одиночеством. Но они никуда не денутся. Они будут сидеть внутри и грызть тебя изнутри, пока ты либо не сдашься, либо не сойдешь с ума. — И что ты предлагаешь? — Хенджин поднял на него глаза. — Сдаться? — Я предлагаю тебе перестать врать хотя бы самому себе, — Чонин пожал плечами. — А дальше видно будет. Если он тот, кто тебе нужен, вы как-нибудь разберетесь. Если нет… ну, значит, это просто опыт. Болезненный, но нужный. — Ты не понимаешь, — повторил Хенджин без прежней уверенности. — Есть вещи, которые нельзя преодолеть простым «разберемся». — Например? — Например… — Хенджин замялся, лихорадочно соображая, какую часть правды можно выдать, не раскрывая главного. — Например, он не верит, что любовь это для него. Не разбирается в собственных чувствах. Чонин хмыкнул, и в этом звуке послышалось что-то похожее на узнавание. — О, я знаю этот тип, — сказал он. — Феликс был таким, когда мы только начинали общаться. Тоже твердил, что любовь не для него, он не создан для отношений, и я буду страдать. Знаешь, что я ему ответил? — Что? — Что это мой выбор. И что я выбираю быть с ним, даже если это принесет боль. Потому что боль без него будет в тысячу раз сильнее. Хенджин смотрел на друга и чувствовал, как внутри разливается тепло, смешанное с горечью. Чонин говорил так просто, так легко о том, о чем сам Хван боялся даже думать. — Ты смелый, — вздохнул он. — Нет, — Ян усмехнулся. — Я просто люблю. И знаешь, что самое смешное? Феликс теперь тоже любит. И ничего, не рассыпался. Наоборот, стал сильнее. Потому что любовь, Хенджин, не делает слабым. Она делает живым. За соседним столиком снова грянул смех, диджей сменил трек на что-то более медленное, тягучее, и в этом ритме чувствовалось что-то интимное, почти запретное. Хенджин смотрел на свои руки, лежащие на столе, и видел перед собой только лицо Минхо, каким оно было несколько минут назад, перед тем как тот ушел в коридор. Напряженное, бледное, с черными глазами, в которых плескалась буря. — Я боюсь, что если скажу ему, он уйдет, — признался он шепотом. — И я останусь один. — А если не скажешь, то он уйдет сам, — резонно заметил Чонин. — Потому что так и не узнает, что ты чувствуешь. И вы оба будете мучиться в одиночку. — Откуда ты такой умный взялся? — От верблюда, — Ян фыркнул. — Я просто научился на своих ошибках. И на ошибках Феликса. Поверь, мы через многое прошли, прежде чем научились говорить друг с другом. Хенджин молчал, глядя в одну точку. Где-то в глубине души он знал, что Чонин прав. Знал это всегда. Но признать значило сделать первый шаг к пропасти, в которой не было дна. — Пойду проветрюсь, — сказал он, поднимаясь. — Что-то душно. — Только не теряйся надолго. А то Джисон уже всю голову сломал, гадая, что происходит. Хенджин усмехнулся, махнул рукой и направился сквозь толпу. Он прошел мимо столика, за которым компания громко отмечала день рождения, миновал группу девушек, фотографирующих друг друга на фоне неоновой вывески, и наконец добрался до стойки, усевшись на высокий барный стул и жестом подзывая бармена. Тот кивнул, принимая заказ, и через минуту перед ним появился стакан с виски без льда, именно таким, каким его любил сам Хван в минуты отчаяния. Брюнет сделал глоток, чувствуя как обжигающая жидкость разгоняет кровь. Краем глаза он заметил свое отражение с растрепанными волосами и нервно поджатыми губами. В нем он видел человека, отчаянно пытающегося найти выход из лабиринта, в котором не было стен, только бесконечные коридоры собственных страхов. Рядом кто-то сел. Он повернул голову и встретился взглядом с незнакомцем. Тот оказался высоким, подтянутым, с правильными чертами лица и темными волосами, уложенными в небрежный, но продуманный беспорядок. На нем была простая белая футболка, подчеркивающая ширину плеч, и потертые джинсы, сидящие идеально. — Привет, — сказал парень с неожиданно мягким приятным голосом. — Не помешаю? Хенджин моргнул, выныривая из своих мыслей. В голове все еще гудело от разговора с Чонином и выпитого виски. — Нет, — ответил он, чуть помедлив. — Не помешаешь. Незнакомец улыбнулся и жестом подозвал бармена, заказывая себе то же, что и у Хенджина. — Тяжелый вечер? — спросил он, когда виски появился перед ним. — Можно и так сказать, — Хван усмехнулся. — А у Вас? — У меня? — незнакомец сделал глоток, чуть прищурившись. — У меня вечер только начинается. И, кажется, обещает быть интересным. Он смотрел на него в упор, и в этом взгляде читалось то, что невозможно было спутать ни с чем другим. Желание познакомиться ближе. И Хенджин, вместо того чтобы отвести глаза, позволил себе ответить на этот взгляд. Потому что именно за этим он сюда пришел. Именно так он должен был найти того самого парня, который зажжет в нем желание, нужное для Минхо. Того, кто сможет заменить собой образ демона, засевший в сердце. — Меня зовут Санхек, — парень протянул руку. — Хенджин, — ответил Хван, пожимая ее. — Очень приятно. Ты здесь один? С друзьями? — С друзьями, — Хенджин кивнул в сторону своего столика. — Но они пока заняты. А ты? — Я тоже с компанией, — Санхек махнул рукой куда-то в ту же сторону. — Но я люблю иногда ускользнуть, выпить в одиночестве, посмотреть на людей. Знаешь, это помогает отвлечься от мыслей. — Знаю, — Хенджин усмехнулся. — Я как раз этим и занимаюсь. — Значит, мы нашли друг друга, — Санхек улыбнулся шире. — Два беглеца от реальности. Они чокнулись стаканами, и Хван сделал еще глоток, чувствуя, как алкоголь развязывает язык, снимает запреты, заставляет мышцы расслабляться, а мысли течь легче и