Red flag

***

Решение пришло само собой. Не как озарение, не как логический вывод — просто однажды утром Илья проснулся и понял: он больше не будет с этим бороться. Он не будет ничего чувствовать. Он просто выключит всё. Как рубильник. Он не может изменить то, что происходит у него внутри, но он может контролировать то, что снаружи. Может сделать вид, что ничего не случилось. Может сделать вид, что Петра не существует. Лёгкий способ. Проверенный. Илья Малинин всегда так делал, когда что-то или кто-то становился проблемой — он просто переставал это замечать. Игнорировать — не значит проиграть. Игнорировать — значит сделать врага пустым местом. Только вот Пётр никогда не был врагом. Но Илья запретил себе об этом думать.

***

Первая неделя прошла на удивление гладко. Илья составил для себя чёткий план. Он приходил на каток в то время, когда Пётр точно не тренировался. Если они оказывались в одном помещении, он отворачивался. Не смотрел. Не замечал. В раздевалке он переодевался максимально быстро и уходил до того, как Пётр появлялся. Это было легко. Это было просто. Это работало. Почти. Потому что иногда, совершенно случайно, краем глаза, он всё же видел. Видел, как Пётр входит в здание — с той же тихой, спокойной походкой, с сумкой через плечо, с библией в руке. Видел, как он разминается у борта, как его длинные волосы чуть колышутся от движений. Видел, как он улыбается — редко, но так светло, что хочется закрыть глаза. Илья закрывал. И шёл дальше. Он стал раздражительным. Эмили заметила первой. — Ilya, why are you so angry? — спросила она как-то в раздевалке. — We invited you to hang out yesterday, you didn't even answer. — I was busy, — буркнул Илья, завязывая шнурки. — By what? Everyone's workouts are the same. You go straight home after them. I used to like to hang out. — That was before, but now I'm tired of it. Эмили пожала плечами и отошла. Она не привыкла, чтобы ей грубили. Но Илья был Илья, ему прощалось всё. Кто-то из парней хмыкнул: — Maybe the Saint jinxed him? That's how she looks at him all the time. Илья дёрнулся, как от удара током. — What did you say? — I'm kidding, I'm kidding. Relax. Илья заставил себя улыбнуться. Вымученно, через силу. — I'm relaxed. Он не был расслаблен. Он был напряжён до предела, до звона в ушах, до дрожи в пальцах. И всё из-за одного человека, который даже не смотрел в его сторону.

***

Пётр заметил перемены не сразу. Первые дни он просто наслаждался тишиной. Никто не толкал его в коридорах. Никто не шептал «Святой» за спиной. Никто не занимал его время на льду и не прятал вещи. Это было так непривычно, что поначалу он ждал подвоха. Вдруг это новая игра? Вдруг они просто выжидают, чтобы ударить больнее? Но дни шли, и ничего не менялось. Илья проходил мимо, не глядя. Его друзья, лишившись лидера, тоже как-то поутихли. Иногда кто-то отпускал шутку, но без прежнего яда, скорее по привычке. И даже эти редкие выпады прекратились к концу недели. Пётр не знал, что думать. Он помнил тот вечер в раздевалке. Как Илья распутывал его крестик. Как его пальцы касались волос, шеи. Как он сказал: «Твой прокат был хороший. Очень». А потом — тишина. Илья избегал его. Это было очевидно. Но это было совсем не похоже на прежнюю травлю. В этом не было злости. Только... страх? Пётр не мог понять. Но он не жаловался. Потому что впервые за долгие месяцы он мог просто кататься. Без оглядки. Без страха. Без постоянного ожидания удара. И лёд слушался. Программы получались. Прыжки шли один за другим. Рафаэль хмурился всё меньше и наконец сказал: — Хорошо идёшь, Петя. Очень хорошо. Пётр улыбнулся. Редко, светло, как умел только он. И в этот момент в его сторону с трибуны, откуда-то из тени, смотрели голубые глаза. Смотрели — и сразу отводили взгляд. Но Пётр этого не видел.

