Red flag

***

Илья не помнил, как доехал до дома. Он просто вдруг обнаружил себя сидящим в машине на подземной парковке своего элитного комплекса в Лейк-Эрроухеде. Двигатель заглушён, ключи всё ещё в замке зажигания, а сам он сжимает руль так, что побелели костяшки. Сколько он здесь сидит? Минуту? Час? Илья посмотрел на часы. Одиннадцать часов. Он выехал с катка около девяти. Значит, просидел на парковке у катка почти полтора часа, тупо глядя в темноту, а потом ещё полчаса ехал те двадцать минут, которые обычно занимала дорога. Он вышел из машины. Ноги были ватными. Лифт, коридор с мягким ковролином, дверь с кодовым замком — всё это происходило как в тумане. Квартира встретила его темнотой и тишиной. Илья не стал включать свет. Он прошёл в гостиную, рухнул в кресло у панорамного окна и уставился на горы, подсвеченные луной. Мысли не останавливались. Они кружились, как бешеные, натыкаясь друг на друга, разбиваясь и снова собираясь в какой-то чудовищный водоворот. Пётр на льду. Белый костюм, распущенные волосы, слёзы на щеках. Этот взгляд, направленный прямо на него. В самую душу. Пётр в раздевалке. Мокрые волосы, беспомощное выражение лица, тонкая цепочка, запутавшаяся в прядях. Тёплая кожа под пальцами. Пульс, бьющийся где-то под самой кожей. «Спасибо, Илья». Илья закрыл глаза. — What's it? — спросил он вслух. — What the fuck is this? Голос прозвучал хрипло, чуждо. Он не узнавал сам себя. Он провёл рукой по лицу. Ладони всё ещё пахли тем шампунем. Простым, дешёвым, чужим. Илья отдёрнул руку, как будто обжёгся. Надо было встать. Пойти в душ. Лечь спать. Утром тренировка. Жизнь продолжается. Он не сдвинулся с места. В голове всплывали другие картинки. Как Пётр в первый день вышел на лёд — тихий, незаметный, но с таким достоинством во взгляде, что это сразу зацепило. Как он молчал под градом насмешек. Как падал и вставал, падал и вставал. Как крестился перед каждым выходом на лёд, думая, что никто не видит. Как смотрел на Илью тем утром, когда они говорили на пустом катке. «Ты одинокий, Илья. Очень одинокий». Как он это понял? Откуда он, чёрт возьми, это взял? Илья вскочил с кресла и начал ходить по комнате. Туда-сюда, туда-сюда. Ковёр глушил шаги, но внутри всё кричало. Он вспомнил, как стоял за спиной Петра, распутывая этот дурацкий крестик. Как его пальцы касались мокрых волос, шеи, ключиц. Как хотелось... как хотелось... Стоп. Что значит «хотелось»? Илья замер посреди комнаты. Хотелось чего? Он не мог ответить на этот вопрос. Не мог, потому что ответ пугал его до чёртиков. Он снова сел, на этот раз на диван, уронил голову в ладони. Дышал глубоко, как учил психолог, когда он приходил к нему после Олимпиады справляться с давлением. Раз-два-три-четыре. Вдох. Раз-два-три-четыре. Выдох. Не помогало. Мысли лезли, как тараканы. Как Пётр улыбнулся ему сегодня. Той тихой, светлой улыбкой, в которой не было ни капли обиды за всё, что Илья сделал. Как будто Илья имел право на прощение просто потому, что помог распутать цепочку. Господи, цепочка. Крестик. Он прикасался к его крестику. Илья резко выпрямился. — No, — сказал он громко. — No. No. NO! Он вскочил, подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За ним, внизу, спал Лейк-Эрроухед. Там, на другом конце города, в дешёвом номере, сейчас спал Пётр. Может быть, молился перед сном. Может быть, читал свою дурацкую библию. Может быть, думал о нём? — Shut up, — прошептал Илья стеклу. – Shut up, shut up, shut up. Но мысли не затыкались. Они текли дальше, вязкие, липкие, невыносимые. О том, как красиво Пётр двигался на льду. О том, как его глаза горели, когда он смотрел на Илью через разделяющее их пространство. О том, какие у него мягкие волосы и тёплая кожа. О том, что Илья хочет снова прикоснуться к нему. Илья отшатнулся от окна, как будто стекло ударило током. — What? — выдохнул он. — What are you talking about? Он говорил с собой, с голосом в голове, который становился всё громче. Хочешь. Хочешь снова прикоснуться. Хочешь снова увидеть. Хочешь, чтобы он смотрел на тебя так, как смотрел сегодня — без страха, без ненависти, просто... видел тебя. Илья зажмурился, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — No, — сказал он сквозь зубы. — No. That's not it. This... it's simple... pity. Yes. Pity. He's so pathetic, so defenseless, and I just..... Он не верил сам себе. Жалость? К Пётру? К человеку, который