Red flag

***

Лейк-Эрроухед встречал его серым декабрём. Не тем декабрём, к которому Пётр привык в родном Санкт-Петербурге — с хрустящим снегом, синими тенями на сугробах и запахом мандаринов, который к концу месяца въедался даже в снег. Здесь, в Калифорнийских горах, зима была другой. Дождь моросил уже третий день, и склоны, ещё недавно радовавшие глаз яркой зеленью, теперь казались выцветшей акварелью, размытой. Пётр стоял у окна своей комнаты, прижав ладонь к холодному стеклу. За ним, в мутной дымке, угадывались очертания катка «Winners' ice» — туда он и направлялся. Мечта, ради которой он согласился на этот переезд, на этот вызов, теперь сжималась в животе холодным комом. Рафаэль Арутюнян. Легенда. Тренер, поставивший на ноги не одного чемпиона. Тренер, который согласился посмотреть на него, двадцатипятилетнего парня из России, у которого за плечами были только победы на национальных стартах да несколько неплохих прокатов на этапах Гран-при. В мире фигурного катания его никто не знал. И здесь, в этом месте, он был никем. Пётр перевёл взгляд на своё отражение в тёмном стекле. Длинные тёмные волосы, стянутые в низкий хвост на затылке, делали его черты мягче, почти девчоночьими, но в зелёных глазах, внимательных и спокойных, читалась та внутренняя тишина, которая всегда сбивала с толку окружающих. Он не был робким. Он был скорее созерцательным. Привыкшим сначала слушать и смотреть, а потом уже говорить. На шее, под воротником свитера, он ощущал прохладу тонкого серебряного крестика — память об отце, который благословил его в эту поездку. «Бог сохранит, Петенька», — сказал он тогда, и эти слова сейчас были единственными, что поддерживали его в этой далёкой стране.

***

Первый день на катке оказался хуже, чем он мог себе представить. С утра Рафаэль, быстрый, энергичный, с сильным акцентом, провёл для него небольшую экскурсию, то и дело поглядывая на часы. Петр чувствовал себя экспонатом, которого оценивают, но пока не решили, выставлять ли в зал. Тренировка была назначена на вечер, в час, когда основная масса спортсменов уже заканчивает. — В это время здесь тихо, — бросил Рафаэль, хлопая его по плечу. — Покажешь всё, что умеешь. Без лишних глаз. Пётр кивнул. «Без лишних глаз» звучало обнадеживающе. Он не любил суеты. Но судьба, как известно, любит преподносить сюрпризы. Он вышел на лёд в пять вечера. Арена встретила его холодом. Свет был приглушён, горели только прожектора над катком, выхватывая из темноты идеально ровный лед. Пётр перекрестился украдкой, как делал это перед каждым выходом на лёд с детства, и сделал первый круг. Лёд слушался, коньки пели знакомую песню, и напряжение потихоньку начало отпускать. Рафаэль стоял у борта, что-то помечая в планшете. Всё шло хорошо ровно до того момента, пока Пётр не начал разгоняться под тройной аксель. Вход в крытую арену со стороны западной трибуны с грохотом распахнулся. Ворвавшийся шум был подобен взрыву — громкие голоса, смех, стук коньков о бетонный пол. Пётр сбился, выехал из дуги и, чуть не упав, затормозил у борта. — Rafe! Are you still here? I thought you were gone!— раздался звонкий, самоуверенный голос, который эхом разнесся под сводами пустой арены. На лёд, не обращая внимания ни на какого-то парня у борта, вылетела группа фигуристов. Впереди, словно фрегат, рассекающий волны, шёл он. Илья Малинин. Пётр узнал его сразу. Да кто же в мире фигурного катания его не знал? Золото Сочи-2014, двукратный чемпион мира, лицо американского фигурного катания, его гордость и, как писали в журналах, «секс-символ». Сейчас, вживую, он производил ещё более ошеломляющее впечатление. Илья был красив, строен, идеально сложен. Светлые, почти платиновые волосы были небрежно зачесаны назад, открывая высокий лоб и небесно-голубые глаза, которые сейчас сияли весельем и нагловатым азартом. На нём была ярко-синяя толстовка сборной, расстегнутая