***

Вторая неделя стала испытанием. Илья думал, что привыкнет. Что игнорирование войдёт в привычку, станет автоматическим. Что мысли о Пётре исчезнут, если не подпитывать их вниманием. Но они не исчезали. Они становились громче. Потому что теперь, когда он не позволял себе смотреть, его воображение работало за двоих. Он представлял, как Пётр сейчас на льду. Как падают на лицо волосы, когда он делает вращение. Как блестят глаза, когда он заканчивает программу. Как он крестится украдкой, думая, что никто не видит. Илья видел. Даже не глядя. Он стал плохо спать. Просыпался посреди ночи с колотящимся сердцем и именем на губах. Хорошо, что он жил один — никто не слышал этого шёпота. Он перестал есть. Эмили за обедом толкала его в бок: — Why are you chasing a plate? Come on, eat, or you won't have the strength. Илья послушно запихивал в себя еду, не чувствуя вкуса. Рафаэль смотрел на него с растущим беспокойством. После одной из тренировок, когда Илья упал в четвёртый раз, он отозвал его в сторону. — Илья, что происходит? Ты сам не свой. Если что-то случилось, скажи. — Ничего не случилось, — отрезал Илья. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Ты себя не бережёшь. Может, тебе отдохнуть пару дней? — Мне не нужен отдых. Мне нужно работать. Рафаэль вздохнул и отпустил его. Илья ушёл, сжимая кулаки до боли. Он знал, что ему нужно. Не отдых. Не работа. Не еда и не сон. Ему нужно было то, чего он не мог себе позволить.

***

К концу второй недели напряжение достигло предела. Илья чувствовал себя натянутой струной, которая вот-вот лопнет. Любое движение, любой звук, любой намёк на присутствие Петра заставлял его внутренне сжиматься. Он изучил расписание Петра досконально. Знал, в какие часы тот на льду, в какие — в тренажёрке, когда ходит в душ и когда уходит домой. Он строил свой день так, чтобы ни разу не пересечься. И почти всегда получалось. Почти. Тот день ничем не отличался от других. Илья закончил тренировку, быстро принял душ, оделся и уже собрался уходить, когда вспомнил, что оставил на скамейке наушники. Он вернулся в раздевалку, толкнул дверь... И замер. Пётр был там. Он стоял у своего шкафчика, спиной к двери, и, кажется, что-то искал в сумке. Волосы были распущены — видимо, только что из душа. На нём была простая белая футболка, и крестик на шее поблёскивал в свете ламп. Илья застыл на пороге. Войти? Уйти? Подождать? Он выбрал третье — замереть и надеяться, что Пётр его не заметит. Но Пётр, видимо, услышал шаги. Он обернулся. Их взгляды встретились. У Илья перехватило дыхание. Эти зелёные глаза... Господи, эти глаза. — Илья, — сказал Пётр с той же тихой, тёплой интонацией. — Привет. Илья не ответил. Он не мог. Язык прилип к нёбу. Он просто стоял и смотрел. А Пётр... Пётр улыбнулся. Той самой редкой, светлой улыбкой, которая появлялась у него в последние дни. — Как тренировка? — спросил он. И тут Илья понял, что должен уйти. Немедленно. Пока не случилось что-то непоправимое. Он развернулся, схватил с ближайшей скамейки свои наушники (хотя не был уверен, что это его, но было всё равно) и почти выбежал из раздевалки. Он не видел лица Петра в этот момент. Не видел лёгкой тени непонимания, которая скользнула по нему. И хорошо. Потому что если бы увидел, то, наверное, вернулся бы. А возвращаться было нельзя.

***

Вечер того дня Илья провёл, лёжа на диване и глядя в потолок. Он думал. Думал о том, как Пётр улыбнулся ему. Как просто сказал «привет». Как будто ничего не случилось. Как будто Илья не игнорировал его две недели. Как будто между ними не было всей этой боли. Почему он такой? Почему он не злится? Почему он не ненавидит? Илья не находил ответа. Он только чувствовал, как внутри растёт что-то тёмное и тяжёлое. Тоска? Желание? Отчаяние? Всё вместе. Завтра он снова будет игнорировать. Завтра он снова будет делать вид, что Петра не существует. Завтра он снова справится. Надо только дожить до завтра.