выдерживал его травлю месяцами и не сломался? К человеку, который вставал после каждого падения и шёл дальше? К человеку, который молился за него, Илью, перед чемпионатом мира? Какой же он жалкий, если сильнее всех, кого Илья знал? Илья открыл глаза. В комнате было темно, только лунный свет падал на пол бледными квадратами. Он снова сел, на этот раз на пол, прислонившись спиной к дивану. Мысли потекли медленнее. Без истерики. Без паники. Просто факты. Он думает о Пётре постоянно. С того самого утра, когда они говорили на пустом катке, Илья не может выкинуть его из головы. Он следит за ним глазами на тренировках. Ловит себя на том, что ищет его взглядом в толпе. Злится, когда его друзья слишком жестоки с ним. Радуется, когда Пётр улыбается — даже если улыбка эта не ему. Сегодня он не ушёл после своего проката. Остался смотреть на Петра. Потому что хотел увидеть. Потому что не мог уйти. Сегодня он помог ему. Не потому что надо было, а потому что... потому что не мог не помочь. Потому что видеть его беспомощным было невыносимо. Сегодня он сделал ему комплимент. Илья Малинин, который никого никогда не хвалил, потому что считал всех ниже себя, сказал какому-то русскому ноунейму, что его прокат был хорошим. Очень хорошим. Он вспомнил, как Пётр улыбнулся на эти слова. Тихо. Светло. Как будто Илья подарил ему весь мир. А ведь Илья ничего ему не дарил. Только забрал. Забрал покой, забрал уверенность, забрал чувство безопасности. И после всего этого Пётр улыбался ему так, будто Илья был... был... Был для него светом. Илья замер. Слова песни всплыли в памяти, и теперь они звучали по-другому. «Я для тебя останусь светом». Пётр пел это не просто так. Он правда хотел быть для кого-то светом. Для всех. Для мира. Для Бога. Для Ильи. Для Ильи. Осознание обрушилось на него, как стена воды. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет... Но было поздно. Мысль уже оформилась, встала перед ним во весь рост, и от неё нельзя было отмахнуться. Он не просто думает о Пётре. Он не просто замечает его. Он не просто хочет прикоснуться. Он... Илья вскочил на ноги. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами поплыло. — No! — закричал он в пустоту. — No, damn it! Он схватил с журнального столика первую попавшуюся вещь — дорогую хрустальную пепельницу, которую никогда не использовал, — и со всей силы швырнул её в стену. Грохот разнёсся по квартире. Осколки брызнули во все стороны. Илья не остановился. Он подошёл к стеллажу с наградами. Кубки, медали, памятные статуэтки — всё, что он завоевал за годы карьеры. Схватил одну из статуэток — приз за победу на чемпионате мира два года назад — и с силой швырнул в тот же угол. Ещё грохот. Ещё осколки. — How dare you? — кричал он, обращаясь неизвестно к кому. — How dare you get inside my head?! Следующей полетела ваза. Дорогая, дизайнерская, подарок спонсоров. Вдребезги. Илья метался по комнате, хватая всё подряд и швыряя в стены. Книги, рамки с фотографиями, пульты, подушки — всё летело в хаотичном танце разрушения. — I'm not like that! — орал он, сбрасывая на пол стопку журналов со своим лицом на обложке. — I'm not like that, do you hear?! I don't... I don't... Слова застряли в горле. Он замер посреди комнаты, тяжело дыша, и уставился на результат своей ярости. Пол был усыпан осколками, обрывками бумаги, обломками того, что ещё час назад было его жизнью. — I can not... — прошептал он. — I can't be... such. Он не договорил. Не мог сказать это слово даже самому себе. Потому что если сказать его вслух, оно станет реальным. А реальность была невыносима. Илья опустился на колени прямо среди осколков. Хрусталь впился в кожу, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только одно — пустоту. Огромную, зияющую пустоту внутри, которую ничем нельзя было заполнить. Кроме него. — No, — выдохнул Илья в последний раз, но это было уже не отрицание. Это была мольба. Он сидел на полу в темноте, окружённый обломками своей прежней жизни, и смотрел на свои руки. На те самые руки, которые всего несколько часов назад прикасались к мокрым волосам Петра. К его тёплой коже. К его крестику. И впервые за много лет Илья Малинин, золотой мальчик американского фигурного катания, кумир миллионов, не знал, что делать дальше. Потому что то, что он чувствовал, не лечилось ни победами, ни славой, ни деньгами. Это лечилось только одним. И это «одно» было невозможно.