так, что виднелась футболка с вызывающим принтом, и тренировочные штаны, сидевшие на нём как вторая кожа. От него исходила мощная энергия — энергия победителя, привыкшего быть в центре внимания, привыкшего, что мир вращается вокруг него. — Rafe, I brought the guys for a ride, it's an empty evening, — Илья подъехал к тренеру, пожал ему руку и только потом, словно заметив нечто необычное, перевёл взгляд на Петра. Взгляд этот был коротким, скользящим, как удар хлыста. Илья окинул его с ног до головы: длинные волосы, скромный чёрный свитер, старенькие, но ухоженные коньки. На его лице мелькнуло и тут же исчезло выражение, которое Пётр не мог не узнать — брезгливое любопытство. — Oh, and who is this? — спросил Илья, обращаясь к Рафаэлю, но не сводя глаз с Петра. — Is he new? — This is Peter, from Russia, — Рафаэль говорил спокойно, но Пётр уловил в его голосе нотку досады. — He will train here. Пётр, это Илья. Думаю, ты знаешь. — Гуменник, — тихо представился Пётр, чуть кивнув. Он не улыбнулся. Он просто смотрел на Илью своими зелёными глазами, в которых не было ни подобострастия, ни страха — только спокойное внимание. Илья хмыкнул. Эффект был не тот, на который он, видимо, рассчитывал. Обычно новички начинали заискивать, лепетать что-то про его программы, про Олимпиаду. А этот стоял как свеча. — Gumennik? — переспросил Илья, растягивая гласные на американский манер. — It sounds like something... rustic. Should I call you by your first name and patronymic? Or what is your custom in Russia? Компания Ильи — парни и девушки из его группы — засмеялась. Пётр услышал, как кто-то из девчонок шепнул: «О, гляньте, у него волосы длиннее, чем у меня». Пётр опустил глаза на лёд, на секунду, словно собираясь с мыслями. — You can just Petya, — сказал он ровно, поднимая взгляд обратно на Илью. В этом коротком диалоге не было ничего, кроме обычного человеческого хамства, к которому Пётр, в общем-то, был готов. Он вырос в спорте, где конкуренция была жёсткой, а языки — острыми. Но что-то в манере Ильи, в его наглой, голливудской улыбке, за которой не было ни капли тепла, задело его за живое. — Ну, катайся, Петя, — бросил Илья и, крутанувшись на месте, поехал к центру катка, где его уже ждали друзья. — Только не мешайся. Мы тут тоже решили покататься. Правда, Раф? Рафаэль вздохнул, но спорить не стал. Илья был не просто учеником, он был его триумфом, его витриной. Ему позволялось многое. Дальнейшая тренировка превратилась в пытку. Группа Ильи каталась с шумом, визгами, то и дело пересекая траектории Петра. Они нарочно проезжали слишком близко, обдавая его ветром и ледяной крошкой. Сам Илья, казалось, забыл о его существовании, но Пётр кожей чувствовал его присутствие, его оценивающие взгляды, которые тот бросал в его сторону, когда думал, что Пётр не видит. В какой-то момент Пётр решил сделать выброс тройного лутца. Он разогнался, вошёл в дугу, но в последний момент прямо перед ним, вынырнув из ниоткуда, пронеслась одна из девушек, завизжав от восторга. Пётр резко затормозил, едва удержавшись на ногах, и врезался плечом в борт. — Oh, I'm sorry, — пропела девушка без тени сожаления. — I didn't notice. С компании Ильи донёсся смех. Илья стоял в центре, заложив руки за спину, и смотрел на него. В его голубых глазах плясали черти. — Be careful, — крикнул он. — Лёд скользкий, знаешь ли. Для таких, как ты... из России. Акцент на слове «Россия» был особенный. Пренебрежительный. Пётр ничего не ответил. Он оттолкнулся от борта, вытер со лба выступивший пот и медленно, пешком, поехал к выходу со льда. Рафаэль, наблюдавший за этой сценой, только покачал головой. — На сегодня хватит, Пётр, — сказал он. — Завтра в шесть утра. Здесь будет свободно. Пётр кивнул и, не оглядываясь, покинул лёд. Он чувствовал спиной десяток взглядов, и самый тяжёлый из них, как буравчик, сверлил ему между лопаток.