свободнее. Санхек оказался разговорчивым, но не навязчивым. Он рассказывал о своей работе (оказался дизайнером в каком-то модном агентстве), о том, как переехал в Сеул три года назад и до сих пор не привык к бешеному ритму города, своей любви к путешествиям и неожиданным знакомствам. Санхек был интересен и умен. Он смотрел на Хенджина с явной симпатией, но внутри, где-то в самой глубине, под слоями алкоголя и самоуспокоения, пульсировала пустота. Та самая, которую не могли заполнить ни улыбки, ни комплименты, ни то, как он случайно касался руки Хенджина, рассказывая очередную историю. Минхо. Имя всплыло в голове, обжигая, как клеймо. Хенджин почти физически ощутил его присутствие где-то там, за столиком. Он знал, что демон сейчас смотрит на них, чувствовал этот взгляд каждой клеткой. И от этого знания внутри разгоралось пламя. — Ты какой-то напряженный, — заметил Санхек, внимательно глядя на него. — Все в порядке? — Да, — Хенджин заставил себя улыбнуться. — Все отлично. Просто… задумался. — О чем? — О том, — Хван сделал паузу, подбирая слова, — что иногда жизнь подкидывает такие ситуации, в которых совершенно непонятно, как поступить правильно. Санхек хмыкнул, кивая. — Это точно. Но знаешь, что я понял за свои двадцать восемь лет? Правильного выбора не существует. И лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и жалеть всю жизнь. — Ты прямо философ, — усмехнулся Хенджин. — Нет, просто старый, — Санхек подмигнул. — И опытный. Они рассмеялись, и на мгновение Хван позволил себе забыться, растворившись в этом легком флирте. Санхек заказал еще по одной, потом предложил пересесть за свободный столик у окна, откуда открывался вид на заснеженную улицу, и Хенджин согласился, потому что не видеть взгляд Минхо было сейчас единственным спасением. Они говорили о музыке, фильмах и любимых местах в городе. Санхек оказался фанатом кофе и знал все лучшие кофейни в округе. Он обещал показать одну, где варят такой латте, что можно продать душу, и в этом обещании слышался намек на продолжение знакомства. Хенджин кивал, а сам краем глаза все равно следил за своим столиком. Минхо смотрел в стакан, но брюнет знал, что он все видит. — Слушай, — Санхек вдруг замолчал на полуслове, внимательно вглядываясь в его лицо. — А ты точно в порядке? Ты какой-то… отсутствующий. — Прости, — Хенджин тряхнул головой, прогоняя наваждение. — Тяжелый день. Очень тяжелый. — Понимаю, — Санхек кивнул. — Давай тогда просто посидим молча? Без разговоров. Иногда это лучше любых слов. Хван благодарно улыбнулся, и они замолчали, глядя на улицу, на падающий снег, редких прохожих, кутающихся в шарфы. В этом молчании было что-то успокаивающее, почти терапевтическое. А в голове продолжал звучать голос Чонина: «Иди и бери свое счастье, пока есть возможность». И другой голос, холодный и безнадежный: «Он демон. Он уйдет». Минхо сидел за столом, и мир для него сузился до одного человека, сидевшего за чужим столом в свете неоновых ламп, отражающихся от полированного дерева. Весь остальной зал превратился в размытое пятно, в котором не осталось ни звуков, ни запахов, ни красок, ни движения: только Хенджин, его профиль и улыбка, обращенная к кому-то другому, и от этого зрелища внутри разрасталась пустота. Пальцы Минхо под столом сжались в кулак с такой силой, что когти впились в кожу, оставляя болезненные раны, пытавшиеся затянуться вокруг них. Он не замечал боли, сфокусировавшись на одном-единственном объекте. Демон смотрел, как Хван поправляет волосы, заправляя выбившуюся прядь за ухо — жест, означающий смущение, желание нравиться, ту особую уязвимость, что появляется у людей, когда они чувствуют симпатию и не знают, как выразить ее словами. Минхо видел, как незнакомец наклоняется ближе, произнося что-то, от чего Хенджин смеется, запрокидывая голову, открывая длинную линию шеи, бледную кожу с голубоватыми прожилками вен, пульсирующих в такт сердцебиению. Видел, как Хван краснеет, когда тот касается его плеча, задерживая ладонь на секунду дольше допустимого для простого дружеского жеста. Видел, как расслабляются мышцы, как тает напряжение, копившееся весь вечер, как появляется в глазах тот самый блеск, который Минхо раньше не видел при взгляде подопечного на других людей. В груди разрасталось что-то тяжелое, незнакомое, не вписывающееся ни в одну из тысяч категорий, созданных за тысячу лет наблюдений. Оно давило изнутри, распирало ребра, заставляло сердце биться быстрее, хотя демоны смерти не должны были чувствовать сердцебиения. Он заставил себя включить анализ, чтобы усмирить хаос, требующий упорядочивания. Рост высокий, около ста восьмидесяти девяти сантиметров, подходящий. Телосложение спортивное, регулярные тренировки, дорогой фитнес-клуб, личный тренер. Лицо правильное, симметричное, соответствующее современным стандартам привлекательности, без изъянов. Одежда дорогая, но без кричащей роскоши, человек со вкусом, знающий себе цену, умеющий подать себя. Манера держаться уверенная, уважающая личное пространство, но умеющая сокращать дистанцию в нужный момент, касаться, приближаться, задерживаться. Взгляд прямой, открытый, с искрой интереса, направленной точно на Хенджина, с обещанием чего-то большего. Семьдесят процентов по списку Хвана, который он написал в первую ночь. Цифра вспыхнула в сознании, холодная и четкая, как спасательный круг в океане отчаяния. Семьдесят процентов совместимости по всем параметрам, которые люди считают важными при выборе партнера. Высокий показатель. Более чем достаточный для начала