Pulp Fiction

Поздний, по-своему романтичный вечер. Вокруг полутьма, на столе дрожат огоньки свечей, беспомощно перед интимностью момента, они же отблескивают в глазах напротив. Танцовщицы размахивают веерами, забрасывают публику зайчиками от покрытых блёстками костюмов. Девушки с ретро-укладками соблазнительно извиваются, но все это утонченно,со вкусом, под классику пятидесятых. Публика не пускает слюни, а смотрит испытующе, как то подлежит оказывать уважение художнику. И всё-таки у Тернера есть вкус. Кабаре — это не то место, куда бы подался Майлз по собственной воле. Он даже внешне слишком груб для подобных мероприятий. Ему и прочим подобным всегда выстлана красная дорожка в блядушню. Но ради свидания с изысканным Александром, губы которого сейчас кроваво-красные от вина, можно и соответствовать. Он выглядит так, словно лично владеет замком в Трансильвании, насыщается кровью девственниц, на добровольной основе имея их целыми легионами. Тернер красив, а ещё недосягаем. Умен, хитер, провакационен, любит себя, знает настоящую— немалую, между прочим —цену своего внимания. Это вечная борьба авторитетов. Но Майлз не ищет себе соперника— он работает сообща. Ощущается как затянутая прелюдия, но так даже интереснее. Кейн знает, что не жаждал бы так этого человека, если бы Алекс соответствовал своей внешности. По виду спутник довольно слащавый, по-женски ухоженный, тело не имеет впечатляющих габаритов. Такого, не будь стальной надменности, Кейн перекусил бы пополам. Мужчина скользит глазами вдоль сцены жадно, будто вдоль заворожённой его гением толпы. Этот вампир ведёт себя так, словно все— включая и танцовщиц, и кабаре, и даже обивку— ему принадлежит негласно. Майлз готов поверить. — Замечательное место. Меня однажды Чанг привела сюда. Проверить "на вшивость" хотела. Но это абсурд. Как можно в этих девушках увидеть хоть что-то, кроме их великолепия, скажи мне? — Алекс переводит на собеседника насмешливые глаза. Наверняка такой дьявол с человеческим лицом успел уложить каждую из них. А вот Майлз, даже захваченный женской магией, до такого и правда бы не опустился. Он слишком уважает искусство, созданное этими изгибами тел. Просто не видит ничего сексуального в том, как, к примеру, девушка на сцене сейчас развязывает корсет —видит только талантливого творца. Отпивает сухое красное вино. — Это свидание, Тернер? — бровь его скептически поднимается. — Мне сходить в аптеку за презирвативами или все же перейдем к реальному делу? — Какой ты романтичный, Майло, — и кривая улыбка, самая очаровательная, самая заносчивая ухмылка. Мужчина будто хочет добавить что-то. Он ведёт в воздухе вилкой с кровожадно насаженной на нее креветкой — Майлз тоже чувствует себя несчастным морепродуктом, заколдованный даже сквозь дым кабаре азоновыми духами Тернера. — Мне в одном деле нужна помощь, Майло. Ты, конечно, можешь отправить кого-то из своей свиты, но дело серьезное. Сукин сын. Он уловил реакцию Кейна. То, как собеседник растекается лужицей, стоит лишь правильно подобрать интонацию, лишь протянуть "Майло" так, как было бы в кровати. Но владелец имени все ещё честно старается сохранить хоть кроху из того чувства собственного достоинства, что сделало его "грозой улиц", великим и ужасным. — Слушаю, — не то, чтобы у Майлза есть выбор: все равно Александр уже решил за него, лишь создаёт иллюзию доброй воли. Он со второй встречи взял Кейна на поводок. Вполне себе добровольно, ведь и не сказать, что спутника не устраивает то, что предлагает Тернер. Его компания весьма... Предпочтительна в последнее время. Журналист не оглядывается по сторонам, он уже знает, что на них смотрят. Слишком эффектные люди, не в том веке, не в тех отношениях, которые приемлет общественность. Так что изящное тело его нагибается над столом, дыхание падает прямо на мочку уха Майлза. — Как ты думаешь, все эти мешки с деньгами правда пришли насладиться искусством? Смешно. Они Мадонну не отличат от Венеры. А вот с комбинациями в покере знакомы неплохо, если ты понимаешь, о чем я. Со стороны они наверняка выглядят как окрылённая самым прекрасным из чувств пара. Чтобы только за гомосексуализм морду не начистили, но это дело десятое. Кейн шумно вдыхает, сжимает пальцами самый край скатерти, но получается скорее раздражённо. Конечно. Очередная загадка криминального Лондона. — И кому же принадлежит это великолепие?