Чудо о лунной принцессе

You speak of the devil Like he's not your friend When the world starts to burn Give the water to him

AURORA — A Soul With No King

Разумеется, у неë было имя. Оно хранилось у него в мозгу — или в сердце, или, может, даже в печени: на этот счëт у древних мудрецов существовали разные мнения — где именно находится то средоточие воли, что приводит в движение сознание и члены тела, подчиняя и упорядочивая бытие разумного существа. Саливан избегал касаться этого имени даже мыслью, не то что произносить вслух — и то была единственная слабость, что он себе позволял, намеренно ограждая себя от этого сплетения звуков, похожего на перезвон колокольчика в глухой тиши собора, которое, казалось, не могли передать знаки ни одной письменности, даже самой древней и близкой к первоначалу. Оно хранилось в нëм — вечное и неугасимое, как Осквернëнное Пламя под снежной пустыней; обжигающее опустошением, как древний Хаос под тысячелетней коркой льда. Он избегал еë имени, ибо не должно ей было его иметь — место ей было в безымянном и безвидном ничто.  В тот вечер Саливан возвращался домой один, без свиты и без охраны — высокий человек с лицом, спрятанным в шарфе, одетый в широкий грубый плащ, вместо бархатной сутаны или искусно отделанной брони: хотя ему подобали слава и великолепие, он, словно божество, не нуждался в них. Такие прогулки не были редкостью — когда владыка Иритилла, пренебрегая безопасностью и ловко обходя собственные же патрули, в обличье не то бродячего монаха, не то странствующего рыцаря или волхва, следующего за звездой, ходил по своему городу — городу, где у него было столько же врагов, сколько и пламенных почитателей. Словно некий призрак, он летел по широким улицам, где жили богачи, и по грязным переулкам на окраинах, слушая, что говорят пьяницы в кабаках, о чëм судачат на рыночной площади, толкаясь среди торговцев, гулящих девок и попрошаек; заглядывая в окна, как ночное привидение с недобрыми глазами, приносящими несчастье. Он вылепил этот город, как лепят голема из глины, знал его, как ваятель знает все изгибы своего творения и ведает тайну его соразмерности; как рука художника помнит каждый мазок, который оставила на полотне. Епископ Саливан владел Иритиллом, как владеют женщиной — так разве мог он довольствоваться тем, чтобы любоваться им с высоты балкона, как бессильный старик-муж, шамкая беззубым ртом, смотрит подслеповатыми глазами на молодую красавицу-жену?   Именно тогда он увидел еë — в неверной зыби ранних иритилльских сумерок и робком свете только-только наполнявшейся сиянием луны, похожей на знатную девушку, которую впервые вывели в свет. Она сидела на краю фонтана, от которого  ввысь вместе с горячими брызгами поднимался пушистый пар — рукотворный островок тепла в этом ледяном городе, ещë одно изобретение Саливана, наглядное свидетельство его гения и одновременно знак благоволения к бедноте, лишëнной крова и очага. Еë наружность привлекла его внимание, как привлекает к себе затейливая ошибка в исполнении закона природы, когда естество, споткнувшись, нарушает свои же установления, производя на свет двухголовых щенков или балаганных уродцев с шестью пальцами и копытами вместо ступней. Лицо у неë было вытянутым, с по-иритилльски жëсткими чертами лица, безжизненно тонкими губами и острыми скулами, из-за которых щëки казались ввалившимися — такое знакомое лицо царственных вырожденцев. Богато расшитая накидка не могла скрыть неестественной длины еë членов и чрезмерной худобы, отчего тело выглядело угловатым и похожим на скелет — странный контраст со сдержанной округлостью запоздало начинающей расцветать женственности: дочери знати созревали поздно. И вместе с тем эта девушка была смугла, как опалённая молодым и всесильным солнцем, а глаза