отношений. Для первого свидания, поцелуя, всего того, что должно было случиться, чтобы желание Хенджина активизировалось, а Минхо получил достаточно энергии, чтобы выполнить свою функцию, а после исчезнуть с чистой совестью, оставив Хвана в надежных руках. Логично. Рационально. Правильно. Так почему внутри все горит огнем? Вопрос вспыхнул в сознании, обжигая, как внезапное осознание того, что вся тщательно выстроенная система дала сбой, что законы, по которым Минхо жил тысячу лет, перестали работать. Проценты и вероятности не имели значения перед лицом того, что творилось сейчас в его груди, в том месте, где у людей находилось сердце. — Ты сейчас прожжешь в нем дыру взглядом, — голос Феликса ворвался в сознание, разрывая вязкую пелену и возвращая в реальность. Минхо повернул голову, заставляя взгляд фокусироваться на чем-то, кроме фигуры у окна. Феликс сидел, обняв Чонина за плечи, и смотрел на него с насмешкой и чем-то похожим на сочувствие. Чувство, которое суккубы вообще редко испытывали к кому-либо, кроме своих избранников. — Все в порядке, — ответил демон коротко. — Ага, — Феликс хмыкнул, потягивая коктейль через трубочку. — Тысячу лет наблюдаешь. И ни разу не видел, чтобы наблюдатель выглядел так, будто его сейчас разорвет на части. — Ты преувеличиваешь. — Ничуть. — Феликс проследил за его взглядом. — Кто это? — Понятия не имею. — Но ты уже проанализировал. Я вижу по лицу. Минхо молчал несколько долгих секунд, собираясь с мыслями, формулируя ответ так, чтобы он звучал убедительно хотя бы для него самого. — Семьдесят процентов совместимости, — произнес он. — Высокий показатель. Феликс присвистнул, убирая руку с плеча Чонина и подаваясь вперед. Он оперся локтями о стол, приближаясь к брату настолько, насколько позволяло приличие в общественном месте. — Семьдесят процентов? Ты сейчас серьезно? — пробормотал суккуб. — Ты сидишь здесь и считаешь проценты, пока Хенджин влюбляется в другого? — Это единственный объективный критерий. — Объективный, — повторил Феликс. — А то, что творится у тебя внутри, это, по-твоему, не объективно? То, что ты сейчас чувствуешь, глядя на них, это не реальность? — Там ничего не творится. Он не влюбляется, — Минхо покачал головой, следя взглядом за тем, как незнакомец заказывает еще два напитка и пододвигает один Хенджину. — Он знакомится и общается. Это разные вещи. — Для тебя может быть, — Феликс усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Для тебя, великого аналитика, прожившего тысячу лет в одиночестве и наблюдающего за чужими жизнями, возможно, это разные вещи. А для него? Минхо не ответил. Наблюдать за Хенджином сейчас было почти невыносимо и одновременно единственно возможным способом существования. Каждое движение отдавалось болью где-то в груди, в том месте, которое он считал давно атрофировавшимся, неспособным чувствовать. Хван наклонился ближе к незнакомцу, слушая что-то, и улыбка стала мягче. Такой, какую Минхо видел по утрам, когда брюнет просыпался и еще не успевал надеть маску вечной усталости и одиночества. Рука Хвана легла на стол рядом с чужой ладонью так близко, что Минхо показалось, он чувствует, как соприкасаются их пальцы, и зарождается что-то новое, чему нет места в его аналитических схемах. — Это правильно, — выдохнул он. — Он должен искать. Это единственный способ активировать желание. — А ты? — А что я? — Ты должен смотреть на это и делать вид, что ничего не чувствуешь? Что внутри тебя не разрывается все на части? — Я ничего не чувствую, — сказал Минхо, и слова прозвучали так неубедительно, что даже Чонин, делающий вид, что изучает меню, поднял глаза и посмотрел на него с сочувствием. — Врешь, — отрезал Феликс. — И врешь отвратительно. Для демона твоего уровня ты удивительно плохо умеешь врать самому себе. Тысячу лет практики и такой позорный провал. — Законы существуют не просто так, — напомнил Минхо. — К черту твои законы, — Феликс усмехнулся, откидываясь на спинку дивана и снова притягивая Чонина к себе. — Без любви мы просто гнием заживо, наблюдая, как другие живут. — Я не гнию. — Еще как гниешь, — блондин покачал головой. — Ты просто не замечаешь этого. Как рыба не замечает воды. И теперь, когда жизнь подошла к тебе вплотную, когда она смотрит на тебя глазами Хенджина, ты прячешься за процентами. — Я демон, я не создан для этого, — Минхо кивнул в сторону Хвана. — А Хенджин? — Феликс кивнул в ту же сторону. — Он создан? — Он человек. — Вот именно, — суккуб усмехнулся. — Он человек, который смотрит на тебя так, будто ты весь его мир. Который привел тебя знакомить с друзьями, хотя вы знакомы всего ничего, и ты даже не человек. Который краснеет каждый раз, когда ты оказываешься рядом, говоришь что-то, просто смотришь на него. — Ты не знаешь, о чем говоришь. — Знаю, — отрезал Феликс. — Я суккуб. Я вижу желания. И поверь мне, Минхо, Хенджин хочет не того парня в белой футболке с его семьюдесятью процентами. — Чего он хочет? — демон замер. — Тебя, — просто сказал Феликс. — Хенджин хочет тебя. Просто ты слишком занят подсчетом процентов, чтобы это заметить. Своим страхом, чтобы позволить себе поверить. — Зачем ты мне это говоришь? — спросил Минхо после долгой паузы. — Затем, что я уже проходил этот путь, — Феликс пожал плечами. — Затем, что Чонин когда-то был для меня просто человеком, едой, способом выжить в этом мире. А теперь он для меня все. И я не хочу, чтобы ты повторил мои ошибки. — Какие ошибки? — Глупые, — Феликс усмехнулся, прикрывая глаза на секунду, вспоминая что-то свое. — Я тоже считал и анализировал. Тоже