***

Илья не помнил, как уснул. Он просто обнаружил себя лежащим на диване в гостиной, когда первые лучи зимнего солнца пробились сквозь панорамные окна и упали на лицо. Тело затекло, шея болела от неудобной позы, а в голове было мутно и тяжело, как после сильного похмелья. Он сел. Комната медленно приобретала очертания. И замер. Пол был усыпан осколками. Хрустальная пепельница, разбитая вдребезги. Ваза, подарок спонсоров, — осколки дорогого фарфора перемешались с засохшими цветами. Статуэтка за победу на чемпионате мира лежала на боку, от неё откололся кусок — звезда, которую держал фигурист. Книги валялись раскрытые, страницы мятые. Фотографии в разбитых рамках смотрели на него с пола — его собственное лицо, улыбающееся, счастливое, чужое. Илья смотрел на этот разгром и не мог пошевелиться. Это сделал он? Это он всё разнёс? Из-за чего? Из-за кого? Память медленно возвращалась. Ночь. Пустая квартира. Мысли, которые лезли в голову, как змеи. И одно слово, которое он так и не смог произнести вслух. Он закрыл глаза ладонями. В висках пульсировало. — What's happening to me? — прошептал он в пустоту. Ответа не было. Только солнце неумолимо ползло по стене, приближаясь к его лицу, заставляя жмуриться. Надо было вставать. Надо было собирать осколки. Надо было ехать на тренировку. Жизнь продолжалась, даже если внутри всё развалилось на части. Илья поднялся, чувствуя, как хрустит под ногами стекло. Он не надел тапки — мелкие осколки впивались в ступни, оставляя крошечные порезы. Боль была почти приятной. Физическая, понятная. Не та, что рвала грудь изнутри. Он дошёл до ванной, включил воду в душе и встал под ледяные струи, не дожидаясь, пока она нагреется. Холод обжёг кожу, перехватил дыхание. Илья стоял, прижавшись лбом к кафельной стене, и позволял воде стекать по спине. Мысли не уходили. Они просто сменили тон. Теперь они не кричали, не бились в истерике. Они шептали. Вкрадчиво, настойчиво, невыносимо. Ты думаешь о нём. — shut up. Ты не можешь перестать думать о нём. — Shut up. Ты хочешь его. — SHUT UP! Илья ударил кулаком по стене. Кафель дрогнул, но выдержал. Костяшки тут же запульсировали болью. Он посмотрел на руку — кожа содрана, выступает кровь. Хорошо. Больно. Правильно. Он простоял под душем почти полчаса, пока вода не перестала быть ледяной и не стала просто холодной. Потом вышел, наскоро вытерся и побрился, стараясь не смотреть в зеркало. Но зеркало было везде. В ванной, в прихожей, в спальне. И везде его встречало отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами, с затравленным выражением лица. Илья смотрел на себя и не узнавал. Куда делся тот самоуверенный красавчик, который ещё вчера утром выходил на лёд под аплодисменты? Который знал себе цену и ни в ком не нуждался? Который был королём этого маленького мира? Его не было. Осталась только пустая оболочка и боль.