еë — влажные чëрные глаза — даже теперь, подëрнутые пеленой беспредметной мечтательной задумчивости, обжигали, словно два угля, хотя и были лишены того открытого, здорового блеска, что обычно сообщает выражению лица живость. Она держала в вытянутых костлявых пальцах чахлые голубые цветы, что в изобилии росли на проталинах у фонтанов, и медленно обрывала их лепестки, которые плавно опадали в горячую воду. Саливан подошëл ближе и сел рядом: причудливое и непонятное всегда манило его. Она словно бы не заметила его: как будто рвать цветы было таким важным занятием, что весь остальной мир по сравнению с ним ничего не значил.  — Уже поздно, стоит поторопиться домой, — вымолвил он, — Скоро стража начнëт бить в барабаны. Да и не пристало девушке из благородной семьи ходить по улицам одной.  Она перевела на него взгляд и, не выказав ни удивления, ни смущения, улыбнулась, как будто они были знакомы очень давно и сидели тут вместе много времени, а теперь лишь возобновили прерванную беседу. С детской простотой она объяснила ему, что вовсе не ходит по улицам одна, а гуляет в сопровождении служанки, просто та отлучилась ненадолго, так что теперь пришлось ждать еë здесь. Домой действительно уже пора, но идти туда ей не хочется: по правде сказать, она в этом городе совсем недавно и ещë не привыкла к новому месту. Ей, впрочем, нравится Иритилл. Я люблю луну, подумав, сказала она, и люблю танцевать. Прежде я жила в Лотрике и была среди святых дев, что служат королеве. Солнце там тусклее с каждым днëм, а луну бывает видно совсем редко, не то что здесь, где она сияет каждую ночь и даже днëм плывëт по небу, словно отражение по поверхности озера в безветренную погоду. Но даже будь солнце ярче, луна всë равно ей милее, сказала она. Луна похожа на принца, младшего из сыновей королевы, тонкого и прозрачного, едва способного ходить. У него серебристые волосы и очень белое лицо — кажется, что оно сияет так же, как её диск в ночь полнолуния. Однажды в такую ночь, когда этот колдовской свет так вездеприсущ и осязаем, что кажется, будто мир окутан жемчужной вуалью, как новобрачная, она танцевала в саду королевы и плела там венки из цветов, которых никому не дозволено касаться, и за это еë изгнали и решили выдать замуж, так что теперь она живëт в доме Роланда из Асторы, которому обручена, — на женской половине, со своей будущей свекровью, вдовой, и золовками, двумя девочками, совсем ещë детьми: необходимо дождаться, когда она войдëт в возраст и уже тогда сыграть свадьбу. «Кто твой отец, девушка?» — спросил Саливан. «Гвин», — ответила она. «Кто твоя мать?» — спросил он тогда. «Гвиневер».  От обладательницы подобных черт лица не стоило ждать более подробного ответа, чем эта размытая и вместе с тем предельно конкретная двусмысленность, неизбежно порождавшая в умах невежд глумливую и одновременно конфузливую мысль о запретной связи между отцом и дочерью: какое значение имели все эти статные герои с красивыми профилями, все эти непорочные жены с гордыми очами, что отделяли эту девушку от Принцессы Солнца, через которую она была дочерью бога? Потомство его умножилось более песка морского и никто не мог исчислить их — тех, кого с такой лëгкостью беззаботного плодородия бессмертных порождала богиня, словно бы задумчиво и небрежно бросая лепестки цветов в прозрачную воду фонтана, откуда поток утягивал их в глубину, в неизмеримую и безликую бездну. К тому же, обыкновенно женщины не вели родословие.  Саливан спросил ещë, нравится ли ей еë суженый, и она ответила, что совсем его не знает. После этого он встал и пошëл прочь, не попрощавшись — случайный собеседник, избавитель от минутного одиночества в многолюдном холодном Иритилле. Роланд из Асторы был командиром городской стражи, и Саливан прекрасно его знал. 