убеждал себя, что это невозможно. А потом понял, что лучше прожить с ним одну человеческую жизнь и умереть от боли после, чем существовать вечность в пустоте, наблюдая, как живут другие. Я просто устал бояться. И однажды посмотрел на Чонина и понял, что все мои страхи ничто по сравнению с возможностью потерять его, даже не попробовав. Минхо молчал, глядя, как незнакомец улыбается шире. Через несколько дней, может быть, даже завтра, они встретятся. Пойдут в кино, в кафе, гулять по заснеженному городу. Будут смеяться, касаться друг друга, целоваться под фонарями, как делают все влюбленные в этом городе. Все, как надо. Все, как должно быть. Все, как демон себе и представлял, когда брался за это дело. Так почему внутри пустота? Не та пустота, что спасала тысячу лет, давая возможность наблюдать, не вмешиваясь, не привязываясь и не страдая. А черная дыра, засасывающая все живое, что еще оставалось в его душе, если у демонов вообще были души. — И еще, — голос Феликса вдруг стал напряженным, потеряв всю свою обычную насмешливость. — Если ты включишь свое демоническое зрение, то поймешь, что лучше к нему подойти. Минхо хотел ответить, что он уже достаточно смотрел в ту сторону, насмотрелся за этот вечер на всю оставшуюся вечность, и каждое движение Хенджина отпечаталось в его памяти каленым железом, но что-то в тоне брата заставило его повернуть голову. Аура того парня, сидевшего рядом с Хваном, полыхнула грязным, рваным пламенем, не имеющим ничего общего с тем ровным, теплым свечением, какое бывает у обычных людей, когда они испытывают желание узнать человека лучше. Она не переливалась теми мягкими, золотистыми оттенками, что говорили бы о зарождающемся чувстве и не мерцала розоватыми искрами симпатии. Аура со следами множества других, вплетенных в нее, как гнилые нити в истлевшую ткань. Охотник за телами. Минхо узнал этот тип сразу: за тысячу лет наблюдений он видел таких сотни, если не тысячи, но суть всегда оставалась одной и той же. Люди, для которых другие были не личностями, а просто телами, способом удовлетворить свои потребности и уйти, не оглядываясь. Для них существовала только красивая оболочка. Этот тип подошел к Хенджину не просто так. Демон видел примитивное желание затащить парня в постель, чтобы исчезнуть утром, оставив после себя только пустоту и чувство использованности. Пальцы под столом сжались в кулак с такой силой, что когти снова впились в кожу, оставляя глубокие, рваные ранки, из которых тут же выступила кровь. Он не обратил на это внимания, потому что эта боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри, с той яростью, что поднималась из самых глубин его естества. Лампочки над ними замигали. — Видишь? — тихо спросил Феликс. — Теперь ты понимаешь? Минхо не ответил, смотря на то как этот охотник подбирался все ближе, нарушая границы личного пространства, как касался плеча Хвана, задерживая ладонь дольше допустимого, как улыбался своей приторной улыбкой, за которой не было ничего, кроме неприкрытой похоти. За соседним столиком раздался смех. Минхо услышал его краем уха, но звук врезался в сознание, как заноза, которую невозможно игнорировать. — Санхек в своем репертуаре, — произнес чей-то пьяный голос. — Ушел к какому-то красавчику разводить его на секс. — И сколько он дает этому? Часа два? Три? Пока тот не поймет, что его просто используют? — Максимум час. Санхек не любит затягивать. Быстро, качественно, и до свидания. Утром он уже забывает, как того парня звали. Они громко засмеялись, не думая о том, что их могут услышать. — Ставлю на то, что тот парень поддастся через полчаса, — сказал первый с азартом. — Красивый слишком, такие обычно сами не против. Думают, что если к ним подошел такой, как Санхек, значит, это судьба. — А может, нам потом что-то перепадет? — второй голос понизился. — Когда Санхек насытится, он иногда делится. Помните того блондина месяц назад? — О, да, — третий хмыкнул. — Представляешь этого красавчика под нами? Как он будет стонать, умоляя о продолжении? Подсыпем его что-нибудь такое, от чего он будет в экстазе. Дальше Минхо не слушал. Ярость заполнила грудь горячей волной, заставив встать из-за стола. Чонин прижался к Феликсу, чувствуя, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым, как оно сгущается вокруг, давит на виски и заставляет сердце биться чаще. Феликс смотрел на брата и молчал, зная, что сейчас произойдет. Знал, что останавливать бесполезно. Санхек. Минхо зафиксировал это имя механически, как фиксировал все, что касалось Хенджина, все, что могло ему навредить. Демон пошел к столику, лавируя между столиками, не замечая никого и ничего. Весь мир для него сузился до Хенджина, сидящего рядом с этим охотником, который сейчас доставал салфетку, и быстро писал что-то шариковой ручкой. Он протянул ту Хвану, который протянул руку, чтобы взять ее, когда поверх нее вдруг легла чужая ладонь, скомкав послание и швырнув в рокс с виски, где оно тут же размокло и стало неразборчивым. В следующее мгновение холодные руки легли на плечи брюнета и скользнули вниз, обнимая со спины и прижимая к себе. — Дорогой, — голос Минхо прозвучал над ухом. — Ты долго. Я заскучал. Хенджин замер. Все тело напряглось от неожиданности, а потом расслабилось в одно мгновение, словно они обнимались так всегда и для них это было естественным. Санхек уставился на них. Улыбка сползла, сменилась сначала недоумением, потом разочарованием и злостью, которую он пытался скрыть. — Это кто? — спросил он с неприятными нотками. — Ты говорил, ты один