— одними губами шепчет Майлз, а Алекс ловит движение воздуха и понимает. — Адриано Фабиани. И, поверь, здесь по шкафам распихано столько скелетов, что "Tomcat" превратиться в самую настоящую золотую жилу. Вообще не звучит как план. Но что с Майлзом, что без, маски все равно будут сняты к концу бала. И, возможно, если представитель криминального мира будет находиться рядом, то ошибок допуститься меньше. На прощание Тернер мажет неосторожно— или намеренно, его все равно не поймёшь— по чужому виску губами. Майлз не шелохнулся даже, лишь скучающе хмыкнул. Серьезно? Вот так вот вульгарно? Алекс сдает позицию, но все равно отклоняется с видом победителя. Он сделал ставку на заранее выигрышную позицию, и теперь лишь ждёт оглашения своего триумфа. — Так ты не откажешь мне в ещё одном свидании, крошка? Майлзу отрезали все пути к отступлению, поэтому он лишь с усталостью древного языческого бога, обречённого пасть от рук своего возлюбленного, вздыхает. — Только если ты позовешь. *** Третье свидание, одно и то же место в самом темном углу. Они уже своего рода знаменитости: все их видели, никто о них ничего не знает. Люди-тени. Алекс каждый раз загадочно улыбается, а Кейн, кажется, стал привыкать . Вот честное слово, он сам никогда не видел себя человеком романтичным, но, наслаждаясь запахом сценического дыма, а не дешёвого пороха, пить вино, а не глотать шоты один за другим кажется таким правильным. Будто Майлз наконец упёрся в твердую землю ногами. Стабильно, чуть-чуть слащаво, размеренно. То, что надо, когда целый день решаешь проблемы бизнеса. Где припугнуть, где отправить подручных на разборки, где посетить коллег по сфере влияния. А здесь разрядка своего рода. Обидно будет вернуться к прежней точке. Но сегодня, похоже, игра подойдёт к концу. Чужая ладонь лежит на его собственной руке, поглаживает большим пальцем вечно стертые костяшки, но без интереса. Просто для видимости. Кейну дискомфортно. Боль от давно уже не заживающей кожи с привкусом жженного сахара и цветов. Слишком странно, пугающе своей интимностью. Не так, как когда приходится использовать кулаки по назначению. Томный шепот долетает до уха. Его интонация немного сбивает с толку: Тернер наверняка надеется, что чужие любопытные умы постесняются вслушиваться в воркование гомосексуалистов. — Не оборачивайся. Сейчас в дверь вошел мужчина. В руках большой кейс, набит, по видимости, фишками. Несколько посетителей перебрасываются с ним взглядами, каждому он кивает. —Ясно. Выдвигаемся? — Майлз с сожалением уставился в только наполовину опустошенный бокал сухого красного. Не понятно только, что скребётся изнутри черепной коробки: жалеет ли он о переводе продукта или о том, что пора делать работу? — Ну почему же, давай закончим трапезу, — Тернер усмехается неожиданно тепло. А потом, будто сам оскорбленный этой интонацией, замолкает. Они явно заигрались в женатиков. И вот, две тени двигаются вдоль тихих проходов. В голове волнами не слишком трезвыми курсирует вино. Его тут подают на удивление крепким. Недостаточно, конечно, чтобы помутить рассудок Кейна, но все вокруг заволокло тяжёлой патокой. Картины в позолоченных рамках и подписанные вензелями, вдоль которых приходится пробираться, двигаются плавно, лица на них совсем немного плывут. Отлично. И в этом состоянии ему предстоит за карточным столом натянуть Адриано Фабиани. Этого итальянского Цербера, против которого играть опасно.... Во всех смыслах, кроме сексуального. Поговаривают, что достоинства своих врагов он подаёт как деликатес особенно почетным гостям. Байка, скорее всего, но все равно жутко. Вот и конечная точка. У двери из эбенового дерева, такой массивной, что на потраченные деньги можно оплатить неплохую часть госдолга Британии, стоят два амбала. Выглядят они так, будто только рады будут замарать руки. Майлз понимает, что это финал. Тернеру пора поджать хвост и отправиться несправедливость жизни дальше запивать нектаром греческих богов. Но нет, это изящное, самолюбивое тело продолжает движение. Странно то, что кровопролития не происходит. Вообще ничего хоть сколько-то криминального. Вместо этого Алекс... Кивает бугаям? И они его без вопросов пропускают. Мразь. Так значит все