***

На следующее утро Пётр был на катке в половине шестого. Тьма за окнами была непроглядной, только огни арены одиноко горели в предрассветной мгле. Он откатал два часа в одиночестве, идеально, чисто, вкладывая в каждое движение всю свою душу. Рафаэль, пришедший к восьми, был удивлён и, кажется, доволен. — Хорошо, — коротко бросил он. — Есть из чего лепить. Завтра в это же время. Но «завтра» наступило не для всех. К вечеру Пётр узнал, что его утренний слот отдан. Рафаэль, разводя руками, объяснил, что Илья попросил перенести свою утреннюю тренировку на более позднее время, потому что «не высыпается», и единственное свободное окно оказалось именно тем, которое занимал Пётр. — Это временно, — сказал Рафаэль. — На пару дней. Потерпи. Пётр потерпел. Он стал кататься в обед, в час дня, когда на катке было людно и шумно. Именно тогда началось то, что он про себя назвал «унижением святого». Прозвище «Святой» приклеилось к нему мгновенно. Он даже не знал, кто первый его придумал, но в тот же день, когда он вышел на лёд в обед, кто-то из компании Ильи громко пропел: «Oh, our Saint has come! Bless me, Father!». Илья, сидевший на скамейке и затягивающий шнурки, рассмеялся — громко, заливисто, но в этом смехе не было веселья, была насмешка. — Святой Петя, — подхватил Илья, поднимаясь. — Ну, давай, святой, покажи нам свои чудеса. Может, по воде ходить умеешь? Хотя, стоп, вода у нас только в туалете. С того дня это прозвище преследовало его везде. В раздевалке, стоило ему войти, стихали разговоры и кто-нибудь обязательно ронял: «Тише, святой идёт, не грешите при нём». На льду во время обязательных элементов, когда Пётр пытался сосредоточиться, мимо то и дело проезжали с шутками про «ангельское терпение» и «нимб над головой». Пётр молчал. Он не реагировал. В первое время это только раззадоривало. Но потом, когда они поняли, что их «святой» не плачет, не бежит жаловаться тренеру (он вообще ни с кем не общался, кроме Рафаэля), не огрызается, а просто делает своё дело, опустив глаза, это стало их раздражать. Особенно Илью. Илья привык к вниманию. К тому, что он — центр вселенной в этом маленьком мирке. А тут появился какой-то «Петя» из России, с длинными волосами, лицом и взглядом, как будто он посланник бога, который, казалось, смотрел сквозь него, Илью, как сквозь пустое место. Он не лебезил, не восхищался, не пытался пробиться в его круг. Он просто существовал параллельно, и это было невыносимо. Однажды вечером, недели через две после приезда Петра, Илья задержался на катке дольше обычного. Он отрабатывал дорожку шагов под присмотром хореографа, но постоянно сбивался, поглядывая на дальний край катка, где Пётр, ни на кого не обращая внимания, раз за разом накатывал четверной сальхов. Прыжок был красивый. Высокий, мощный, с отличным приземлением «на выезд». Илья скривился. — Раф, — позвал он, когда тренер подошёл к борту, — а чего это наш Святой тут рассекает? Я думал, вечерний лёд только для своих. — Он свой, Илья, — устало ответил Рафаэль. — Он здесь тренируется. — Свой? — Илья усмехнулся. — Он из России, Раф. Он там свой, в своих свитерах с медведями и матрёшками. А здесь он просто... временный. Пока ты не поймёшь, что из него конфетку не сделаешь. Рафаэль промолчал. Он знал этот характер. Спорить с Ильёй в его нынешнем настроении было бесполезно. Закончив тренировку, Пётр, как всегда, не спеша собрал сумку. Он никуда не торопился. В квартире