здесь. — Я говорил, что я с друзьями, — ответил Хенджин. — Я его парень, — вдруг заявил Минхо, заставив брюнета едва заметно вздрогнуть. Что вообще происходит? Демон прижал его крепче в таком собственническом жесте, что Санхек на секунду опешил, потеряв всю свою самоуверенность. — Парень? — переспросил он, переводя взгляд с Хенджина на Минхо и обратно, пытаясь найти в их позах хоть что-то, что выдало бы ложь и позволило бы ему продолжить охоту. — Но ты же... Ты флиртовал. Улыбался, краснел. — Что? — Минхо приподнял бровь, глядя на него в упор, и взгляд был таким, что Санхек поежился, сам не понимая почему. В черных глазах плескалась что-то настолько дикое, что любой здравомыслящий человек предпочел бы провалиться сквозь землю, чем оказаться на его месте. — Флиртовал? Улыбался? Это не значит, что он свободен. Это значит, что он вежливый и не умеет посылать таких, как ты, с первой же минуты. А я умею. Отвали от моего парня. Санхек открыл рот, закрыл, снова открыл, пытаясь подобрать слова, но голос предательски дрогнул. — Слушай, — начал он, не понимая почему начал заискивать. — Я не знал, думал, он свободен. Ошибся, со всеми бывает. — Ошибся, — повторил Минхо с такой улыбкой, что Санхек вдруг задрожал. — Ты и правда ошибся. Он развернул Хенджина к себе, заглядывая ему в глаза и заправляя за ухо выбившуюся прядь волос. — Пойдем, — сказал демон. Хван кивнул, позволяя увести себя. Они прошли мимо столика, где сидели друзья этого охотника, и те провожали их взглядами, полными разочарования и злости, что добыча ускользнула, а вечер испорчен, но никто не посмел ничего сказать и даже шелохнуться. Взгляд Минхо, скользнувший по ним на секунду, был красноречивее любых угроз. Хенджин чувствовал, как дрожат его руки. Мысли путались, смешиваясь в один тяжелый, вязкий комок, из которого невозможно было выделить ни одной ясной, за которую можно было бы зацепиться, чтобы не утонуть в этом океане непонимания и смятения. Он не понимал, что только что произошло, почему демон вдруг появился за его спиной именно в этот момент и сказал эти слова, от которых внутри все перевернулось. Когда они подошли к своему столику, Джисон уже открыл рот, чтобы что-то спросить, но Чанбин, вовремя среагировав, толкнул его локтем в бок с такой силой, что Хан поперхнулся воздухом и закашлялся, забыв о своем вопросе. Минхо усадил Хенджина на его место, сам сел рядом, и только тогда убрал руки с его плеч, и Хван почувствовал, как как внутри что-то сжалось, затосковав по этому прикосновению. — Тот парень, — тихо сказал Минхо, наклоняясь ближе, практически касаясь губами его уха, чтобы эти слова остались только между ними. — Он тебе совсем не подходит. Хенджин поднял на него глаза, чувствуя, как смущение от такой близости вытесняет даже недоумение. — Почему? — спросил он. — Ты же даже не разговаривал с ним. Ты просто подошел и... — Я видел достаточно, — Минхо покачал головой. — Поверь мне. Он не тот, кто тебе нужен. Совсем не тот. Хенджин хотел спросить еще что-то, но в этот момент краем глаза заметил какой-то переполох. Санхек быстро возвращался к своим друзьям и весь его лоск куда-то исчез, оставив после себя только суетливость, читающуюся в каждом взгляде, который он бросал назад, на их столик. Он подошел к своим приятелям, что-то быстро зашептал, наклоняясь к ним, хватая их за руки, и те засобирались в спешке. До него долетели обрывки фраз. — ...я не шучу, он бы меня убил, — голос парня дрожал, срываясь на хрип. — Ты видел его глаза? Это не нормально. Это вообще не человеческие глаза. Уверен, у него с собой нож. Или что похуже. — Да ладно, показалось, — попытался возразить кто-то из его друзей. — С перепугу всякое померещится. — Ничего не показалось, — отрезал Санхек, застегивая куртку дрожащими пальцами. — Он ненормальный. Настоящий псих. Я такого взгляда никогда в жизни не видел, ни у одного человека. Валим отсюда. Быстро. Они поспешно направились к выходу, чуть не сбив официанта с подносом, задев чей-то стул, рассыпав извинения, и скрылись за дверью. Хенджин перевел взгляд на Минхо. Тот сидел абсолютно спокойно, рассматривая разводы на стекле и капли влаги, стекающие по стенкам. Он удивленно отметил едва заметную дрожь пальцев, выдававших напряжение. Впрочем, Хван мог и ошибаться: свет в баре падал неровно, тени от ламп плясали по стенам, мешая разглядеть детали, и эта дрожь могла быть просто игрой воображения. — Что это было? — спросил он тихо, чувствуя, как вопросы теснятся в голове, требуя ответов. — Зачем ты сказал, что ты мой парень? Мы могли просто уйти. Я бы сам справился. Минхо повернул голову, встречаясь с ним взглядом. — Так было проще, — ответил он коротко. — Поверь, этот тип не отстал бы просто так. Он не из тех, кто принимает отказ. А так... у него не осталось выбора. Хенджин открыл рот, чтобы сказать, что это не объяснение, но в этот момент раздался голос Джисона, разрушивший напряжение своей ничем не сдерживаемой, заразительной энергией. — Народ, — Хан хлопнул ладонями по столу с такой силой, что пустые бутылки подпрыгнули, привлекая всеобщее внимание. — Слушайте сюда. Мы тут все собрались, сидим как неродные, молчим, напрягаемся. Так не пойдет! Чанбин закатил глаза, но в уголках губ пряталась улыбка понимания, что друг уже начал разворачивать свой план, ради обсуждения которого и уводил его в сторону. — Предлагаешь танцевать на столах? — фыркнул он. — Тут охрана быстро выставит. И штраф выпишут за моральный ущерб посетителям. — Я культурный человек, — Джисон изобразил оскорбленную невинность, прижимая