Red flag

***

Вторая неделя декабря стала временем, когда лёд под ногами Петра окончательно перестал быть опорой и превратился в минное поле. Всё началось с мелочей, которые можно было списать на случайность. На его полке в раздевалке вдруг перестало хватать места — чьи-то чужие вещи неизменно оказывались сложенными поверх его сумки, и, когда он аккуратно перекладывал их, кто-нибудь обязательно замечал: «Смотрите, Святой решил, что он тут главный, вещи раскидывает». Кто-то «случайно» пролил энергетик на его рюкзак, и сладкая липкая жидкость пропитала тренировочные штаны и ту самую библию в кожаном переплёте. Пётр несколько часов оттирал страницы влажными салфетками, и на некоторых из них чернила расплылись, сделав буквы нечитаемыми. Он не жаловался. Он просто стал носить библию с собой, в маленьком внутреннем кармане толстовки, прижатой к сердцу. Но к середине недели травля обрела форму, структуру и, как ни странно, расписание. Пётр заметил это не сразу. Сначала ему показалось, что ему просто не везёт. Каждый раз, когда он выходил на лёд в отведённое ему время, там уже кто-то был. Не Илья — Илья появлялся позже, с видом триумфатора, который пришёл пожать плоды чужих трудов. Нет, это были другие: молодые фигуристы из группы Ильи, пара девушек-одиночниц, даже одна танцевальная пара. Они катались, не обращая на Петра внимания, занимая его дорожки, его углы для разгона, его любимую точку у бортика, где он обычно останавливался перевести дух. — sorry, — сказал Пётр в первый день, подъехав к двум девушкам, которые кружились в центре, мешая ему начать прокат. — I have a training session right now. My time. Старшая из них, рыжеволосая Эмили, стрельнула в него взглядом и театрально закатила глаза. — Oh, I'm sorry, Saint, — пропела она. — We thought the ice was shared. We're just finishing up. Они не закончили. Они катались ещё сорок минут, и Пётр, стиснув зубы, делал вид, что разминается, нарезая круги по самому краю, лишь бы не столкнуться. Рафаэля на тренировке не было — он уехал на семинар в Лос-Анджелес, оставив Петра на попечение своего ассистента, молодого парня по имени Марк, который смотрел на происходящее с каменным лицом и не вмешивался. На следующий день ситуация повторилась. Но теперь к девушкам присоединились двое парней, и они устроили игру в салочки на льду, с визгами, смехом и нарочито неловкими падениями. Пётр стоял у борта и ждал. Ждал десять минут, двадцать, полчаса. Его время таяло, как сахар в горячем чае. — Марк, — наконец обратился он к ассистенту. — Мне нужно работать. Марк, тощий парень с вечно испуганным лицом, пожал плечами. — Они же дети, Пётр. Пусть играют. Ты можешь пока на растяжку пойти. — Моё время, — повторил Пётр, и в его голосе впервые проскользнула стальная нотка. — Я плачу за это время. И Рафаэль сказал... — Рафаэля нет, — отрезал Марк. — И я здесь решаю. Катайся, если можешь. Они тебе не мешают. Они мешали. Они мешали так виртуозно, что это можно было возводить в ранг искусства. Стоило Петру разогнаться под прыжок, как кто-то из парней проносился в опасной близости, вынуждая его тормозить. Когда он пытался делать дорожку, девушки начинали кружиться вокруг него, как стайка разноцветных рыб, то сужая кольцо, то расширяя, не давая пройти. Они не говорили ему ни слова. Они просто делали его присутствие на льду невозможным. Илья появился только на третий день. Он въехал на лёд под рукоплескания своей свиты, будто рок-звезда на стадион. На нём была новая толстовка, ярко-красная, с флагом США на спине. Он сделал круг почёта, лихо затормозил, подняв тучу ледяной крошки, и только потом, словно только что заметив Петра, приветливо помахал ему рукой. — О, Святой! Glad to see you! How's the ice? Not slippery? Компания засмеялась. Кто-то свистнул. Пётр стоял у борта, держась за него рукой, и смотрел на Илью. Взгляд его был всё тем же — спокойным, тихим, но сейчас в нём появилось что-то новое. Не боль. Не гнев. Вопрос. — Илья, — сказал Пётр негромко, но так, что его услышали все. — I'm in training. Your friends have been riding here for half an hour. My time ends in twenty minutes. Илья изобразил крайнюю степень удивления. Его светлые брови взлетели вверх, голубые глаза округлились. — Мои друзья? — переспросил он, оглядываясь. — Are you guys stealing time from a Saint? Ay, ay, ay, that's not good. It is a sin to offend saints. Он подмигнул Петру, и в этом подмигивании было столько яда, что Пётр физически ощутил его, как ожог. — Ладно, — Илья хлопнул в ладоши. — People, let's clear the ice for the holy father. Let him pray in silence. Девушки и парни, хихикая, потянулись к борту. Кто-то из них, проезжая мимо Петра, громко шепнул: «Бог в помощь, Святой. Помолись и за нас, грешных». Пётр ничего не ответил. Он дождался, пока лёд опустеет, глубоко вздохнул и начал разгон. Ему нужно было сделать три прогона программы. У него оставалось двадцать минут. Он успеет, если не будет останавливаться. Илья не ушёл. Он сел на трибуну, прямо у борта, свесив ноги в коньках на лёд, и принялся наблюдать. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел. Просто смотрел. Но этот взгляд был тяжелее, чем все помехи на льду вместе взятые. Пётр чувствовал его каждой клеткой кожи, каждым нервным окончанием. Чувствовал, как Илья сканирует его движения, ищет слабые места, ошибки, сбои. Он ошибся. На втором прыжке, четверном сальхове, он не докрутил пол-оборота и упал. Удар был глухим, болезненным — он приложился бедром и локтем. Пётр зашипел сквозь зубы, перевернулся на спину и замер на секунду, глядя в высокий потолок арены. С трибуны донёсся смех. Одинокий, звонкий, издевательский смех Ильи. — Красиво падаешь, Святой! — крикнул он. — Прямо крестом! К лицу тебе! Пётр медленно поднялся. Отряхнулся. Локоть саднило, наверное, содрал кожу. Он не посмотрел в сторону Ильи. Он просто поехал дальше, стиснув зубы до скрежета.