***

Само собой, он присутствовал в куриальном дворце на торжественной вечери по случаю праздника Фины Весенней — среди многочисленного духовенства, надменных рыцарей Тëмной Луны, женщин-паладинов с фанатично пылающими глазами и епископских гвардейцев, каждый из которых, словно все они были сыновьями одного многочадного и щедрого бога, получит корону, когда Саливан наречëтся Воздвигающим мосты. Роланд из Асторы был высок и голубоглаз, сложения крепкого и гармоничного, с чертами лица, почти как у древних богов, а не их выродившихся потомков — кому как не ему пытаться дерзновенно заполучить себе на ложе обладательницу святой крови? Впрочем, удержать еë ему едва ли под силу даже на несколько сладостных мгновений. В конце концов, от самого Фланна отошла переходящая милость божества, эта умиротворяющая, сулящее вечное блаженство улыбка, таинственная и обманчивая улыбка бессмертных — а кем был Роланд из Асторы, чтобы тягаться с покровителем огня? Любовь богов была страшна и губительна даже для них самих, что уж говорить о смертных.  Когда Вордт вынес железную чашу, украшенную изображением волчьей головы с двумя рубинами вместо глаз, зал замер — диаконы и каноники, рыцари и всадники. Одни бросали по сторонам боязливые взгляды, другие смотрели куда-то вниз, под стол, себе на ноги, как будто отказ от созерцания происходящего мог отвести от них нависшую беду; кто-то уронил вилку, и звук отозвался в тишине погребальным звоном. Роланд из Асторы сидел невозмутимо, спокойно и внимательно глядя своими ясными глазами, как бдительный и бесстрашный часовой, всегда готовый встретить врага лицом к лицу. Вордт, тяжëлый и огромный, словно горгулья на крыле собора, старый и верный воин с пористыми, задубевшими от мороза красными щеками, был телохранителем Саливана и одновременно посланником, доставлявшим самые важные сообщения для тех, кто привлëк особое внимание его преосвященства — безмолвный каменный гость, безжалостный проводник рока. «Анор Лондо нуждается в вас», — глухо произнëс он установленную фразу, подавая чашу Роланду. Тот взял еë обеими руками, и те не дрожали.  Все расступились в безмолвии, и он твëрдым, но осторожным шагом, чтобы не расплескать ни капли, приблизился к столу Саливана, где по обе стороны от иритилльского епископа сидели три высших прелата — апостолы святого Олдрича: по левую руку архидиакон Ройс, высокий и худой, со скорбным выражением на высушенном аскезой лице; рядом с ним беспокойный, порывистый в движениях Климт, словно снедаемый изнутри неким неугасимым огнëм; справа, в отдалении, тучный и степенный МакДоннелл, у которого на устах застыла лукавая, ироническая улыбка. Место подле епископа пустовало.  Роланд опустил взгляд вниз, на дно чаши, словно ныряльщик, что готов сорваться с утëса в пучину и внимательно оценивает еë глубину. Он поднëс сосуд к губам. Прикрыв глаза веками с длинными белëсыми ресницами, будто бы собирался заснуть, Роланд стал пить подогретое вино, горячее как кровь; оно было сладким у него во рту и горьким во чреве. Глотки он делал маленькие и осторожные — ему было известно, что на дне. Наконец, его плечи едва заметно вздрогнули — очевидно, в этот миг зубы наткнулись на холодное и жёсткое. Роланд поставил чашу на стол и вытащил изо рта одно за другим два кольца. Мгновение он смотрел в злые камни-глаза, чëрные самоцветы без блеска, как бы знакомясь с только что представленным ему человеком, затем по очереди надел первое кольцо на безымянный палец правой руки, второе — левой. Он подошëл к Саливану и опустился перед ним на одно колено. Тот поднялся навстречу, протянув ему руку.  — Non mea voluntas, sed tua fiat, — тихо, твëрдым голосом сказал Роланд то, что должен был сказать; то, что, по образу древнего героя, говорили до него многие и многие.  Идущие на смерть всегда обращались к Саливану, используя древнее, интимное tu — tu, полагавшееся в общении с тем, кто ближе, чем мать и отец, брат и сестра, муж и жена; тем, кто ближе, чем собственная яремная вена. Роланд коснулся губами узловатых, похожих на корни высохшего дерева пальцев Саливана и, подняв к нему лицо, произнëс ещë одни подобавшие случаю слова — на этот раз безжизненные и бескровные; новые, не освящëнные связью с величественным прообразом.  — Благодарю за оказанную великую честь, ваше преосвященство.  В первый раз он встретился с епископом глазами, и не было в них ни мольбы о пощаде, ни безмолвного вопрошания, ни ненависти — только тихое, внимательное любопытство, попытка найти в том, кто стоял напротив, следы человеческого, страстного, предвзятого. Но Саливан лишь улыбался с непроницаемым, выверенным до йоты и застывшим выражением; улыбался одними губами. Жестом он велел ему встать и указал на место одесную себя — то, которое пустовало. Роланд поклонился и сел.  И застолье продолжилось. Саливан, смиренный servus servorum Dei, прислуживал ему за трапезой, наливал в кубок вино, разбавленное студëной водой, и клал на серебряное блюдо освящённый пресный хлеб — одному из четырëх самых близких; тому, кто будет послан на страшную и позорную смерть во имя высшей цели.  — Мне говорили, вы женитесь? — тихо сказал он, наклонившись к Роланду. — Да, это верно, ваше преосвященство, — ответил тот; никого не удивляло, что иритилльский епископ всë про всех знал.  — Я буду венчать вас в Соборе в присутствии Всеотца.  — Благодарю вас, ваше преосвященство.