руку к груди. — Я предлагаю игру. Он полез в свой рюкзак, валявшийся под столом, порылся там с таинственным видом, перебирая какие-то вещи, и извлек пустую бутылку из-под пива, которую предусмотрительно спрятал от официанта. — Алкогольная игра, — торжественно объявил Хан, ставя бутылку в центр стола. — Правила простые: крутим бутылку, на кого покажет горлышко, тот отвечает на вопросы всех остальных. Честно и без утайки, ничего не скрывая. Если не хочешь отвечать, то пьешь штрафную. Только учитывайте, что ставки высоки! Мешаем пиво с соджу. Феликс усмехнулся, переглядываясь с Чонином, но тот только пожал плечами, давая понять, что не против. Чанбин вздохнул, изображая обреченность, но согласно кивнул, понимая, что сопротивляться бесполезно. Хенджин посмотрел на Минхо. Тот сидел неподвижно, глядя на бутылку с любопытством и настороженностью. Казалось, он оценивает ситуацию, анализируя возможные последствия. — Ты как? — спросил он. — Нормально? Если хочешь уйти, то мы уйдем. Прямо сейчас. — Все хорошо, — Хенджин покачал головой. — Давай останемся. Минхо кивнул, чуть заметно улыбнувшись, и эта улыбка, такая редкая и драгоценная, согрела Хвана. — Ты первый крути, — объявил Джисон, пододвигая бутылку к Хенджину. Он взял бутылку в руки и посмотрел на Минхо, мысленно молясь, чтобы демон ничего не учудил. Пусть горлышко укажет на болтливого Хана в качестве наказания, либо на Чонина, который всегда отвечал с таким сарказмом, что никто не мог понять говорит ли он правду. Хван крутанул бутылку. Она завертелась на столе, сверкая гранями, отражая свет, создавая вокруг себя маленький водоворот ожидания. Все замерли, провожая ее взглядами, и даже дыхание, казалось, остановилось в эти несколько бесконечных секунд, растянувшихся в вечность. Бутылка замедлила вращение, качнулась в последний раз, дрогнула и замерла, указывая горлышком прямо на... Минхо. Тишина, повисшая над столом, длилась всего мгновение, а потом Джисон взорвался довольным смехом, хлопая себя по коленям. — О, отлично! — воскликнул он, потирая руки. — Новенький попался! Ну что, готов отвечать на вопросы? Имей в виду, мы тут просто так не отпускаем. Демон перевел на него спокойный взгляд, в котором не читалось ни тени волнения, ни капли страха. — Задавай, — ответил он коротко, звуча так, будто всю жизнь только и делал, что отвечал на вопросы в пьяных компаниях. Джисон задумался, прищурившись, постукивая пальцем по подбородку, явно прикидывая, какой вопрос задать, чтобы выведать максимум информации. — Ладно, — протянул он, смакуя момент. — Вопрос простой. Как вы с Хенджином познакомились? Хван открыл рот, чтобы выдать какую-то правдоподобную историю и спасти ситуацию, но Минхо опередил его, даже не взглянув в его сторону. — Он меня призвал, — ответил демон абсолютно серьезным тоном, глядя Джисону прямо в глаза. Повисла пауза. Хан моргнул. Чанбин поперхнулся пивом, закашлявшись так, что из глаз брызнули слезы. Феликс прикрыл рот ладонью, а Чонин уткнулся лицом в плечо любимого, пытаясь спрятать рвущийся наружу смех, сотрясающий все тело. — В смысле призвал? — переспросил Джисон, явно не ожидавший такого ответа. — В прямом, — Минхо пожал плечами с невозмутимым видом, будто говорил о чем-то совершенно обыденном. — Сидел один, никого не трогал, занимался своими делами, и вдруг я здесь. Появился из ниоткуда прямо в его квартире. Хенджин закрыл лицо ладонями, понимая, что демон говорит чистую правду, которую никто из присутствующих никогда не воспримет иначе как шутку. — Ты прикалываешься? — Джисон все еще не верил, переводя взгляд с Минхо на Хенджина и обратно. — Нисколько, — парень покачал головой, и в глазах плясали чертики, которых Хван раньше никогда не видел. — Хотите подробности? Могу рассказать, как именно это происходило. Со всеми деталями. — Не надо! — выдохнул брюнет, отнимая руки от лица, чувствуя, что еще немного и он сгорит от стыда. — Он шутит. Мы познакомились в зале. Я тренер, он пришел заниматься. Все скучно и банально. Джисон явно чувствовал подвох, но не понимал, в чем именно он заключается, не в силах уловить ту тонкую грань, за которой скрывалась правда. — Ладно, — протянул он недоверчиво, но сдаваясь под напором очевидного нежелания Хенджина развивать эту тему. — Поверим. Но ты, новенький, имей в виду, я за тобой слежу. У меня глаз наметан, я все вижу. — Буду иметь в виду, — серьезно кивнул Минхо, и только Хенджин заметил, как снова дрогнули уголки его губ. Бутылка закрутилась и на этот раз она указала на Чонина. Тот вздохнул с показной обреченностью, принимая неизбежное, и приготовился отвечать на вопросы, расправив плечи. — Чонин, — Джисон подался вперед с хитрой улыбкой, предвкушая вкусные подробности. — Вопрос от меня лично. Ты когда-нибудь сомневался в своих отношениях с Феликсом? Ян замер, чувствуя, как все взгляды устремляются на него. Феликс рядом напрягся, но не подал вида, только чуть крепче сжал его руку под столом. — Сомневался, — ответил парень твердо. — Много раз. В начале постоянно. Казалось, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Что он уйдет, как только найдет кого-то лучше и интереснее. Что я не заслуживаю такого счастья, не имею на него права. Феликс молчал, но в глазах плескалась такая нежность, что у Хенджина защемило сердце. — А сейчас? — спросил Минхо, внимательно глядя на него. — А сейчас я знаю, что это навсегда, — Чонин улыбнулся, смотря на Феликса, и в этой улыбке было столько света, что даже посторонний почувствовал бы, как сильно они любят друг друга. — Потому