его никто не ждал. Он любил эту тишину, когда арена пустела и можно было спокойно, не торопясь, переодеться, помолиться мысленно перед сном. Он сидел на скамейке в мужской раздевалке, перематывая стопу, когда дверь с грохотом распахнулась. Вошёл Илья. Один. Он был без куртки, в одной тонкой футболке, и Пётр увидел, как тяжело вздымается его грудь — видимо, он бежал. Глаза его горели каким-то нехорошим, синим огнём. — Святой, — сказал он, закрывая за собой дверь. Пётр замер, не донеся бинт до ноги. Он поднял на Илью свои зелёные глаза. В них не было испуга. Только вопрос. — Меня зовут Пётр, — тихо сказал он. — А мне плевать, как тебя зовут, — Илья сделал шаг вперёд. Он был ниже Петра, но шире в плечах, и сейчас от него исходила физическая угроза, смешанная с запахом дорогого парфюма и пота после тренировки. — Слушай сюда. I do not know what you are pretending to be here. Holy, silent, mysterious Russian. Do you think it's cool? Думаешь, Раф на это купится? Пётр молчал. — Ты меня бесишь, — выплюнул Илья, приближаясь вплотную. — Ты ходишь тут, смотришь своими глазищами, как будто я пустое место. Who are you anyway?Ты выиграл хоть что-то? Ты Олимпиаду видел по телевизору, пока я там стоял на пьедестале? А? Каждое слово падало, как тяжёлый камень. Пётр чувствовал его дыхание на своём лице. Внутри у него всё сжалось в тугой узел, но он заставил себя оставаться спокойным. Он не знал, чего Илья добивается. Драки? Скандала? Унижения? — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил Пётр прямо, глядя ему в глаза. Илья опешил на секунду. Он не ожидал такого прямого вопроса. — Я... — начал он. — Потому что если ты этого хочешь, — продолжил Пётр всё тем же ровным, тихим голосом, — тебе придётся поговорить с Рафаэлем. Не со мной. Я здесь по его приглашению. И я уйду только тогда, когда он мне скажет об этом. Илья замер. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на замешательство, но тут же сменилось яростью. Его красивое лицо исказилось. — Are you that smart? — прошипел он, наклоняясь к самому уху Петра. — Думаешь, прикрылся Рафом, и всё? There are different rules here, understand? You're in my house. In my world. И запомни, Святой, — он выделил последнее слово с особой, шипящей ненавистью, — здесь тебя никто не любит. Ты чужой. И всегда им будешь. Просто смирись. Он резко выпрямился, с силой толкнул сумку Петра, которая стояла на скамейке. Та упала на пол, содержимое — смена одежды, библия в кожаном переплёте, бутылка с водой — рассыпалось по грязному плиточному полу. Илья бросил на это короткий взгляд, усмехнулся и, не сказав больше ни слова, вышел вон, снова громко хлопнув дверью. Пётр остался сидеть. Несколько секунд он смотрел на дверь, за которой только что скрылся Илья. Потом медленно перевёл взгляд на свои вещи, валяющиеся на полу. Руки его слегка дрожали, но не от страха. От напряжения, которое только что пришлось выдержать. Он встал, опустился на колени и начал собирать. Футболку, штаны, бутылку. Библия упала раскрытой, страницами вниз. Он бережно поднял её, стряхнул пыль с обложки. Перекрестился. — Господи, прости его, — прошептал он едва слышно. — Не ведает он, что творит. Он аккуратно сложил всё обратно в сумку, застегнул молнию и только тогда позволил себе выдохнуть. Глаза его, зелёные и глубокие, смотрели в одну точку перед собой. В них не было ненависти, только глубокая печаль, которую он старательно прятал.