это был блядский спектакль. Майлз нагоняет его в три шага. Расправа все же будет. Но охранники окажутся виноватыми лишь в том, что закрыли дверь прежде, чем из гостя выбили всю его дурь. Тернер бесцеремонно летит в стену, тут же прижимаемый локтем в грудь. Кейн готов вот прямо сейчас разорвать глотку этой твари. Он зол, чертовски зол. — Что это, блять, только что было, а? Отвечай, Ал. Нашел себе более влиятельного покровителя, а меня решил в жопу послать? На блюдечке с золотой каёмочкой к столу? В чужих глазах, обычно полных превосходства, вдруг какая-то потерянность. Это странно и неуютно. Майлз, если честно, даже готов отступить вот прямо сейчас. Готов был ровно до того момента, пока к Тернеру не возвращаются его бесы и не начинают вновь отплясывать румбу. — Ммм, так тебе не понравилась прилюдия? — колено его скользит вдоль внутренней части бедра Майлза, ощутимо даже сквозь дорогущие брюки давит кокетливо. Значит, пора менять правила игры. Кейн озирается быстро, нервно, проводит свободной рукой по лицу и ныряет в омут с головой. Плевать он хотел на великий план Тернера. Он все его планы перекроит, раз тот посмел решить, что Майлз покорно примет неуважение. Александр заигрался, он опьянен не только вином, но и мнимой властью. Он забыл, что сейчас перед ним вообще-то тот человек, который при первой встрече познакомил лоб журналиста со стеклянным столиком. — Слишком долгая. — мужчина с силой толкает Тернера в ближайший темный проход. Какая-то сырая кладовка, внутри до тошнотворного пахнет плесенью, а ещё на десяток градусов холоднее. Дверь захлопывается следом, оставляя и так тусклый свет за порогом. — Что ты, мать твою, творишь? — Александр огрызается, пытаясь вырваться на свободу, но нет. Ему уже отрезали все пути к отступлению. В шею не смертельно, но ощутимо вжалась рука с больными костяшками. Человек напротив зол. Пиздецки зол. — Наслаждайся. Ты добился того, чего хотел, Тернер. Последних слов Алекс не слышит за звоном его же пряжки ремня. Металлический, будто издевательский, нисколько не игривый. Звук обречённости, от которого отключается сенсорика. Хочется куда-то деть руки, но нет уже желания сопротивляется, поэтому Тернер просто вжимает ладони в стену, туда же пытается раствориться сам. Твою мать. Первое движение чужой руки вдоль его паха ощущается болезненно, по торсу скользит другая. Но не страстно, а скорее так, будто очерчивает область своего влияния, унизительно. И вот уже грубые пальцы скользят под резинку белья, там сжимаются кольцом у самого основания. Твою мать. Дыхание тут же выбивает— Алекс даже покачнулся. Никакой нежности. Скорее наказание. Рука Майлза действуют со знанием дела, но будто специально совершает ошибки: сбивает темп, прерывается, давит слишком сильно. Это невыносимо, но изо рта Тернера срываются стоны, поэтому приходится закусить фалангу собственного пальца. Он почти уверен, что чувствует выступившую под клыком кровь, но ощущений так много, что он просто не знает, на чем концентрироваться. Кейна вокруг слишком много, слишком много его касаний, а Алекс все продолжает уступать. И потому уже его собственная рука идет вдоль рельефного торса под рубашкой. Мышцы плотнее чем у него самого, иногда попадаются шрамы, и тогда Алекс пальцами старается очертить их силуэты. Лишь бы сконцентрироваться на чем-то. Партнёра это не устраивает. Он останавливается совсем, выбивая из Тернера разочарованное мычание. Глаза у жертвы влажные от возбуждения, но только во тьме этого не видно. — Стой смирно. — это не просьба, а приказ. Запястье блуждающей руки Тернера прижато к обжигающе-холодной и какого-то черта сдирающей кожу стене. Майлз профессионал. Коротко стриженный черт нашел особую точку и теперь будто намеренно издевался. Он с лёгкостью добился того, чтобы Тернеру снесло голову от простой дрочки, но не позволял даже коснуться себя. Кейн напоминает, что он ведёт. Что он здесь власть. Разрядка приятно затянулась, но была слишком яркой на скромный вкус Кейна. — Сделай так, чтобы выглядел как человек и выходи. Нас ещё ждёт дело. — вся злость его ушла, остался лишь сухой профессионализм. Теперь, когда он по-джентельменски передал платок Тернеру, остаётся лишь надеятся, что тот уйдет у него из головы, стоит только Майлзу выйти из этой чертовой кладовки.