что такие вещи не случаются и не заканчиваются просто так. Они длятся, сколько им положено, а нашим положено длиться вечно. Бутылка крутилась, собирая вопросы и рождая ответы. Джисону достался вопрос о самом глупом поступке в жизни, и он с удовольствием, с артистизмом прирожденного рассказчика поведал историю о том, как однажды, будучи сильно нетрезвым, перепутал такси с чужим автомобилем и пытался в него сесть, пока возмущенный водитель не пригрозил вызвать полицию. Чанбин отвечал на вопрос о первом поцелуе, краснея и смущаясь, запинаясь на каждом слове, чем вызвал взрыв смеха у всей компании и град подколок от Хана. Феликс рассказывал о том, как они с Чонином впервые поссорились, с хитрецой добавив в конце, что мирились не менее бурно. И каждый раз, когда бутылка останавливалась, Хенджин ловил себя на том, что смотрит на Минхо. Тот наблюдал за происходящим, иногда отвечая на вопросы коротко и емко, но всегда с едва уловимой усмешкой, которая говорила о том, что ему здесь даже нравится. На вопрос Джисона о самом странном месте, где он когда-либо был, Минхо, не моргнув глазом, ответил: "В твоей голове", и Хан еще долго не мог понять, шутит он или говорит серьезно, пока Чанбин не объяснил ему, что это просто метафора. Когда бутылка снова указала на Хвана, Джисон задал вопрос, от которого у него перехватило дыхание, а сердце провалилось куда-то вниз, в самую бездну. — Хенджин, — голос друга звучал необычно серьезно. — Ты влюблен? Тишина, повисшая над столом, стала абсолютной. Даже музыка из динамиков, казалось, стихла, а время остановилось. Брюнет прикусил губу, не смея смотреть на Минхо. Боялся увидеть в его глазах что-то, что разобьет вдребезги ту хрупкую надежду, что теплилась внутри. — Это слишком личный вопрос, — сказал он, хватая стакан с пивом. — Я пью. Он сделал большой глоток, чувствуя, как горьковатая жидкость обжигает горло, разливается теплом по груди, заглушая тот пожар, что бушевал внутри. Джисон разочарованно вздохнул, но не стал спорить. — Ладно, — сказал он. — Тогда крути дальше. Хенджин крутанул бутылку, и когда та остановилась, указывая на Чанбина, он выдохнул с облегчением, позволяя себе расслабиться. Бутылка крутилась снова и снова, переходя из рук в руки, вопросы становились все более личными, а ответы с количеством выпитого все более откровенными. Пока та не указала на Минхо. — Скажи честно, — ухмыльнулся Хан. — Ты что-то чувствуешь к Хенджину? Хван замер, боясь дышать. Минхо посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, а потом улыбнулся. — Это слишком личный вопрос, — сказал он. — Я пью. Демон взял стакан в руки, поднося его к губам ленивым движением. Он сделал глоток, и Джисон вздохнул, собираясь что-то сказать, но Чанбин ткнул его локтем в бок с такой силой, что Хан поперхнулся воздухом и закашлялся, забыв о обо всем на свете, кроме боли в ребрах и возмущения, рвущегося наружу. Время текло незаметно, растворяясь в глотках терпкого пива и обжигающего соджу, которые Джисон щедро подливал всем без разбора, кроме Феликса, получившего выразительный взгляд от Чонина и поспешно убравшего свою стопку подальше, на край стола. Чанбин рассказал историю о своей первой любви, закончившуюся так трагикомично, что Хан упал лицом в стол, сотрясаясь от хохота. Чонин признался, что иногда ревнует Феликса к официантам, и суккуб, услышав это, выглядел таким довольным и польщенным, что Ян запустил в него салфеткой. Сам он поведал, как однажды чуть не спалил кухню, пытаясь приготовить Чонину завтрак в постель, и Джисон потребовал деталей, явно собираясь использовать эту историю как компромат. — Так, — парень вдруг снова хлопнул ладонями по столу. — Народ, я понял. Мы играем не так. Чанбин закатил глаза, уже предчувствуя очередной безумный план. — А как надо? — лениво поинтересовался Феликс, обнимая Чонина за плечи. — Надо играть по-настоящему! — Джисон вскочил с места, чуть не опрокинув стул. — Вставайте все! Пересаживаемся! — Куда пересаживаемся? — Чанбин с подозрением следил за его манипуляциями. — Меняемся местами! — Хан уже пихал его с места. — Чистая, честная игра! Хенджин посмотрел на Минхо. Тот пожал плечами с легкой усмешкой, поднимаясь, и Хван последовал его примеру. Они переставили свои стулья, оказавшись напротив друг друга. — Отлично! — Джисон довольно оглядел получившийся круг, потирая руки. — А теперь слушайте сюда. Правила меняются, мы играем на поцелуи. — Чего? — Чанбин поднял голову, не веря своим ушам. — На поцелуи, — повторил Джисон с невозмутимым видом. — Крутим бутылку, на кого покажет, с тем и целуемся. — Ты с ума сошел? — Со обвел взглядом компанию, состоящую исключительно из парней. — Мы все тут... ну, ты понимаешь. — И что? — Джисон изобразил удивление. — Мы друзья. Какая разница? Или ты боишься, что тебе понравится? Со открыл рот, закрыл, снова открыл, пытаясь подобрать слова, но так и не нашел, что ответить. — Я не боюсь, — наконец выдавил Чанбин. — Просто... это странно. Я, вообще-то, женат. — Это весело, — поправил его Джисон. — Расслабься, Бин. Это просто игра. Никто никого не заставляет делать то, чего не хочется. Если кто-то не хочет целоваться с тем, на кого показала бутылка, просто пьет штрафную. Но учтите, штрафная теперь двойная. Чанбин сглотнул, представив эту гремучую смесь от двух стаканов, и махнул рукой, сдаваясь. — Ладно, черт с тобой. Давайте играть. Джисон довольно потер руки и вернул бутылку в центр стола. — Крути, Бин. Ты первый. Чанбин, вздыхая и бормоча что-то о том, что он слишком стар для таких игр, крутанул