***

Вечером того же дня произошло то, что Пётр потом долго не мог забыть. То, что заставило его впервые за долгое время усомниться в правильности своего решения остаться. Он зашёл в душевую после тренировки. В раздевалке никого не было, и он обрадовался тишине. Он включил горячую воду и стоял под ней, закрыв глаза, позволяя теплу смыть усталость и боль в ушибленном локте. Вода стекала по длинным волосам, по лицу, по спине. Он молился про себя, шептал слова благодарности за прошедший день, за то, что дал сил выстоять. Он не слышал, как открылась дверь. Он понял, что что-то не так, когда поток горячей воды внезапно превратился в ледяной. Он вздрогнул, отшатнулся, и в этот момент свет в душевой погас. На секунду наступила полная темнота и тишина, нарушаемая только шипением воды, которая снова стала горячей — видимо, кто-то выкрутил вентиль обратно. А потом за дверью раздался смех. Не один голос, несколько. И сквозь этот смех пробился голос Ильи, искажённый эконом кафельной плитки: — Освящение прошёл, Святой! Крещение ледяной водой! Теперь точно чистый! Шаги затихли. Дверь хлопнула. Пётр стоял в темноте, под струями обжигающе горячей воды, и дрожал. Не от холода — он уже согрелся. Он дрожал от того унижения, которое только что пережил. Голый, застигнутый врасплох, в полной темноте, он был абсолютно беззащитен. Они могли сделать с ним что угодно. Они этого не сделали, но сам факт того, что они могли, что они вторглись в это интимное пространство, нарушили последний рубеж, где он мог чувствовать себя в безопасности — это было хуже любой боли даже физической . Он не знал, сколько простоял так, пока не пришёл в себя. Потом нащупал вентиль, выключил воду. Вышел из душевой кабинки в полной темноте, наощупь добрался до скамейки, где оставил полотенце. Обтёрся дрожащими руками, кое-как оделся и вышел в раздевалку. Там горел свет. Никого не было. Он сел на скамейку и закрыл лицо руками. Впервые за долгое время он позволил себе эту слабость — закрыть лицо и сидеть так, пока не перестанут дрожать пальцы. Он не плакал. Слёз не было. Была только пустота и тяжесть в груди, каменная, неподъёмная. Он достал из кармана толстовки библию. Провёл пальцами по обложке, на которой всё ещё оставались разводы от энергетика. Открыл наугад и прочитал первые строки, попавшиеся на глаза. «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах». Он закрыл книгу и долго смотрел на неё. Потом поднял глаза к потолку. — За что? — прошептал он одними губами. — Господи, за что? Ответа не было. Только гул ламп дневного света и шум вентиляции.