***

Тренировка была в десять. Илья приехал на каток за полчаса. Он надеялся, что Пётр будет на своей утренней тренировке, что они не столкнутся, что он сможет спрятаться за привычной рутиной и хотя бы на пару часов забыть. Но судьба, как всегда, решила иначе. Когда Илья вошёл в раздевалку, Пётр был там. Он сидел на скамейке, уже переодетый, и читал свою библию. Увидев Илью, он поднял голову, и на его лице появилось то самое выражение — тихое, спокойное, тёплое. — Доброе утро, Илья, — сказал он просто. Илья замер в дверях. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом понеслось вскачь. Он выглядел... Господи, как он выглядел. Волосы снова были стянуты в хвост, но несколько выбившихся прядей падали на лицо. На нём была простая серая футболка, и крестик на шее поблёскивал в свете ламп. Глаза зелёные, ясные, без тени обиды или злости. Илья хотел сказать что-нибудь язвительное. Хотел рявкнуть, чтобы он убирался, чтобы не смотрел на него так, чтобы оставил его в покое. Вместо этого он просто кивнул и прошёл к своему шкафчику, стараясь держаться как можно дальше. Он чувствовал взгляд Петра на своей спине. Физически чувствовал, как эти зелёные глаза прожигают его лопатки. Руки дрожали, когда он расшнуровывал ботинки. — Ты в порядке? — спросил Пётр тихо. Илья дёрнулся, как от удара. — В полном, — отрезал он, не оборачиваясь. — А с чего мне не быть в порядке? — Ты какой-то... — Пётр запнулся, подбирая слово. — Напряжённый. Илья резко обернулся. — Я напряжённый? — выплюнул он. — Are you following me or something? Aren't you getting enough prayers, so you decided to watch people? Он ожидал, что Пётр обидится. Отведёт взгляд. Замкнётся в себе, как делал всегда. Но Пётр просто смотрел на него. Всё тем же спокойным, тёплым взглядом. — Прости, — сказал он. — Я не хотел тебя задеть. И отвернулся к своей книге. Илья стоял, сжимая в руках ботинок, и чувствовал, как внутри закипает что-то чудовищное. Смесь злости, стыда и ещё чего-то, чему не было названия. Он хотел, чтобы Пётр огрызнулся. Чтобы дал повод ненавидеть его по-настоящему. Чтобы разозлился, накричал, ударил даже — что угодно, лишь бы разрушить этот дурацкий образ святого, который всё прощает и всех понимает. Но Пётр не давал повода. Он просто был. Был здесь, рядом, и от этого у Ильи разрывалось сердце. — damn, — выдохнул Илья и вышел из раздевалки, даже не закончив переодеваться. Он просидел в коридоре на скамейке несколько минут, пытаясь успокоиться. Ладони вспотели, сердце колотилось. Что с ним происходит? Почему этот человек действует на него как красная тряпка на быка? Он знал ответ. Знал, но не мог принять.

***

Тренировка прошла ужасно. Илья падал с прыжков, которые делал с закрытыми глазами с двенадцати лет. Сбивался с дорожек. Путал элементы. Рафаэль смотрел на него с растущим беспокойством. — Илья, что с тобой? — спросил он после третьего падения с четверного тулупа. — Ты не выспался? Заболел? — Всё нормально, — отрезал Илья, стирая пот со лба. — Просто день не мой. — Твой день или не твой, а через месяц Гран-при, — жёстко сказал Рафаэль. — Соберись. Илья кивнул, но собраться не получалось. Потому что Пётр был на катке. Он тренировался на другом конце арены, но Илья чувствовал его присутствие каждой клеткой кожи. Видел краем глаза его фигуру в чёрном, его длинные волосы, его плавные движения. Слышал свист его коньков на льду. И ничего не мог с этим поделать. В какой-то момент их дорожки пересеклись. Пётр делал заход на прыжок, Илья вылетел из пируэта — и они оказались рядом, в полуметре друг от друга. На секунду время остановилось. Илья смотрел в зелёные глаза, и в них было всё — понимание, принятие, прощение. И что-то ещё. Что-то, от чего у Ильи перехватило дыхание. Тепло. Пётр не отводил взгляд. Он просто смотрел на Илью, и в этом взгляде не было ни вызова, ни страха, ни ненависти. Только... только человеческое тепло. А потом Пётр улыбнулся. Чуть-чуть, одними уголками губ, но улыбнулся. И поехал дальше. Илья остался стоять, как вкопанный. — Ты чего замер? — крикнул Рафаэль с трибуны. — Работай! Илья заставил себя двигаться. Но внутри всё кричало.