***

Следующий день должен был стать обычным. Илья приехал на каток, переоделся, вышел на лёд. Тренировка шла более-менее — он заставил себя сосредоточиться на элементах, на музыке, на чём угодно, лишь бы не думать. После тренировки он, как обычно, быстро пошёл в душ. Раздевалка была пуста — Пётр занимался в это время на льду. Илья облегчённо выдохнул, принял душ, оделся. Всё шло по плану. Он уже собрал сумку и направился к выходу, когда дверь распахнулась. Пётр влетел в раздевалку, запыхавшийся, раскрасневшийся после тренировки. Видимо, забыл что-то. Он нёсся быстро, не глядя по сторонам, и... Врезался прямо в Илью. Это было лёгкое столкновение. Плечо Петра ударилось о грудь Ильи, и Пётр, потеряв равновесие, качнулся назад. Инстинктивно, не думая, Илья протянул руку, чтобы поймать его. И поймал. Его пальцы сомкнулись на предплечье Петра. Тёплая, влажная после душа кожа. Мышцы под рукой. Пульс, бьющийся где-то под большим пальцем. Время остановилось. Пётр замер, глядя на него снизу вверх. Зелёные глаза — огромные, удивлённые, но не испуганные. В них было что-то другое. Что-то, что Илья боялся увидеть. Ожидание. И всё, что Илья так старательно подавлял две недели, все чувства, все мысли, все желания, которые он закапывал глубоко внутри, — всё это рвануло наружу с такой силой, что у него потемнело в глазах. — Илья? — голос Петра прозвучал тихо, вопросительно. — Ты в порядке? В порядке? Он не был в порядке ни одного чёртова дня с тех пор, как увидел этого человека. — Нет, — выдохнул Илья. Он не отпускал его руку. Не мог. Пальцы словно приросли к тёплой коже. — Я не в порядке, — повторил он. — I'm not okay at all. Пётр смотрел на него, и в его глазах не было страха. Только вопрос. Только это чёртово понимание, от которого Илья сходил с ума. — Что случилось? — спросил Пётр. Что случилось? Ты случился. Илья рванул его на себя. Это не было объятием. Это был захват, отчаянный, почти агрессивный. Он прижал Петра к себе так сильно, что тот охнул. Уткнулся лицом в его мокрые волосы на плечах, вдыхая запах. Тот самый, простой, дешёвый, домашний. — You, — прошептал Илья в его волосы. — You happened. Пётр замер. Его тело напряглось на секунду, а потом... расслабилось. Он не отталкивал. Он не вырывался. Он просто стоял, позволяя Илье сжимать себя в этих безумных объятиях. — Илья, — сказал он тихо. — Я не понимаю. — И не надо, — выдохнул Илья. — Не надо понимать. Simply... просто дай мне минуту. Минуту. Одну минуту побыть рядом. Почувствовать, что он живой. Что он не сходит с ума один. Пётр молчал. Его рука медленно поднялась и легла Илье на спину. Легко, почти невесомо. Просто в знак того, что он здесь. Что он не уйдёт. Илья вздрогнул от этого прикосновения. По телу прошла дрожь. Он отстранился резко, почти грубо. Отпустил Петра, сделал шаг назад. Два. Три. Смотрел на него, тяжело дыша. Пётр стоял, прислонившись спиной к шкафчикам, и смотрел на Илью всё тем же взглядом — тихим, спокойным, тёплым. И в этом взгляде не было осуждения. — Прости, — выдохнул Илья. — I'm sorry, I shouldn't have... Он не договорил. Схватил сумку и выбежал из раздевалки, как в тот раз. Как всегда. Но на этот раз за ним не гнались. Пётр остался стоять, прижимая руку к тому месту, где только что были пальцы Ильи, и глядя на закрывшуюся дверь. — Илья, — прошептал он одними губами. — Что с тобой происходит? Ответа не было. Но где-то глубоко внутри, там, где жила его вера, зародилась смутная, почти невозможная догадка. Он отогнал её. Потому что думать об этом было страшно. И пошёл собирать вещи.

***

А Илья сидел в машине на парковке и трясся. Он только что обнимал его. Только что прижимал к себе. Чувствовал его тепло, его запах, его близость. И это было лучшее, что случалось с ним за последние две недели. И самое страшное. Потому что назад дороги не было. Теперь он знал точно. Он пропал.