бутылку. Она закрутилась, описывая круги, сверкая гранями, и все замерли, провожая ее взглядами. Бутылка замедлила вращение, качнулась в последний раз, дрогнула и замерла, указывая прямо на… Джисона. — Ну что, иди сюда, — Хан расплылся в довольной улыбке, разводя руки в стороны. — Судьба неумолима. Чанбин, краснея до корней волос, поднялся, обошел стол и, зажмурившись, чмокнул парня в щеку, вызвав взрыв хохота у всей компании. — Это не считается! — завопил Джисон, хватаясь за сердце. — Это было предательство! Где страсть? Где огонь? — Заткнись, — Чанбин плюхнулся обратно на свой стул, пряча пылающее лицо в ладонях. — Я сделал, как ты просил. — Я просил поцелуй, а не прикосновение мухи, — Джисон продолжал возмущаться. — Ладно, прощаю. Но следующий раз пусть будет по-настоящему. Феликс, когда бутылка указала на Чонина, подошел к нему с такой торжественностью, что тот засмеялся, не в силах сдерживаться, и поцелуй вышел смазанным, но невероятно нежным. Ян, когда бутылка указала на Хенджина, чмокнул его в лоб с таким выражением лица, будто делал одолжение, и Хан снова возмущался, требуя настоящих эмоций. Сам он, когда бутылка снова указала на них с Чанбином, подошел к нему с самым серьезным видом и, глядя прямо в глаза, поцеловал его в губы. Быстро, но вполне отчетливо, а потом отпрыгнул, хохоча и уворачиваясь от салфетки, которую друг запустил ему в голову. — Ты обещал! — орал Чанбин. — Ты сказал, что можно не целоваться, если не хочешь! — А ты хотел, — парировал Джисон, уворачиваясь от новой салфетки. — Я по глазам видел! Игра набирала обороты, напряжение спало, уступив место пьяной, беззаботной атмосфере, какая бывает только в очень близком кругу. Хенджин смеялся вместе со всеми, расслабляясь. И лишь в какой-то момент, когда бутылка указала на него, а горлышко замерло напротив Феликса, Хван почувствовал, как внутри все сжалось. Ли неторопливо поднялся с места, подошел к нему, и в его глазах плясали огоньки. — Не бойся, — шепнул он, наклоняясь, и голос звучал обволакивающе, бархатисто, проникая прямо в кровь. — Это просто игра. Феликс наклонился ближе, касаясь губами его губ, и Хенджин почувствовал странный, сладковатый запах, от которого закружилась голова. Поцелуй длился секунду, другую, третью, явно дольше, чем нужно. И все это время суккуб не отводил взгляда, с вызовом и насмешкой смотря прямо на Минхо. Тот смотрел в ответ, не отрываясь и не моргая. Хенджин чувствовал это каждой клеткой, как напряжение между ними растет, вытесняя воздух. Феликс наконец отстранился, улыбнулся и, бросив на брата многозначительный взгляд, вернулся на свое место. — Хорош, — прокомментировал Джисон, нарушая повисшую тишину. — Феликс, ты красавчик. Хенджин, ты как? — Нормально, — выдохнул Хван, чувствуя, как горят губы. Бутылка закрутилась снова, и игра продолжилась, но Хенджин уже не мог сосредоточиться. Раунд сменялся раундом, и каждый раз, когда она останавливалась, Хван замирал в ожидании, мысленно молясь, чтобы судьба смилостивилась над ним. Бутылка замедлила вращение в очередной раз, качнулась, дрогнула и замерла, указывая горлышком прямо на… Стол слегка дрогнул от неосторожного движения и она двинулась снова. — Ой, я такой неловкий, — Феликс виновато улыбнулся. Минхо и Хенджин. Кажется, в своей молитве Хван забыл уточнить как именно судьба должна смилостивиться. — Ну, — голос Джисона прозвучал откуда-то издалека. — Правила есть правила. Минхо медленно поднялся. Хенджин смотрел, как он встает, обходя стол, и с каждым шагом сердце билось все быстрее, громче и отчаяннее. Демон остановился прямо перед ним, нависая сверху и заслоняя свет. В последний момент демон замер, развернувшись к столу, и взял два стакана, заставив друзей выдохнуть. Он поднес один к губам, сделал маленький глоток, а потом случилось то, чего никто не ожидал. Минхо наклонился и поцеловал его с такой жадностью, что Хван на секунду потерял связь с реальностью. Он почувствовал, как холодные руки обхватывают его лицо, притягивая ближе, как демон углубляет поцелуй, проникая языком в горячую влажность его рта. Хенджин застонал, не в силах сдержаться, и этот звук, кажется, подстегнул демона еще сильнее. Он целовал его так, будто от этого поцелуя зависела его жизнь, будто он ждал этого тысячу лет, будто все запреты и законы рухнули в одно мгновение, сметенные этой неожиданной страстью. Хван отвечал ему с той же отчаянностью, забыв, где они находятся. Он вцепился в рубашку Минхо, притягивая его ближе, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как холод демона проникает сквозь одежду, смешиваясь с его собственным жаром, создавая гремучую смесь, от которой кружилась голова. Поцелуй длился и длился, становясь все глубже и жарче. Минхо целовал его так, словно хотел запомнить каждый вздох, исследуя настолько ненасытно, что у Хвана задрожали колени. Где-то на периферии сознания Хенджин слышал, как Джисон присвистнул. Когда Минхо наконец оторвался от его губ, оба тяжело выдохнули, глядя друг на друга расширенными глазами. Губы Хенджина горели, опухшие от долгого поцелуя. В черных глазах Минхо плескалась такая буря, что Хван понял: демоны тоже могут опьянеть. — Ого, — выдохнул Хан откуда-то издалека. — Вот это я понимаю. А Минхо все еще держал лицо Хенджина в своих холодных ладонях, гладя большими пальцами его скулы, и смотрел в его глаза так, будто видел в них всю вселенную. — Прости, — прошептал он одними губами, но в этом шепоте не было сожаления. — Я впервые играю в такую игру. Не знал как правильно. Минхо снова ему солгал.