***

На следующий день история с библией каким-то образом стала известна всем. Пётр не знал, как — может, Илья сам рассказал своим, может, кто-то из персонала зашёл в раздевалку позже и увидел. Но факт оставался фактом: прозвище «Святой» теперь обрело новый, ядовитый оттенок. — Look, the Saint is reading the Bible! — крикнул кто-то из парней, когда Пётр достал книгу в столовой, ожидая свой обед. — Are you praying that Rafe won't kick you out? Пётр спокойно закрыл книгу, положил её в рюкзак и принялся за еду, не поднимая глаз. Он знал, что если покажет слабость, если ответит хоть словом, это станет только хуже. Он привык к тишине. Но тишина не работала против Ильи. Илья не мог пройти мимо. Везде, где появлялся Пётр — в раздевалке, в буфете, в коридорах арены, — появлялся и Илья. Он не говорил с ним напрямую, но постоянно комментировал его действия на публику, для своих. — Святой идёт, подвиньтесь, а то вдруг благодатью своей окатит, — говорил он, когда Пётр проходил мимо их компании. — Смотри, какой взгляд чистый, прямо как у девы Марии. Только волосы длинноваты. Может, в церковном хоре пел до того, как на коньки встал? — О, гляньте, Святой опять в своём свитерочке. Как у моего деда. Это у них там, в России, мода такая? Его друзья смеялись. Иногда кто-то поддакивал, подкидывал свои шутки. Пётр для них стал клоуном, шутом гороховым, мишенью для острот. И никто — ни разу никто — не вступился за него. Ни Рафаэль, который был слишком занят своими чемпионами и, возможно, не придавал значения «мелким стычкам». Ни другие фигуристы, которые боялись Ильи и его влияния. Ни тренеры. Однажды, после особенно тяжёлой тренировки, когда Пётр упал с четверного тулупа из-за того, что ему подрезали дорожку, и сильно рассек подбородок, он сидел в медицинском кабинете. Медсестра, пожилая женщина, с русскими корнями обрабатывала рану. — Не обращай внимания, милый, — сказала она с мягким южным акцентом. — Илья... он такой. Он не со зла. Просто... он король, а королям нужно, чтобы им кланялись. А ты не кланяешься. Пётр посмотрел на неё. — Я понимаю,, — тихо ответил он. Она вздохнула, наклеила пластырь и погладила его по голове, как маленького. — Держись. Всё будет хорошо. Бог любит тихих. «Бог любит тихих», — думал Пётр, идя вечером в комнату. Дождь наконец кончился, и горы, подсвеченные закатным солнцем, проступили из мглы во всей своей суровой красоте. Он остановился на мостике через небольшую речушку, сбегавшую с гор. Вода шумела, разбиваясь о камни, и этот шум очищал, заглушал в голове ядовитые голоса. Он вспомнил сегодняшний день. Как его «случайно» толкнули плечом у входа в раздевалку. Как кто-то «по ошибке» взял его полотенце и бросил мокрым на грязный пол. Как Илья, проезжая мимо во время его проката, громко сказал: «Смотрите, наш Святой летит. Чудо явление народу». И компания снова засмеялась. Он не знал, сколько это будет продолжаться. Не знал, выдержит ли. Но одно он знал точно: он не уйдёт. Не из-за гордости. А потому что это было бы неправильно. Он приехал сюда работать. И он будет работать. Даже если весь этот американский мирок во главе с золотым мальчиком ополчился против него. Он посмотрел на небо, на редкие звёзды, проглядывающие в разрывах облаков. Где-то там, за океаном, была его семья, его маленькая церковь, его тихая комната с иконами. Он мысленно перекрестился и пошёл дальше. А в это время в баре на другом конце Лейк-Эрроухеда Илья Малинин, сидя в окружении друзей, пил пиво и никак не мог понять, почему сегодняшние шутки над «святым» не принесли ему обычного удовольствия. Почему этот спокойный, долбаный зелёный взгляд стоит у него перед глазами, даже когда он зажмуривается. Почему внутри, под кожей, зудит какое-то непривычное, раздражающее чувство, очень похожее на... стыд? Он отогнал это чувство прочь, заказал ещё выпить и громче всех рассмеялся над новой шуткой про русского святого на льду. Но осадок остался. И этот осадок был горьким.