***

На следующее утро Петра ждал новый сюрприз. Он пришёл на каток к шести утра, как договаривались с Рафаэлем до его отъезда. Арена была пуста, лишь дежурный администратор дремал за стойкой. Пётр переоделся, вышел на лёд — и замер. Кто-то был здесь до него. Кто-то, кто не поленился выйти на лёд в пять утра или, может, вообще не ложился. По всему катку, ровными рядами, были разбросаны конфетти. Мелкие, разноцветные бумажные кружочки. Они лежали на льду плотным слоем, въедались в поверхность, примерзали к ней. Убирать их нужно было специальной машиной, которая стояла в подсобке, но для этого требовалось время. Время, которого у Петра не было. Он вышел со льда и пошёл к администратору. — Извините, — сказал он по-английски с заметным акцентом. — Кто-то испортил лёд. Администратор, пожилой мужчина по имени Том, нехотя поднялся, прошёл к борту, посмотрел на конфетти и тяжело вздохнул. — Опять эти чертовы дети, — проворчал он. — Ладно, сейчас будем чистить. Минут сорок. — У меня тренировка, — тихо сказал Пётр. — У всех тренировка, сынок, — Том похлопал его по плечу. — Жди. Пётр ждал. Он сидел на трибуне и смотрел, как уборочная машина медленно, круг за кругом, собирает конфетти. Они были повсюду — синие, красные, жёлтые, зелёные. Почему-то зелёных было больше всего. Цвет его глаз. Он не знал, были ли это они, Илья и его компания. У него не было доказательств. Но он знал. Знал так же точно, как знал, что после ледяной воды в душевой смех за дверью принадлежал Илье. К восьми утра, когда лёд наконец очистили, Пётр вышел на тренировку разбитым, уставшим и злым. Он пытался работать, но мысли путались, ноги не слушались, прыжки разваливались. Он упал шесть раз за час. Шесть раз он поднимался и продолжал. Ассистент Марк, который должен был следить за тренировкой, даже не появился. Выходя со льда, Пётр столкнулся в коридоре с Ильёй. Тот шёл в компании друзей, громко смеясь какой-то своей шутке. Увидев Петра, он остановился и театрально прижал руку к сердцу. — О, Святой! Как лёд сегодня? — спросил он с невинной улыбкой. Пётр остановился. Они стояли друг напротив друга в узком коридоре, ведущем к раздевалкам. Илья был в своей красной толстовке, сияющий, красивый, уверенный в себе. Пётр — бледный, с тёмными кругами под глазами, в мокрой от пота футболке. — Это ты сделал, — сказал Пётр. Это был не вопрос. Это была констатация факта. Илья удивлённо поднял брови. — Что сделал? Освятил лёд конфетти? — он обернулся к друзьям. — Did you guys hear that? The saint thinks that I had something to do with the decoration of the skating rink. Wow, how suspicious we are. Он снова посмотрел на Петра, и в его голубых глазах не было ни капли сожаления. Только холодное, расчётливое веселье. — Слушай, Святой, — сказал Илья, понижая голос. — Ты здесь никому не нужен. Ты портишь нам всю малину. У нас тут своя тусовка, свои правила. А ты ходишь, как мученик, глазами хлопаешь, библию свою носишь. Думаешь, это круто? Думаешь, Раф на это поведётся и сделает из тебя звезду? Он шагнул ближе, и Пётр ощутил запах его парфюма — резкий, дорогой. — Не будет из тебя звезды, — прошептал Илья почти ласково. — Здесь только одна звезда. Я. А ты так и останешься Святым из России, о котором никто никогда не узнает. Если, конечно, не сломаешься раньше. Он отступил на шаг, улыбнулся своей ослепительной, голливудской улыбкой и, развернувшись, пошёл дальше. Его свита потянулась за ним. Кто-то из парней, проходя мимо, толкнул Петра плечом, вынуждая его прижаться к стене. Пётр остался стоять в коридоре. Он смотрел им вслед, на красную толстовку Ильи, которая маячила в конце коридора, словно победный красный флаг. В ушах звенело. В груди горело. Он никогда в жизни не испытывал такой ненависти. Не к Илье. К себе. За свою слабость. За своё терпение. За то, что не может дать сдачи, не может ответить, не может защититься. «Подставь другую щёку» — это было так легко говорить, когда щёки никто не бил. А когда били... когда били каждый день, каждый час, каждую минуту... Он закрыл глаза и прислонился затылком к холодной стене. «Господи, дай мне сил», — подумал он. — «Не отвечать. Не озлобиться. Не стать таким, как они». Где-то в глубине души маленький, злой голосок прошептал: «А может, стать? Может, так легче?» Пётр открыл глаза и пошёл в раздевалку. Ему нужно было переодеться и уйти. Уйти отсюда, из этого места, где даже воздух, казалось, был пропитан насмешкой и презрением. Но он знал, что завтра вернётся. Потому что другого пути у него не было.

***

В ту ночь он не мог уснуть. Лежал в своей комнате, смотрел в потолок и слушал, как за окном снова начинается дождь. Капли барабанили по стеклу, стекали вниз мутными ручьями, и Пётр думал о том, что его жизнь сейчас похожа на это стекло — по ней тоже текли грязные потоки, искажая всё, что было за ним, делая мир размытым и нечётким. Он вспомнил лицо Ильи. Его улыбку. Его глаза. В них не было злобы в чистом виде. В них было что-то другое. Что-то, чего Пётр не мог понять. Желание утвердиться? Страх потерять своё место под солнцем? Простая жестокость, свойственная красивым и успешным людям, которые никогда не знали отказа? «Только одна звезда», — сказал Илья. Пётр перевернулся на бок и закрыл глаза. Он не хотел быть звездой. Он просто хотел кататься. Хотел делать своё дело так, как умел. Хотел, чтобы его оставили в покое. Но его не оставляли. И с каждым днём становилось только хуже.