***

После тренировки он сбежал. Не раздеваясь, не принимая душ, просто схватил сумку и вылетел из раздевалки, пока Пётр ещё был на льду. Он не мог снова оказаться с ним рядом. Не сейчас. Не после того, как понял. Он гнал машину по горным серпантинам, не чувствуя скорости. Музыка орала так, что закладывало уши, но даже она не заглушала голос в голове. Ты хочешь его. — No. Ты хочешь прикасаться к нему. Смотреть на него. Быть с ним. — shut up. Ты влюбился, Илья. Ты, золотой мальчик, кумир миллионов, влюбился в мужика. В русского. В святого. В того, кого травил. — SHUT UP! — заорал Илья, ударяя по рулю. Машина вильнула, и он едва успел выровнять её, чтобы не улететь в кювет. Он съехал на обочину, заглушил двигатель и уронил голову на руль. В груди разливалась такая боль, какой он не испытывал никогда в жизни. Даже когда проигрывал. Даже когда ссорился с мамой. Даже когда впервые понял, что слава имеет обратную сторону. Эта боль была другой. Она выворачивала наизнанку, лишала воздуха, делала его беспомощным и слабым. Он поднял голову и посмотрел в зеркало заднего вида. Оттуда на него смотрели чужие глаза. Глаза человека, который только что осознал нечто ужасное. — I can not, — прошептал он своему отражению. — Я не могу быть таким. Это неправильно. Это... это wrong. Он же Святой, он в бога верит, он... он никогда... а я... Слова путались, мысли разбегались. Он вспомнил, как в детстве мама водила их один раз в церковь. Он запомнил запах ладана, золотые оклады икон, строгие лица святых. Помнил, как батюшка говорил о грехе, о том, что мужчина должен любить женщину, что семья — это святое. Он не был религиозен. Не верил по-настоящему. Но эти картинки въелись в подкорку, и сейчас они всплыли, отравляя всё. Что бы сказал батюшка, если бы узнал? Что бы сказала мама? Что бы сказали его друзья, его фанаты, его спонсоры? «Илья Малинин — гей». Он представил заголовки в прессе. Представил, как Эмили и остальные отворачиваются от него. Представил, как Рафаэль смотрит с сожалением. Как его имя становится грязным, приправленным шёпотом и насмешками. А потом представил Петра. Петра, который смотрит на него своими зелёными глазами. Петра, который улыбается ему, несмотря ни на что. Петра, который молится за него по ночам. Илья застонал в голос. Звук вырвался из груди, глухой и страшный, похожий на вой раненого зверя. — For what? — спросил он у пустоты. — Why did you send me this? I don't want. I didn't ask for it... Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что правда была слишком очевидной. Он хотел. Хотел этого с того самого момента, как увидел Петра на льду в первый день. Просто не понимал. Просто не признавался себе. Просто заливал злостью и издевательствами то, что не мог контролировать. А теперь контроль был потерян. Илья завёл машину и поехал домой. Ему нужно было спрятаться. Закрыться в четырёх стенах и никого не видеть. Особенно его.

***

Вечер тянулся бесконечно. Илья сидел в темноте, среди осколков, которые так и не убрал, и смотрел на пустую стену. Телефон разрывался — Эмили звала тусоваться, Рафаэль писал про завтрашнюю тренировку, мама прислала голосовое сообщение, которое он не стал слушать. Всё это было неважно. Важно было только одно. Пётр. Он прокручивал в голове каждую их встречу. Каждый взгляд. Каждое слово. Как Пётр молчал под его насмешками. Как падал и вставал. Как крестился перед выходом на лёд. Как сказал «ты одинокий, Илья» тем утром на пустом катке. Как плакал во время проката. Как улыбнулся ему сегодня в раздевалке. Илья закрыл глаза и позволил себе вспомнить, как стоял за спиной Петра, распутывая крестик. Как пахли его волосы. Какая тёплая была кожа. Как хотелось провести пальцами выше, по шее, по щеке, по губам... Он резко открыл глаза и со всей силы ударил кулаком по дивану. — Прекрати, — приказал он себе. — Прекрати думать об этом. Прекрати хотеть этого. Это неправильно. Это отвратительно. You're not like that. Но кто-то внутри, очень тихо, очень спокойно, спросил: А какой ты, Илья? Он не знал. Всю свою жизнь он думал, что знает себя. Он — чемпион. Он — звезда. Он — тот, кого все любят и боятся. Он — центр вселенной. А теперь оказалось, что он просто мальчишка, который сидит в темноте среди осколков своей красивой жизни и сходит с ума от того, что не может перестать думать о человеке, которого сам же и мучил. — I hate you, — прошептал он в пустоту. — I hate you for what you did to me. Он знал, что это ложь. Он не ненавидел Петра. Он ненавидел себя. За то, что не может контролировать свои чувства. За то, что слабый. За то, что боится. Боится себя. Боится правды. Боится того, что будет, если он перестанет бороться. Илья встал, подошёл к окну. Горы спали под луной. Где-то там, в маленькой комнате, спал Пётр. Может быть, молился перед сном. Может быть, думал о нём. — Прости меня, — прошептал Илья стеклу. — Прости меня за всё. Он не знал, к кому обращается. К Пётру? К семье? К самому себе? Но слова вырвались, и назад их было не вернуть. Как и всё остальное.